Опыт автобиографии в вопросах и ответах


(Вопросы корреспондента газеты "Горизонт" выделены курсивом)

Спасибо за то, что согласились ответить на наши вопросы. Мы уверены, что наша беседа заинтересует наших читателей. Спасибо и Вам за предложение рассказать о себе. Я считаю, что если мои воспоминания и могут кого-то, кроме моих близких, заинтересовать, так только потому, что они отражают некоторые типичные черты времени. Начнем, пожалуй, с начала. Расскажите, пожалуйста, где и когда Вы родились.

Своим рождением я, в определенном смысле, обязан Великой отечественной войне. Именно из-за войны мои родители оказались в Иркутске, где встретились и полюбили друг друга. Весной 1941 года папа, учась на последнем курсе московского института связи, стал работать на московском авиационном заводе имени Менжинского. Диплом папа защитил 27 июня 1941 года, а в декабре того же года завод со всеми работниками был эвакуирован в Иркутск. До войны мама с родителями жила в Ростове-на-Дону. В 1941 году она была студенткой первого курса ростовского университета. Осенью сорок первого родителям моей мамы с четырьмя детьми (мама среди них старшая) удалось с большими трудностями добраться из Ростова до Иркутска, где жила мамина тетя. Большинство маминых родственников, оставщихся в Ростове, погибли от рук фашистов. В Иркутске в 1942 году мои будущие папа и мама познакомились и в 1943 году поженились. Мама закончила исторический факультет иркутского университета в 1945 году (может, отсюда моя любовь к истории), а в октябре того же года родился я.

Можно сказать, что Вы сибиряк?

Стать настоящим сибиряком мне не пришлось - когда мне было шесть месяцев, родители переехали в Москву, где я прожил почти пятьдесят лет. Так что всегда считал себя москвичом, пусть и некоренным. Биологи говорят, что поколение, родившееся накануне и сразу после большой победы, несет генетически переданный дополнительный энергетический потенциал, позволяющий успешнее справляться с жизненными проблемами. Ощущаете ли Вы это на себе? С этим мнением генетиков я согласен. Не берусь судить о себе, но среди моих сверстников и в школе, и в университете было, как мне кажется, особенно много ярких личностей и энергичных людей. Некоторых из них стали широко известными.

Чем запомнились Вам школьные годы?

Моей первой школой была школа номер 413, что и сейчас стоит на набережной реки Яуза в Берниковом переулке. Школа была самая обычная, и ученики самые обычные мальчики (совместное обучение мальчиков и девочек было введено только с моего третьего класса) - из типично московского района между Землянкой и Таганкой (район сначала назывался Молотовский, но впоследствие сменил название на более соответствующее - Пролетарский). Определенное своебразие школе добавляла близость нескольких престижных домов - высотного на Котельнической набережной и пары домов на улице Чкалова, где жили известные физики. Оттуда пришли в школу дети знаменитых ученых, артистов, военных. Моим самым первым и самым близким школьным товарищем был Боря Березовский, с которым мы сидели за одной партой до седьмого класса, когда он с родителями перехал из комнаты на Землянке в новую квартиру в Черемушках. И теперь, что бы ни говорили о нем журналисты и политики, он для меня остается тем самым Борей, с которым мы делились самым важными секретами и даже были влюблены в одну девочку.

Ощущался ли Вами антисемитизм в то время?

