Самсон Кацман

“Встреча с Эренбургом”

 (мысли после просмотра)

 

Имя Ильи Эренбурга, без преувеличения, было хорошо известно в каждой советской семье.

А его “Люди. Годы. Жизнь” стали любимой книгой целого поколения.

Жизнь Эренбурга была наполнена крутыми переломами и смертельным риском, его участием в наиболее драматических событиях той эпохи, знакомством и личной дружбой с выдающимися людьми своего времени. Во многом она была подобна постоянной встрече с опасностью, с выходом на неизвестные виражи судьбы, непрекращающейся разведке боем.

Именно так, “Разведка боем. Встреча с Эренбургом”, как и одноимённый стих самого Эренбурга, назвали свою документальную ленту о нём бостонский кинематографист Мария Герштейн и соавтор сценария, поэт Михаил Герштейн.

Тот факт, что Эренбург выжил в сталинской мясорубке, его достаточно своеобразные не до конца прояснённые отношения с властью настроили определённую часть интеллигенции против Эренбурга. По словам Михаила и Марии, “Разведкой боем” они в какой-то мере хотели ответить на эти обвинения.

Встреча, по определению, не может быть долгой. Перед создателями ленты стояла непростая задача уложить в 50-тиминутном формате ленты и героя и его время. С этой непростой задачей Мария и Михаил успешно справились. Смогли ли  авторы ответить на обвинения в адрес Эренбурга, пусть рассудит зритель.  Гораздо важнее то, что действительно состоялась волнующая, интересная, содержательная и запоминающаяся встреча с Эренбургом.

 

Илья Григорьевич Эренбург, Михаил Беркович, Евгений Беркович. Новый Иерусалим, 1964 год. Из семейного архива Евгения Берковича

 

Среди участников фильма – петербургский историк литературы, посвятивший Эренбургу большую часть своей профессиональной деятельности, Борис Фрезинский

Интерес ко всему, что связано с Эренбургом, составляет “пламенную страсть” Бориса Фрезинского; скрупулёзным собиранием и обработкой фактов, свидетельств современников, писем Ильи Эренбурга Фрезинский занимается уже более пятидесяти лет,с того самого момента, когда в 1952 году, ещё в детстве, прочёл роман Эренбурга  “Буря”. Кроме огромного интереса к личности, творчеству, времени Эренбурга, главной своей целью исследователь считает воссоздание и воспроизведение оригинальных эренбурговских текстов. Именно Борису Фрезинскому мы обязаны тем, что издание “ЛГЖ” 1990  года дошло до нас в восстановленном виде, наиболее точно соответствующем первоначальному эренбурговскому замыслу, свободном от цензорских кромсаний и редакторских правок. Дополняют рассказ Фрезинского американский исследователь Эренбурга  Джошуа Рубинштейн, автор замечательной книги “Клубок верностей. Жизнь и судьба Ильи Эренбурга”, поэт Наум Коржавин, которому посчастливилось быть лично знакомым с Эренбургом и участник неформального молодёжного кружка времён оттепели – Гарик Заславский, представляющий в фильме своего рода сторону обвинения.

Эренбург был большой личностью, яркой, талантливой, его жизненный и литературный путь, который он в большой степени выбрал для себя сам, был не всегда однозначен. Оценки людей, как знавших его лично, так и его современников, варьируются в очень широком диапазоне: “Любимец сражающейся армии, а шире – сражающегося народа” (К. Симонов), “...(Я) гордился той изумительной работой, которую ты делал во время войны” (Э. Хэмингуэй  в письму к Эренбургу),”То, что он делал, это не литература, а журналистика. Он всегда был продажен.” ( В. Набоков об Эренбурге), ”Крайне западный фланг сталинизма” ( Давид Самойлов). А вот и такие, и думается, совершенно искренние слова к нему в поздравительной телеграмме Анны Ахматовой на его семидесятилетие: “Строгий мыслитель, зоркий бытописатель, всегда поэт”.

Фильм Герштейнов заставил задуматься о неординарной жизни главного героя.

Судьба Ильи Эренбурга – это судьба ассимилированного еврея, ещё ребёнком вывезенного из окружённого чертой оседлости Киева в Москву, в “большую русскую жизнь”, сознательно воспитанного родителями вне еврейской традиционности. Скорее всего, будь воспитан Эренбург в патриархальном еврейском духе, Эренбурга, которого мы знаем, просто бы не было.

