©"Заметки по еврейской истории"
февраль  2012 года

Вильям Баткин

«Средь Иудейских гор, точнее – в глубине…»

Предисловие и публикация Леи Алон

Свою первую израильскую книгу стихов Вильям Баткин назвал «Неприкаянный мир». Она вышла вскоре после его репатриации – в 1997 году. Не многим знаком портрет автора, который открывает книгу. Его запомнили другим. И тот другой, с длинной хорошо посеребрённой бородой, в своей неизменной кепке отражал те внутренние перемены, которые с годами произошли в нём.

 

«Неприкаянный мир» – мир души неспокойной, ищущей себя. Не случайно, бóльшая часть стихов, вошедших в книгу, написана вскоре после репатриации, когда так непросто в этом неведомом для твоей души мире найти свою истину, свою дорогу…

Средь Иудейских гор, точнее – в глубине…

Это не только та глубина, на которую возносят горы, другая – духовная, которая дарит второе дыхание и силу преодолеть высоту.

Изменить – судьбу или дорогу –

старости порой не по плечу.

Забреду в субботу в синагогу,

тихо постою и помолчу.

 

Уяснить настойчиво пытаюсь,

чем же мне загадочно милы,

бережно обёрнутые в талес,

кровные собратия мои?

 Неприкаянный мир» – книга сонетов. В. Баткин – лирик, и форма сонета близка ему. И в любви к своей земле, и в любви к женщине, и во взгляде на себя самого он беспредельно искренен.

И в этом красота и сила его поэзии…

***

Вильям Баткин

Холодное лето

***

Уже на рассвете тяну никотин натощак.

Я с вечера сыт новостями лихими по горло.

Холодное лето в сплошных неуемных дождях,

как будто на нас отыграться решила погода.

 

Раскис под ногами густой, как смола, чернозем,

полоска асфальта под тяжестью лужи просела,

и чудится небо расчерченным вкось чертежом,

где ни миллиметра – надежды, удачи, просвета.

 

Однако однажды – а дождь еще дó ночи лил –

дохнуло с проспекта дурманом веснушчатых лип,

и мне улыбнулась в трамвайной толпе молодица.

 

И нету сомнений – прекрасен, надежен и мил –

холодный, как лето, весь наш неприкаянный мир,

но если ему втихомолку и тайно молиться.

 

***

На излете расплесканной осени,

когда клен негодует в огне,

словно камень, заброшенный в озеро,

ты круги закружила во мне.

 

Растревожен внезапными взрывами

или пламенем алым палим,

хорошо, если выкричу рифмами

свою боль, свой извечный порыв.

 

Только чаще – в печали, в отчаянье,

околдованный допьяна чарами,

вновь следы я целую твои,

 

и корежит меня, как от хворости,

от немилости, от безысходности,

от моей безответной любви.

 

***

Я мечусь, как челнок, по печальной земле:

где-то теплятся стройки, сокрывшись от рынка,

копошатся старухи в дерьме и золе,

ошалев от обид и оглохнув от крика.

 

От разборок чеченских пирует погост,

и измаялась в майском бездождье округа,

и небритый старик расхрабрился: погодь,

сигаретки одолжь – для меня и для друга.

 

И слова растянув, словно соло на бис,

на перроне крестьянка рекла: не боись,

перемелется – будет добро и порядок,

 

только ты непременно то время дождись...

А однажды в ночи прошумели дожди,

и склонилась страна над цветением грядок.

 

***

Июньский крупный пух

с разлапых тополей,

как будто санный путь

вновь лег среди полей,

 

но солнечная явь

и сочная трава

твердят, что я не прав

и только ты права,

 

что не приемлешь, нет,

наивный мой сонет

и аллегорий взрыв, –

 

лишь рифмами храним,

обязан втайне им,

что для чего-то жив

 

***

Приблудный пес на люке теплотрассы –

комочек мокрый посреди зимы, –

мой пуховик возьми себе взаймы

иль он тебе не приглянулся разве?

 

Напяль мою уютную ушанку,

махровый свитер живо натяни,

я мог бы одолжить тебе штаны,

да мне без них не двинуться ни шагу.

 

Как мил ты в облачении моем!

А хочешь, псина, судьбами махнем?

Не глядя, что завистников без счета,

 

тебе напасти я отдам свои –

собачью жизнь без милостей любви...

И гаркнул пес в ответ: – Какого черта?!