Антисемитизм как государственную политику я долго не осознавал, хотя моя семья его остро почувствовала уже в 1952 году. Мой папа был ведущим разработчиком одной радиолокационной системы, которая была успешно принята в производство и поставлена на вооружение. Разработчики были представлены к Сталинской премии.На фото (слева направо): Илья Григорьевич Эренбург, Михаил Шаевич Беркович (отец автора), автор, 1963 год Но вместо премии папа был неожиданно уволен „по сокращению штатов". Так реализовывалась в оборонных отраслях знаменитая борьба с „безродными космополитами". Папа долго был без работы, пока не улыбнулось счастье - его приняли на вновь созданный телевизионный завод, получивший впоследствии название „Рубин". Там он проработал еще сорок лет до выхода на пенсию в 1994 году (ему в это время исполнилось уже 77 лет!). После смерти Сталина, прекращения „дела врачей", после страшной угрозы сталинского „окончательного решения" еврейского вопроса для советских евреев наступили относительно „вегетарианские времена". Бытовой антисемитизм, конечно, был, но к нему привыкаешь, просто как к определенным правилам игры. Открыто выступать против евреев боялись, можно было пожаловаться начальству - директору или в партком. Новый подъем государственного антисемитизма я впервые почувствовал в студенческие годы, особенно после Шестидневной войны 1967 года.

По Вашему диплому Вы физик. Когда Вы решили поступать на физфак МГУ?

В школе я учился легко, не слишком задумываясь о будущем. Интересовался разными предметами, однажды даже победил на Московской географической олимпиаде. Много читал, в том числе и по истории (мама преподавала древнюю историю в другой школе и у нас было много соответствующих книг). Но больше всего, пожалуй, мне нравилась математика. Начиная с шестого класса посещал знаменитый математический кружок на мехмате МГУ. Нравилась мне и физика, правда, немного меньше. Решение поступать на физфак пришло довольно неожиданно, не без влияния моды, книги Гранина „Иду на грозу", в частности. Забегая вперед, скажу, что на первых курсах я понял, что математика мне ближе и свою „ошибку" я исправил, выбрав достаточно экзотическую для физфака кафедру математики (математической физики). И в дальнейшем моя научная работа была больше связана с математикой, чем с физикой. Впоследствии я все же понял, как много дал мне физфак, насколько полезным было полноценное физическое образование, позволявшее лучше чувствовать конкретные приложения абстрактных математических моделей. Но в университет нужно было еще поступить. Мои родители лучше меня понимали все трудности, с этим связанные, в том числе и негласную процентную норму для евреев, существовавшую для большинства вузов и факультетов. Особенно трудный барьер был поставлен для евреев на физфаке МГУ. Поэтому еще за два года до окончания мною школы родителями, прежде всего, мамой был выработан стратегический план поступления в университет. Как и во многих еврейских семьях, в нашей семье основные решения принимала мама. И моя мама имела достаточно мудрости и решительности, чтобы делать нетривиальные стратегические шаги. Именно так произошло с моим обучением. В последствии я не раз убеждался в верности выбранного мамой пути. В 1960 году неутомимый Никита Сергеевич Хрущев предпринял очередную реформу школьного и высшего образования. Все средние школы, кроме спецшкол, стали одиннадцатилетками. Кроме того, при поступлении в институт большие льготы предоставлялись так называемым „производственникам", лицам, имеющим трудовой стаж минимум два года. Перед школьниками и их родителями стала дилемма - или попасть в спецшколу, что было, понятно, непросто, или учиться на год дольше, что сильно увеличивало шансы попасть в армию. Я был „круглым отличником", попасть в спецшколу не представляло труда. Но мама смотрела дальше. На семейном совете было решено, что после восьмого класса я не наслаждаюсь законными школьными каникулами, а поступаю на работу на завод. Девятый и десятый класс я заканчиваю в вечерней школе рабочей молодежи (эти школы еще оставались десятилетками). А качество образования восполняю самостоятельной работой. Так в 12 июня 1960 года начался мой трудовой стаж.

Откровенно говоря, необычное решение для "нормальной еврейской семьи". И как Вы оцениваете для себя эти достуденческие, но уже не школьные годы?