В феврале 1918-го года, на вечере литераторов в московском кафе “Среда”,  Александр Койранский, творчество и имя которого известно ныне лишь узкому кругу литераторов, написал с антисемитским душком виршик, часто цитируемый в воспоминаниях и литературе об Эренбурге:

“Дико воет Эренбург

Одобряет Инбер дичь его

Ни Москва, ни Петербург

Не заменят им Бердичева.”

Противопоставление, обозначенное в этих строчках, не наложило фатального отпечатка на судьбу Эренбурга. Русская и западная культуры всегда были духовным наполнением его жизни. При этом, во всех своих ипостасях, от русского поэта и автора антибольшевистских памфлетов до страстного советского публициста и пропагандиста, Эренбург никогда не останется безучастен к бедам еврейского народа.

Наум Коржавин вспоминает, что как-то в Литинституте на вопрос о том, что выше дерзания в литературе, Эренбург ответил: “Чувство меры”. Дерзание и чувство меры - великолепный симбиоз, но это уже голос мудрости и зрелости, в молодости было совсем иное.

В ноябре-декабре 1917 года Эренбург написал свою знаменитую “Молитву о России”.

В поэтическом смысле между этими  его циклом и текстами времён его околокатолических увлечений огромная пропасть. “Молитва о России” - это прекрасные, пронзительные, талантливые стихи, оплакивание России. “Распятая Россия”, “Богомольная Русь с церквами белыми, главами голубыми”,  “Богородица, приходящая, когда ждать уж некого”- вот образный строй этой поэзии. Замечательно, но кому принадлежит этот талантливый голос? Чтобы так петь о России, надо быть её частью, “своим”, надо иметь русско-православную духовность, на самый худой конец, быть выкрестом. Но автор их – “Иудей, отошедший от иудейства, много бродивший около католицизма и не связавший себя с православием”.

“Еврей не имеет права так писать о России”,- говорили Максимилиану Волошину.

Справедливо. Волошин же считал эти слова высшей похвалой поэзии Эренбурга именно потому, что Эренбург написал этот цикл с той силой, какой не сделали это те, кто имел на это всю полноту прав. Высока оценка Волошина, но согласиться с нею никак нельзя.

В “Бердичеве”, убогом и обречённом историей на исчезновение, отлучённом от светской культуры, но свято хранившем заветы отцов,  знали простую краеугольную истину, которой следовали веками: если Молитва, Слово, обращённое к Богу, не тождественна с молящимся, то это либо предательство себя, либо обман других.

Разгоралась Гражданская война... Вот что пишет современный российский историк Олег Будницкий в своей книге “Российские евреи между красными и белыми”: “Положение евреев-деятелей культуры, настроенных антибольшевистски, было в условиях Русской Вандеи крайне двусмысленным. Возможно, наиболее ярко эта двусмысленность проявилась в публицистике И. Эренбурга”.

В октябре 1919 году, находясь в Киеве, Эренбург пережил еврейский погром, учинённый деникинцами с 17-го по 20-ое октября. В “тихом” погроме погибло 300 евреев.

“Честный антисемит” В.В. Шульгин отозвался на события статьёй “Пытка страхом”, в которой вопрошал, не научены ли чему-нибудь евреи в эти страшные ночи, не указала ли им “пытка страхом” верный путь. Верный еврейский путь по Шульгину состоял в том, чтобы признать свою вину за разрушение российского государства и покаяться.

В ответной статье Эренбург выражал страх не только за жертвы и за погромщиков, но и за Россию в целом, а наукой, вынесенной из погрома, назвал ещё более сильную, ещё более мучительную любовь к России. Вот уж, воистину, прав русский поэт Дмитрий Пригов:

Когда безумные евреи

Россию Родиной зовут

И лучше русского умеют

Там где их вовсе не зовут

А где зовут - и там умеют

А там, где сами позовут

Она встаёт во всей красе

Россия - Родина евреев.

Стих иронично-едок, читается не без горечи, но при том очень трезвый. Ёмкая эпитафия на могильную плиту того, что осталось от российского-советского еврейства...

По словам Бориса Фрезинского особым даром Эренбурга была ярость, которую писатель мог выразить очень талантливо. Яростный дар Эренбурга-публициста в полной мере оказался востребованным в Отечественную войну, на которую он призвал и мобилизовал себя без остатка, отложив до окончания войны написание романов.

Перо Эренбурга превратилось в штык уже в первый день войны, когда пребывал в полной прострации Сталин, преступно просмотревший  её начало.