 

***

Нагрянула пора каштанов:

пьянящий памятный пейзаж,

когда, как парубки в кафтанах,

они по Харькову спешат.

 

А белое свечей свеченье

сквозь арки парковых аллей

оставлено на попеченье

души встревоженной моей.

 

Ей, Господи, чего же надо?

Тоски скукоженную наледь,

не ровен час, впрок не хранить,

 

сберечь от сглаза и от ветра

чудаческий комочек света –

единственной надежды нить.

 

***

Сто тысяч тайн в себе таит сонет –

как Пушкин, мудр, как Лермонтов, печален,

и, словно электрон, неисчерпаем

до звезд нездешних, до горячих недр.

 

Сквозь оболочку прочного ядра

мы проникаем в каверзы материи

так, как в сонета строгие модели

проверенные веком мастера.

 

Сонет вместил. Вселенную, как миг,

и оттого его настрой неробкий мил,

и слава оттого с лихвой вскормила,

 

что даже раньше Бора и Ландау

предугадал он в давние года

загадочную душу микромира.

 

***

Грибная прихотливая пора:

дни, как утята, к осени мостятся,

и, словно рифмы в острие пера,

под хвоей хороводятся маслята.

 

По щедрым росам с зябкого утра

не надоест мне по лесу мотаться,

чья тайнопись талантливо хитра

под простыней пружинистой, мохнатой.

 

Как будто злой, неотвратимый рок,

я разгребаю хрупкий бугорок,

я раздвигаю скрытые границы,

 

дыханье затаив и не спеша,

я бережным движением ножа

добычу извлекаю из грибницы.

 

***

Харьковской хоральной синагоге

Жив мой народ – избранник и изгой,–

жив, вопреки погромам и наветам,

рожден еврейской мамой, я, как гой,

язык мне, словно клинопись, неведом.

 

Не оттого ль в беспамятстве, как дым,

в веках не канул тот народ, с которым

и я похоже, грешником седыми

спешу к Творцу тропой познанья Торы?

 

В моей душе, в сплетенье хромосом

жив Моисей… А мудрый СМоломон

по скупости ей завещал немного.

 

Но мне до боли и до слёз мила

родная горемычная земля,

где нынче вновь восстала синагога.

 

***

Как руки, на морозе, на ветру

озябли рифмы зимнего сонета.

Негодованье ваше навлеку

напоминаньем дерзкого совета:

 

при всех печалях, о поре любой,

в усладе жизни или в беспросвете

не отвергайте тайную любовь,

прошу покорно: ей одной поверьте.

 

Она ко мне пробилась, словно луч

сквозь изморозь окна... Нежданно лют

сковал округу каверзный декабрь,

 

несносным на исходе становясь,

меня лишая прав голубить вас,

и целовать, и, как юнцу, дикарить.

 

***

Глаза любимой, словно два огня, –

двух молний быстротечное свеченье,

где, как на перепутье, на скрещенье

ты высветила дочиста меня.

 

Глаза любимой, словно два костра, –

хохочущее, пляшущее пламя, –

за наш роман нешуточная плата

мне душу продирает до нутра.

 

Глаза любимой – добрый, мягкий взор,

тишайший всплеск и глубина озер, –

пока объятья нежат нас ночами.

 

Глаза моей любимой поутру –

как свечи, молча гаснут на ветру

и полнятся нетающей печалью.

 

Иерусалимские сонеты

 

***

Средь Иудейских гор, точнее – в глубине,

на поселеньях, вознесенных в скалах, –

со всей семьей, с ее баульным скарбом,

случилось чудом очутиться мне.

 

Но это взгляд, даруемый извне, –

друзья в заботах праздно зубы скалят, –

как, мол, живешь под черепичным скатом,

вблизи арабов, на своей гине*?

 

Не из легенд, не из избитых сказок –

надел мой свыше издревле подсказан

в нетающей святой голубизне.

 

Здесь свиток Торы бережливо скатан

и свет свечей чарует по Шаббатам –

средь Иудейских гор, точнее – в глубине.

 

***

Изменить – судьбу или дорогу –

старости порой не по плечу.

Забреду в субботу в синагогу,

тихо постою и помолчу.

 

Уяснить настойчиво пытаюсь,

чем же мне загадочно милы,

бережно обернутые в талес,

кровные собратия мои?