Два года и два месяца работы на заводе радиомонтажником, учеба в вечерней школе и посещение лекций для поступающих в московский университет были очень напряженным и интересным периодом моей жизни. Масса новых впечатлений, новых людей, новых На фото (слева направо): Илья Григорьевич Эренбург, Александра Владимировна Сендерова (мать автора), автор, Александр Беркович (брат автора), 1963 годотношений. Не надо забывать, что мне к началу моей трудовой деятельности не было еще и полных пятнадцати лет. И я был типичным „маменькиным сынком", росшим в заботливой еврейской семье. Приходилось привыкать и приспосабливаться к совершенно новым условиям. Учеба в девятом и десятом классах вечерней школы была, понятно, несложным делом, программа там была облегчена. Поэтому можно было сконцентрироваться на важнейших предметах, математике и физике. Я много занимался самостоятельно и был, объективно, неплохо подготовлен к вступительным экзаменам. С другой стороны, к моменту поступления в университет у меня уже было более, чем два года производственного стажа, так что определенная гарантия была. Кстати, вечернюю школу я закончил с золотой медалью, что было крайне необычно в то время для вечерних школ. В итоге, вступительные испытания в университет закончились удачно, и первого сентября 1962 года я стал студентом физфака МГУ.

Студенческие годы, как правило, - самая светлая пора в жизни. Для Вас тоже?

Вне всякого сомнения. Все пять с половиной лет вспоминаются мне как праздник. Как я уже говорил, наш курс (довольно большой, кстати - более 550 человек) собрал много ярких личностей. Я не говорю даже про массу талантливых физиков, математиков, астрономов и биофизиков, получившихся из моих однокурсников. Многие раскрыли свои таланты совсем в других областях - музыке, кино, поэзии. Назову только Сергея Никитина, Вано Киасашвили, Бориса Шапиро... Я занимался увлеченно, кроме одной четверки на экзамене по физике на первом курсе все остальные отметки имел только „отлично". Кроме того, „кипела" нормальная студенческая жизнь - летние стройотряды, студенческие вечеринки, переходящие иногда в студенческие свадьбы...

Ну, а как и когда началась Ваша научная работа?

Научная работа началась для меня сравнительно рано. Первые оригинальные результаты в теории оптимального управления были получены на четвертом курсе. К пятому курсу вышли из печати две научные статьи, еще три ждали своей очереди в редакциях. Распределение для меня прошло удачно, я был принят на работу в Научно-исследовательский вычислительный центр МГУ. Оставалось оформить согласованный во всех инстанциях прием в заочную аспирантуру МГУ. И тут произошла осечка. Напомню, что дело происходило в 1967 году, сразу после Шестидневной войны. Отношение к Израилю, сионистам и ко всем евреям в официальной пропаганде становилось все агрессивнее и нетерпимее. Как теперь стало известно, на самом высоком политическом уровне тогда было принято решение об „очистке" от евреев фундаментальной науки, оборонных отраслей и высшего образования. В моем случае это реализовалось в отказе под каким-то смехотворным предлогом (на Ученом Совете якобы потеряли мои документы) в приеме в заочную аспирантуру. Я был не столько огорчен, сколько поражен, так не соответствовало это всем нормам и правилам. Но мой более информированный научный руководитель посоветовал мне благодарить небеса за то, что удалось добиться приема на работу в ВЦ МГУ, а об аспирантуре лучше забыть.

Это Вас сильно травмировало?

Честно сказать, не очень. Работа в МГУ - это огромное счастье. И моя научная работа шла успешно. Мои статьи выходили в журналах и сборниках регулярно, я много выступал на конференциях, семинарах, побеждал в различных научных конкурсах. Диссертацию защитил в 1973 году, так и не поучившись в аспирантуре. К этому моменту у меня было опубликовано более сорока статей, многие переведены и опубликованы заграницей. Одновременно я смог реализовать свою давнюю любовь - преподавательскую деятельность. Я читал студентам спецкурс по основным результатам своих работ, а параллельно основной работе вел занятия в подшефной МГУ математической спецшколе.

Можно сказать, что начиналась перспективная научная и преподавательская карьера?