Гитлер угрожал поймать и повесить Эренбурга, Молотов докладывал, что “один Эренбург стоит нескольких дивизий”, а фронт и тыл с нетерпением ждали его статей. И это была двусторонняя связь. Ни у одного советского писателя не было в военное время такой фронтовой почты, как у Эренбурга. И он отвечал на каждое письмо.

Фрезинскому встретился в архиве солдатский треугольничек с пометкой “Москва. Оленбургу”. И это послание дошло! Популярность его была огромна. Его именем называли танки и снайперы открывали два счёта убитым врагам: один свой, а второй-Эренбурга. Трудно переоценить роль Эренбурга в первые военные месяцы, когда едва функционировала сбитая с толку пактом Молотова-Риббентропа советская пропагандистская машина и когда окружённые советские войска в огромных количествах сдавались в плен.

Раздавались и раздаются голоса, обвиняющие Эренбурга в непомерном разжигании ненависти к немцам, в том, что якобы его статьи были этакой индульгенцией на последующее мародёрство советских войск в городах побеждённой Германии. Это особенно тяжело воспринимать тем, кто пережил то страшное время и чья память ещё не отболела от фашистских зверств.

Война, по определению, далека от гуманности,  масштаб жестокости в той войне был навязан напавшей стороной. Во многих статьях Эренбурга есть страстный призыв к борьбе против вторгшихся фашистов, нигде – побуждения к вандализму или его оправдания.

Звучат лозунги смертельной схватки в “Оправдании ненависти”: “Смерть немецким оккупантам”, “Смерть каждого немца встречается со вздохом облегчения миллионами людей”, но и в ней же: “Не для того мы воспитали наших юношей, чтобы они снизошли до гитлеровских расправ. Никогда не станут красноармейцы убивать немецких детей, жечь дом Гёте в Веймаре или книгохранилище Марбурга... Мы хотим уничтожить гитлеровцев, чтобы на земле возродилось человеческое начало. Мы радуемся многообразию и сложности жизни, своеобразию народов и людей. Для всех найдётся место на земле. Будет жить и немецкий народ, очистившись от страшных преступлений гитлеровского десятилетия. Но есть пределы и у широты: я не хочу сейчас ни думать, ни говорить о грядущем счастье освобождённой от Гитлера Германии – мысли и слова неуместны и неискренни, пока на нашей земле бесчинствуют миллионы немцев.”

Написано это было в 1942 году, до перелома в войне.

Пусть невелико количество стихов, написанных Эренбургом в военные годы, но красочна их палитра.

От клокочущего гнева “Проклятия”:

...Будь ты проклята, земля злодея,

И твой Гитлер и твои аллеи,

Чтоб ты поросла чертополохом,

Чтоб ты почернела и засохла…

и боли “Бабьего Яра”:

Моё дитя! Мои румяна!

Моя несметная родня!

Я слышу, как из каждой ямы

Вы окликаете меня...

До лирически-трогательного “Романса”:

...Скажу я любимой про доты,

Про мины скажу, про войну,

А может быть, слов не найдётся

И только в глаза загляну.

И будет в глазах её милых

Знакомый мерцающий свет.

Я вспомню тогда про коптилку,

Подругу неласковых лет...

И не пафосного, но очень интимного и искреннего признания:

...За то, что есть дерева грустного шелест,

За то, что есть смутная русская прелесть,

За то, что четыре угла у земли,

И сколько ни шли бы, куда бы ни шли,

Есть, может быть, лучше, красивей, богаче,

Но нет вот такой, над которой ты плачешь.

А вот строки, написанные в мае 1945 года. В них, за образом долгожданной Победы, одним из творцов которой был и он сам, есть и чувство незаслуженной обиды на апрельскую статью Александрова в “Правде”( “Товарищ Эренбург упрощает”) и ещё-прозорливое предвиденье послевоенных перемен в общественной жизни страны:

...Я ждал её, как можно ждать любя,

Я знал её, как можно знать себя,

Я знал её в крови, в грязи, в печали.

И час настал – закончилась война.

Я шёл домой. Навстречу шла она.

И мы друг друга не узнали.

...Война вызвала небывалый духовный подъём сил сражающегося и побеждающего народа, породила колоссальный импульс надежд и ожидания лучшей жизни. Власть, как пишут, с немалой долей цинизма, некоторые современные русские историки, должна была запустить новый “мобилизационный проект”, заменив советско-интернационально-космополитическую парадигму на русско-великодержавно-национальную. Борьба с “безродными космополитами” была первым проявлением этой смены курса.