 

Горбоносы, смуглы, бородаты,

молятся хабадские ребята,

веруют, что слышит их Святой...

 

Выхожу – бочком да и в печали,

прожитая жизнь, что за плечами,

чудится мне зряшной и пустой.

 

***

Я говорю себе: Евреем будь

под нежным небом, негасимо синим, –

ужели мы с тобою не осилим

лишь два десятка наших древних букв?

 

Они тверды, как вымоченный бук,

и угловаты строгостью красивой,

они – народа родословный символ,

не сломленный в огне кровавых бурь.

 

Характер их упрямый – не забудь, –

они в галуте сотворяли бунт,

а милости – ив гетто не просили.

 

Толчками сердца, уголками губ

я выдыхаю храбро рокот букв

и, как молитву, я шепчу: Простите...

 

***

Как мне постичь величие молитвы,

ее простой, продуманный обряд,

ее настрой – магический, магнитный,

в котором души пламенно парят,

 

когда едины, но и многолики,

как шаль, набросив праведный наряд,

в печали шепчут чудные молитвы

и со Всевышним в страхе говорят:

 

и старый грешник, и раввин маститый,

и статные солдатики – мальчишки,

которым завтра – в бой или в наряд.

 

Я повторю со всеми слог молитвы,

но их настрой – магический, магнитный

на склоне лет постигну я навряд.

 

***

Я просыпаюсь раньше муэдзина.

Лишь выдохлась, как спирт, ночная мгла,

а на гине, в каньоне, по низине,

Барух-А-Шем, роса, как дождь, легла.

 

Согрелись горы: красный фон – на синем,

и ранних красок странная игра.

Кем был я прежде? Где меня носило?

Как без меня здесь жить Земля могла?

 

А я как мог? В надеждах на взаимность

ее вбираю жадно, ненасытно.

Боль прошивает душу, как игла.

 

А те края, что век меня растили?

Что пишут нынче дрýги из России?

Жива ли озимь? Как у них дела?

 

***

Из тысяч однокровников моих,

мир озаривших душами своими,

благодаря усердью их молитв

лишь я один с семьей в Ерусалиме.

 

Зной вавилонский их огнем смолил,

в степях Поволжья обжигали зимы,

но повторяли наш родной мотив:

«...в отстроенном святом Ерусалиме...»

 

Но мне – за что? За что дарован мне?

Прижмусь в слезах к разрушенной стене,

что сбереглась, как чудо, после Храма.

 

Рожден еврейской мамой, был я гой...

Здесь я шепчу с любовью и тоской:

– Благословенна твоя память, мама...

 

***

Кто этот старый ропщущий еврей

в кипе округлой – да из черной ткани –

над сивым чубом, некогда шикарным,

и взглядом скорбным – вдруг – из-под бровей?

 

Из прошлых прочих проб или ролей

на долгой ниве вековых исканий

лишь здешний лик – не скроется, не канет

в достойной достоверности своей.

 

У Храмовой – у Западной – стены,

у Котеля, где все пред Ним равны,

где Неба глубь до срока вместо свода,

 

я, сокровенных мыслей не тая,

спрошу себя: – Ужели это я?

И выдохну с улыбкой робкой: – Вот я...

 


 

* Приусадебный участок земли (ивр.)

 


К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:0
Всего посещений: 980




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2012/Zametki/Nomer2/Batkin1.php - to PDF file

Комментарии:

Любовь Гиль
Беэр-Шева, Израиль - at 2012-02-20 06:53:02 EDT
Дорогая Лея! Очень благодарна Вам за эту публикацию. Удачно составленная подборка стихов Вильяма Баткина наилучшим образом передает глубину и своеобразие стиля этого Поэта, Мыслителя, Человека. Все мы понесли невосполнимую потерю, да будет благословенна память о нем.
Л. Гиль

Юлий Герцман
- at 2012-02-19 00:21:54 EDT
Читатели потеряли очень значительного поэта. Спасибо Лее Алон за эту подборку.


Марк Фукс
Израиль, Хайфа - at 2012-02-18 17:47:48 EDT
С большим интересом прочел стихи и маленькое вступление
Л. Алон.
Спасибо.
Особая благодарность за помещенное фото В. Баткина. Следуя подсказке Л. Алон, попытался, сравнивая два портрета, проследить за переменами, произошедшими с поэтом. Как изменение внутреннего мира отражается на внешности! Тема.
М.Ф.