Однако моя научная работа практически в это время и закончилась. И не по моей вине или по моему желанию. После защиты диссертации мне было недвусмысленно сказано, что больше никаких перспектив в НИВЦ МГУ у меня нет и мне лучше искать другую работу. На банальное увольнение по сокращению штатов руководство не решилось, но сделало все, чтобы мое пребывание там стало невозможным. При этом не скрывалось,что единственной причиной этого является мой пятый пункт в анкете. После примерно года неравной борьбы в марте 1975 года я начал работу в одном из так называемых научно-исследовательских институтов научно-технической информации. Свою десятилетнюю (с 1965 по 1975 год) работу в науке я вспоминаю как самый счастливый творческий период. Мне удалось получить некоторые результаты, которые и сейчас не потеряли значения. До сих пор ощущаю боль от того, что мне пришлось оставить науку и начать „новую жизнь". И хотя отдельные мои математические работы выходили в свет еще вплоть до 1980 года, истинно научная деятельность закончилась практически в самом начале.

Однако институт, куда Вы поступили, назывался „научно-исследовательким". Почему Вы говорите о прекращении научной работы?

Институты научно-технической информации, как и многочисленные отраслевые институты автоматизированных систем управления (АСУ - это был период, как тогда шутили, „АСУчивания всей страны") были, по существу, не научными, а проектными институтами. Ширма „научно-исследовательский" нужна была для получения более высоких окладов и более почетного статуса их руководителей. И хотя формально я еще двадцать лет занимал „научные должности" - старший научный сотрудник, начальник сектора, начальник лаборатории, начальник отдела, заместитель директора по научной работе - и даже получил от ВАКа диплом об официальном звании „Старший научный сотрудник", - настоящим работником науки я себя уже не ощущал. Забавно, что в ВЦ МГУ научной должности для меня не нашлось, я был просто инженером, которому даже надбавка за научную степень не положена, но ни на минуту не возникало сомнений в том, что я занимаюсь наукой. Кстати, именно отрасль научно-технической информации и АСУ оказалась чуть ли не единственной, куда могли устроиться евреи, вытесняемые из „запрещенных" отраслей - науки, оборонки, высшего образования. Так что там оказывались порой очень квалифицированные кадры.

Чем Вы занимались в институте информации?

Мы проектировали и внедряли автоматизированные системы НТИ. Первые три года я занимался созданием республиканской системы НТИ России. С 1978 года до 1995 года руководил разработкой отраслевой системой НТИ в области связи. Если верно, что человечество вступает в „информационное общество", то нельзя не признать, что мы занимались достаточно актуальными вещами, насколько, конечно, ими можно было заниматься в условиях „развитого социализма".

И как вы ощущали себя в „новой жизни" разработчика информационных систем?

Я глубоко убежден, что нет неинтересных сфер деятельности и очень мало областей, где нельзя было реализовать творческие способности, которые есть у каждого человека. Я погрузился в относительно новую для себя область информатики и убедился в справедливости мнения, что математическая подготовка служит хорошей основой любой деятельности. Кроме того, я нашел применение своей „неутоленной педагогической страсти", занимаясь обучением и повышением квалификации специалистов, в том числе и своего постепенно складывающегося коллектива сотрудников. После сугубо индивидуальной работы ученого-одиночки приходилось осваивать дирижерские обязанности руководителя команды. Оглядываясь назад, могу сказать, что наша работа была результативной в той мере, конечно, насколько позволяли обстоятельства. И дело не только во внешних атрибутах успеха- правительственных наградах и премиях (я награжден несколькими медалями и почетными знаками), а в том, что современные компьютерные технологии постепенно внедрялись в практику.

И вот пришла перестройка - новый этап в жизни страны. Начался ли новый этап в Вашей жизни?

Именно так я расцениваю горбачевские и последующие годы. Началачь эпоха экономических экспериментов, когда мы осваивали навыки работы в новых экономических условиях. В 1990 году я организовал свое научно-производственное предприятие „ИНКОР" (ИНформация, Компьютеры, Оптимальные Решения), которое за пять лет вполне „встало на ноги", завоевало известность на российском компьютерном рынке. Через три года у „ИНКОРа" появилось и дочернее предприятие - „Интерлинк БиС". Так что этот этап жизни можно назвать предпринимательским. Хотя я все это время продолжал руководить отделом и быть замдиректора госпредприятия Минсвязи России.