Расстрелян Еврейский Антифашистский Комитет (ЕАК), а Эренбург выжил, в январе 1953-го года затевается дело врачей и в том же январе Эренбургу присуждают Сталинскую премию. Создано еврейское государство Израиль, событие, вызвавшее огромную гордость и национальный энтузиазм у советских евреев, а Эренбург выступает в “Правде” с открытым письмом-ответом на вопрос некоего немецкого еврея можно ли видеть в еврейском государстве разрешение еврейского вопроса, причём ответ Эренбурга однозначен: “Нет, нельзя. Его можно решить лишь повсеместным социальным и духовным прогрессом.” Словом, много чего такого, что определённая часть интеллигенции готова вменить Эренбургу в вину.

По большому счёту, аргументация “за” и  “против”, основанная на доступных на сегодняшний день фактах, мало кого в чём убедит или переубедит. Те, кто воспринимал Эренбурга со знаком плюс, не изменят своё мнение о нём, так же как мало что изменится для тех, кто видят в нём лишь “полезного еврея при губернаторе” или человека с “эластичной совестью”.

Если суммировать обвинения, озвученные в фильме Гариком Заславским, то получится: пел хвалебные оды Сталину ( статья Эренбурга “Большие чувства” к 70-летию вождя), единственный, кто остался в живых из разгромленного ЕАК и, вообще, “мотив, что у него всё не так, как у других” постоянно следует за ним всю его жизнь.

Мог ли значимый, востребованный и печатаемый автор при сталинском режиме не славословить вождя, пусть и делая это, как говорит Борис Фрезинский, всегда корректно? Причём автор, который сам, по своему выбору, присягнул режиму на верность. Ответ здесь очевиден. Таковы были правила игры и им, хочешь - не хочешь, надо было следовать. Эренбург - не Варлам Шаламов и рассматривать его надо как Эренбурга. В то же время у Эренбурга безоговорочно была внутренняя черта, за которой все игры прекращались и переступить которую он не мог, свидетельство тому – его поведение в процессе над Бухариным, другом и покровителем: по личному распоряжению Сталина

Эренбургу прислали пригласительный билет на процесс над Бухариным, после чего он должен был написать обличающую Бухарина статью в “Известия”. Эренбург пошёл на процесс, но от написания статьи наотрез отказался.

Если говорить о расстрелянном ЕАК, то Эренбург не был единственным выжившим его членом. Из ЕАК он вышел в 1944 году, протестуя против отправки ЕАК в США без его ведома материалов “Чёрной книги”- собранных им вместе с Василием Гроссманом свидетельств преступлений против еврейского населения на оккупированных советских территориях. Это было не единственное его противоречие с ЕАК, Эренбург также был категорически против выдвинутой ЕАК идеи создания в Крыму еврейской автономной области (равно как был против Биробиджана, считая его своеобразной формой еврейского гетто).

Джошуа Рубинштейн называет из уцелевших Василия Гроссмана и Давида Ойстраха. Были и другие. Вообще говоря, подход “погибни Эренбург в тех обстоятельствах, был бы кристально чист” грешит некоторой прямолинейностью. Погиб и Ицик Фефер, да смерть не смыла с него позор стукачества.

После расстрела ЕАК некоторые советские писатели, выезжавшие на Запад распространяли ложь, что его члены живы-здоровы и продолжают трудиться. В числе их, пусть и ненамеренно, оказался и Эренбург. Застигнутый врасплох вопросом о судьбе Ицика Фефера и Давида Бергельсона на импровизированной пресс-конференции в Лондоне в 1950 году, Эренбург ответил, что если бы с ними что-либо произошло, то это наверняка было бы ему известно. Ложь есть ложь, но скажи Эренбург правду, это уже никак не помогло бы уничтоженному ЕАК и автоматически повлекло бы уничтожение писателя и его семьи.

Статья  “По поводу одного письма” от 21-го сентября 1948 года написана по горячим следам приезда в Москву в начале сентября того же года первого израильского посла в СССР Голды Меир и бурного приёма, оказанного ей московскими евреями. Статья  заказная, написанная после просьбы “товарищей из Политбюро” Маленкова и Кагановича напомнить советским евреям, какая страна является их Родиной, цель её – утихомирить еврейские национальные чувства, в большой мере - предостеречь. Читая её, невозможно сказать, что она противоречила убеждениям и взглядам автора. Упрёк, очень притянутый за уши, один: Эренбург навязывал  своё мнение тем евреям, которые смотрели на решение еврейского вопроса совершенно по-другому. Но допустим на минуту, что произошло невозможное – Эренбург написал статью, в которой призывал советских евреев к репатриации в возрождённое еврейское государство. Легко себе представить, что ждало бы Эренбурга и какую “свободу выезда” и в каком направлении предоставил бы сталинский режим советским евреям. Эренбург хорошо знал и чувствовал отношение вождя к проснувшемуся еврейскому национальному чувству и всячески, как мог и как понимал, старался охранить, защитить советских евреев, отвести надвигающуюся беду. Характерен эпизод на приёме в чехословацком посольстве, где Эренбурга представили Голде Меир.