А чем занимались „ИНКОР" и Вы в „ИНКОРе"?

„ИНКОР" специализировался на сетевых компьютерных технологиях. Мы поставляли на российский рынок современные модемы и другие компьютерные части. Но главным, „фирменным" нашим продуктом были электронные словари, справочники и энциклопедии, которые мы сами создавали и распространяли. Ряд книг мы издавали и в традиционном бумажном виде. Большой известностью пользовалась наша многотомная энциклопедия „Современные модемы". „ИНКОР" был постоянным участником компьютерных выставок, в том числе и знаменитого CeBit в Ганновере (с этой выставки в 1994 году началось мое знакомство с Ганновером). Фирменный знак и логотип „ИНКОРа", зарегистрированные в Госкомизобретений, были достаточно хорошо известны на российском рынке. Естественно, я был руководителем и активным участником большинства проектов. Должен сказать, что в предпринимательской деятельности есть очень много от истинного творчества. Эти пять лет моей деятельности дали мне много новых интересных впечатлений и были очень насыщенным и результативным периодом.

Ваша школьная дружба с Борисом Березовским помогала Вашему бизнему?

Наши отношения с Борей не всегда были такими тесными, как в школьные годы. Иногда пути расходились, затем сходились. В годы, когда он руководил „Логовазом", а я „ИНКОРОМ", мы снова сблизились, даже, что называется, семьями (причем у обоих вторыми). Но деловые отношения мы сознательно ограничивали, чтобы ничего не мешало нашей дружбе, которой оба дорожили.

Итак, мы подошли к августу 1995 года. Вы - замдиректора государственного предприятия, генеральный директор двух процветающих частных предприятий. И неожиданно для многих Вы прекращаете свою, так удачно складываюшуюся деятельность и с семьей выезжаете на постоянное жительство в Германию. Чем это было вызванно? Уж, конечно, не материальными трудностями?

Безусловно. С материальной стороны мы жили вполне прилично. Ничего сверхестественного, никаких причуд „новых русских", но хорошая квартира в престижном доме на Воронцовских прудах, красивая дача в Дорохово, машина - короче, необходимый „джентельментский набор" обеспеченного человека. И перспективы были достаточно радужные. „ИНКОР" год от года набирал обороты, расширял свое производство. Так что причины нашего отъезда смело можно назвать „нематериальными". Поверьте, мне трудно просто и однозначно сформулировать, почему мы все оставили и отправились „в неизвестность". Конечно, не последнюю роль играло беспокойство за судьбу нашего младшего сына, которому за два дня отъезда исполнилось тринадцать. Было еще желание опять испытать себя в абсолютно новых условиях, прожить, так сказать, еще одну жизнь. Может, это было неосознанное желание ощутить себя молодым. Ведь мне через два месяца после приезда в Германию исполнилось 50. А теперь я могу смело сказать, что ничто не дает человеку такое ощущение молодости, как рождение „позднего ребенка" и активная жизнь в новой стране. Только в младенчестве приходится получать и переваривать так много новой информации, как в первые годы эмиграции.

Был ли у Вас конкретный план действий по приезду в Германию? Каковы были Ваши первые шаги?

Никакого специального плана не было. Мне хотелось только жить в уже знакомом мне по CeBit Ганноверу. Это оказалось не просто, потому что нам было определено жить в Шверине, столице земли Мекленбург-Форпомерн, входившей в состав бывшей ГДР. Наконец, через несколько месяцев нам удалось добиться желаемого. А дальше все определялось немецкой программой интеграции вновь принятых иммигрантов. Полгода изучения языка, затем я получил возможность в течение десяти месяцев освежить свои знания компьютерных технологий на специальных курсах, после чего должен был найти предприятие, где в течение двух месяцев буду проходить практику. Написал два десятка писем, но получал вежливые отказы. Наконец, меня пригласили на беседу с директором одного ганноверского предприятия. Честно говоря, волновался, идя эту встречу. После часовой беседы мне предложили вместо практики поступить на постоянную работу. Так примерно два года назад началась моя трудовая деятельность в одной из крупнейших на севере Германии фирме по производству программных систем.

Как Вы сами оцениваете свои первые годы работы в Германии?

Как очень трудный и очень интересный период жизни. С чисто профессиональной точки зрения мне было крайне приятно видеть реализованным и самому участвовать в реализации того, о чем я рассказывал на лекциях об информационных технологиях будущего. Да и работа в немецком коллективе помогла избавиться от многих неверных стереотипов, которые бытуют еще в российской среде. Но хочу еще раз подчеркнуть, что период этот был для меня и моей семьи очень нелегким.

Испытывали ли Вы ностальгию по России, по Москве?

Ни разу. Конечно, нынешняя эмиграция не чета предыдущим, когда с уезжавшими прощались навсегда. Связи с родными и близкими, оставшимися в Москве и в Питере, не прекращались у нас ни на день. Особенно хорошим средством от ностальгии является Интернет. Переписка по электронной почте дает возможность забыть о расстояниях. А сейчас и телефонные разговоры через Интернет не фантастика, а реальность. Расскажу об истории, которая в нашей семье стала в некотором роде притчей. В первые дни приезда в Германию нам нравилось все, но из привычного московского быта мне недоставало трех вещей: кефира, фиолетовых чернил для авторучки и радио „Эхо Москвы". Кефир был найден в магазинах довольно быстро. Фиолетовых чернил в Шверине, почему-то не нашлось, зато в Ганновере они были обнаружены. Однако любимое радио „Эхо Москвы", ведущее передачи только на средних и ультракоротких волнах, оставалось долгое время несбыточной мечтой. И вот Интернет дал, наконец, возможность и этой мечте реализоваться. Теперь из динамиков моего компьютера я могу слыщать голоса давно знакомых и любимых ведущих „Эха". Практически все желающие в Германии могут смотреть многие программы российского телевидения, слушать российское радио, не говоря уже о „Свободе", „Голосе Америки", „Немецкой волне", вещающих на русском языке. Помимо российских газет, в киосках продаются несколько десятков русскоязычных газет, издающихся в Германии. Только еврейских русскоязычных газет выходит минимум пять на 60 тысяч еврейской общины Германии. Так что никакого информационного вакуума для нынешней эмиграции нет.

Вы довольно быстро нашли работу по специальности. Как Вы считаете, это счастливое для Вас исключение? Ведь говорят сейчас о большой безработице в Германии.

Безработица, действительно, существует, но не в информатике и других отраслях „высоких технологий". Многие из моих знакомых, проявив определенную настойчивость и упорство, получили работу, связанную с компьютерами, сетями и программированием. Система переобучения и повышения квалификации, действующая в Германии, дает шанс попробовать себя в этих областях людям, которые или многое забыли или никогда этим ранее не занимались. Причем в возрасте, который даже для немцев считается уже критическим - когда человеку уже далеко за 50.

Понятно, что человеку, имеющему на Западе хорошую работу, открываются многие интересные возможности. Означает ли Ваш рассказ, что Вы бы посоветовали своим родным или близким, остающимся в Росии, повторить Ваш шаг и попробовать свои силы в эмиграции?

Этого не следует из моих слов и я бы не стал никому такое советовать. Эмиграция - тяжелое испытание, и нужно обладать немалым запасом жизненных сил, упорства и настойчивости, чтобы преодолеть различные „барьеры" на пути к интеграции в новое общество. Очень важно иметь рядом надежного друга, крепкую семью. В привычной среде, прежде всего в среде родного языка, значительно проще реализовать себя, не испытывая страшных „перегрузок". По поводу благ, открывыющихся в эмиграции, мне вспоминается старый анекдот про Золотую рыбку, которая была готова выполнить любое желание. „Хочу быть Героем Советского Союза", - попросил человек. Рыбка махнула хвостом, и человек оказался в окопе, в руках гранаты, а на него шел немецкий танк....