Эренбург притворился пьяным, начал скандалить, ругаться, что Меир не может говорить по-русски, отпускать антиамериканские сентенции. Неявный сигнал, коннотация этого поведения: “У нас не будет с вами контакта, пожалуйста, уезжайте.” Правда, присутствовал на этом приёме британский журналист Ральф Паркер, которого подозревали в сотрудничестве с НКВД, он, собственно, и представлял Эренбурга Меир. На приёме в албанском посольстве, где Паркера не было, в разговоре с членом израильской делегации Мордехаем Намиром, Эренбург был более откровенен и прям: “Советские евреи не собираются совершать алию, и приехавшие израильтяне должны прекратить распространять среди них сионистские настроения”.

Самое драматическое событие времён “смены национальной парадигмы”- “дело врачей”, в сценарии которого присутствовало открытое письмо в “Правду”  видных евреев, деятелей науки, культуры, искусства, которое, как предполагают, должно было послужить прелюдией, сигналом к массовой депортации евреев из европейской части Советского Союза. К чести Эренбурга,  письмо это он не подписал. Напротив, единственный из еврейских деятелей, лично написал Сталину. (Даже Солженицын отмечает здесь смелость, тут же оговариваясь о “непревзойдённой изворотливости”- ну что же ещё ожидать от еврея Эренбурга). Вслед за Борисом Фрезинским очень хочется верить, что, может быть, именно письмо Эренбурга Сталину изменило исполнение первоначального замысла. Факты косвенно подтверждают это: последующее письмо  в “Правде” имело совершенно другую тональность и, в течение месяца, от написания Эренбургом письма Сталину до самой смерти вождя не произошло ничего трагичного. Может, Эренбург, а может, история так распорядилась.

Во многих оценках, высказанных об Эренбурге, люди невольно дают оценку себе.

Вот Самуил Маршак: “Бездарно переводит французских поэтов, и, читая его низкопробные вирши, я не верю ни в его романы, ни в его стихи.” Слишком лично, слишком эмоционально, чтобы быть просто о литературе. Проекция на Эренбурга своей не вполне чистой совести. Разный, конечно, поэтический и переводческий дар у этих двух литераторов, но вот под постыдным письмом в “Правду”, одобряющим изгнание собственного народа, подписи Эренбурга нет, а Маршака, увы, есть.

Прав был Евгений Евтушенко, когда сказал, что сейчас гораздо легче судить Эренбурга, чем было быть Эренбургом тогда.

Да, был Эренбург, который многое делал не в согласии с собой и, по собственным словам, принимал участие в грандиозном заговоре молчания в сталинские годы, который, бывало, в Движении в защиту мира не раз озвучивал лживую советскую пропаганду и много ещё чего. Но ведь был и другой. Помогавший не из корысти, а по зову души, из желания помочь, сотням людей. Эренбург, навестивший в 1947 году опальную Ахматову, Эренбург, отказавшийся принимать участие в кампании против Пастернака, подписавший письмо в защиту Иосифа Бродского и протестовавший против приговора Синявскому и Даниэлю. Эренбург, принявший в свою семью девочку-сироту Фаню, у которой фашисты убили всю родню, и которой его дочь Ирина стала матерью. Эренбург, помогавший молодым литераторам, одним из которых был Наум Коржавин. Прилагавший немалые усилия к возвращению в русскую литературу советского времени изгнанных из неё Цветаевой и Мандельштама. Не без его участия был издан первый небольшой сборник Цветаевой в 1962 году и только благодаря его усилиям увидел свет, изданный на русском языке “Дневник Анны Франк” и затем дневник “советской Анны Франк”- Марии Рольникайте. Эренбург, автор “Хулио Хуренито”, “Падения Парижа”, “Бури”, многих других романов.

Эренбург, оставивший нам свою и Эпохи “исповедальную повесть”, свои замечательные “Люди, годы, жизнь”- книги, в которой он поделился своим драматичным и уникальным жизненным опытом и мимо которой, как сказал Борис Фрезинский, никогда не пройдёт читатель, который хочет понять и узнать наше не такое давнее прошлое.

---

---