Мы говорили до сих пор о четырех периодах Вашей профессиональной деятельности - научном, проектном, предпринимательском, наконец, условно говоря, „немецком". Но нашим читателям известны Ваши статьи, или, как Вы их называете, „заметки по еврейской истории". Как начиналось это Ваше увлечение?

Как я уже упоминал, историю любил всегда. Собрал довольно интересную библиотеку по античной, русской и еврейской истории (с собой в Германию, кстати, удалось взять лишь небольшую, но очень существенную часть). Писать что-то „гуманитарное" в России, честно говоря, не приходило в голову - хотя писал довольно много: по информатике и математике опубликовано свыше 150 статей, брошюр, несколько книг. Но заметки по еврейской истории появились только в Германии. А началось все с посещения старого еврейского кладбища в Ганновере. Там на небольшой выставке, посвященной истории евреям Ганновера, увидел фотографии человека, носящего мою фамилию. Стал интересоваться его судьбой, собрал довольно много материалов, благо библиотеки и архивы в Германии прекрасно организованы и доступны всем желающим. Короче, когда я связно изложил результаты поисков, получилась заметка о большой семье Берковичей („Человек первого часа" , в первой редакции она называлась „Не стоит земля без праведника"). Оказалось, что история эта интересна не только мне. Ее опубликовали несколько газет в Германии и США. Заметки по еврейской истории включают как очерки жизни отдельных выдающихся личностей (Моисей Мендельсон, Теодор Лессинг, Отто Майерхоф и др.), так и описание критических процессов и событий в многогранной еврейской истории („Реформы в иудаизме", „Грех антисемитизма", „Христос в Освенциме", „81 день страха" о „деле врачей", „Еврейская самоненависть" и др.). Не будучи связанным никакими профессиональными обязательствами, я пишу только о том, что интересует меня. Я не стараюсь через все заметки пронести какую-то единую мысль или идею. Но что их, как мне кажется, объединяет - это любовь и восхищение нашим великим, многострадальным и, тем не менее, никогда не теряющим оптимизма и веры еврейским народом. „Еврей - это звучит гордо!" - несколько перефразируя слова советского классика можно было бы коротко сформулировать это чувство.

Кстати о вере. Как Вы пришли к иудаизму? Ведь в советское время любая религия, тем более иудаизм, были под запретом.

Как я упоминал, я довольно рано начал интересоваться не только математикой и физикой (последней, правда, всегда меньше), но и историей, философией и религией. Религия у нас в семье не обсуждалась, что вполне понятно: для моих родителей, только-только переживших страшные годы сталинского террора, важно было выжить и сохранить себя и детей, а уж о религии, а тем более иудаизме, и думать, не то, что говорить, было смертельно опасно. И сверстники моих родителей, в своем большинстве, волею страшной судьбы оказались "потерянным звеном" в цепи поколений. Традиции местечек, которые были еще живы для моих дедушек и бабушек, на них прервались, идиш и религиозные обычаи почти забылись, а для нас, их детей, и вовсе как бы не существовали. Подобный разрыв традиций был характерен не только для еврейских семей - и православные, и мусульманские традиции сильно ослабли, о чем много говорят сейчас российские интеллектуалы.

Но вернемся сейчас к Вашей семье.

Моя "зрелость" (в смысле "аттестата зрелости") пришлась на легендарные шестидесятые (я закончил школу и поступил в университет в 1962-м), когда духовные искания стали менее опасными и постепенно набирали силу в обществе. В конце концов, в это время и прорезались те ростки, которые привели к концу советского коммунизма и всего СССР. Я интересовался в то время религиями - именно во множественном числе - от буддизма и индуизма до христианства. Но христианством все активнее, благо в России оставалось еще немало возможностей все больше об этой религии узнать. После окончания университета я с друзьями много ездил по подмосковным церквям и монастырям, мы облазили Загорск, Можайск, Звенигород, были в Пскове, Псковско-Печерском монастыре. Во время своих многочисленных командировок я хорошо узнал христианские церкви Ленинграда, Прибалтики, даже Средней Азии. Я хорошо помню Крестные ходы и Всенощные на Пасху в разные годы в Питере, Ташкенте, Владимире, Ярославле, Ростове-Великом. Я знал неплохо христианскую церковную историю, традиции, архитектуру, язык икон. Читал много соответствующей литературы, в том числе с трудом доставаемые "Богословские труды" Московской Патриархии. Христианство было для меня достаточно живым миром, среди моих друзей не было ни одного, кто бы придерживался другой религии. Об иудаизме я знал только то, что говорили о нем христианские богословы. Для меня он был "ветхим заветом", сделавшим свое дело - породившем христианство и по какому-то недоразумению еще сохранившимся в небольшой группе ортодоксальных иудеев где-то в Израиле или Америке. Синагога была для меня чужим местом. Вокруг были диссидентски-христианские разговоры и книги. Множество примеров перехода евреев в христианство (Мандельштам, Пастернак, Галич), талантливые миссионерские книги Александра Меня - все говорило о том, что путь интеллигентного еврея, живущего в России - это принятие христианства. Были, правда, варианты конфессии. Например, недавно скончавшийся замечательный человек, информатик и философ Юлий Шредер, которого я хорошо знал по работе в одной области (он тогда работал в ВИНИТИ), принял католичество и стал в последние годы преподавателем богословия в католическом колледже в Москве. Другой известный человек, ведущий сейчас передачу "С христианской точки зрения" на Радио "Свобода", Яков Кротов, с которым я был знаком по дискуссиям в Релкоме (так назывался российский Интернет), стал членом группы "Православных, признающих Римский Престол", т.е. тоже какой-то вариант католичества. Но иного пути, как принять христианство, чтобы реализовать духовные запросы, я просто не видел.

И что же Вас остановило?

То, что остановило меня, не было результатом логических рассуждений или какого-то прозрения, ниспосланного свыше. Я просто в какой-то момент стал думать о моих еврейских предках, о своих бабушках и дедушках, об их родителях и о длинной цепи других родственников, которые жили сто, двести и тысячу лет назад. Я почти ничего не знал о них, но они представлялись мне очень достойными людьми - они были евреями и остались ими, несмотря на преследования и погромы, на гонения и притеснения, которых они могли бы избежать, приняв христианство. Многие крупные и мелкие проблемы были бы решены, согласись они пройти крещение. Причем не только материальные проблемы. Например, "наш родственник" (согласно долго бытовавшей в нашей семье легенде) Исаак Левитан смог бы спокойно жить и работать в Москве, откуда некрещенных евреев выселяли. Крещенные евреи могли получить образование, могли приобщиться к культуре господствующего большинства, сделаться "своими" в обществе, избавиться от "черты оседлости". И все же большинство моих предков не сделали этого шага, остались евреями. Что им помешало? Ведь они не были глупее или примитивнее меня и моих товарищей-евреев. На протяжении двух тысяч лет многие евреи в прямом смысле слова жертвовали жизнью (крестовые походы или испанское изгнание), но не изменяли своей вере. И, чтобы быть честным по отношению к ним и к себе, я решил, что не откажусь от их наследия, пока не узнаю, чем они так сильно дорожили, в чем состоит суть иудаизма. Так я стал все больше интересоваться его основами, стал искать и читать доступную литературу, в том числе даже и художественную ("Иосиф и его братья" Томаса Манна). Появились некоторые книги в киоске синагоги, что-то можно было купить у израильского посольства, в фойе еврейских театров, которые тоже стали открываться в то время. Мне становилось все более понятно, что мои друзья-евреи, принявшие христианство, люди порядочные и серьезные, оказались просто недостаточно информированными, не очень образованными, плохо знающими культуру, историю и религию своего народа. Духовный голод был, а утолить его, кроме как крещением, они не умели. И многие заплатили за это разрывом связей с родными. В еврейской традиции всегда было принято оплакивать крестившихся евреев - по ним даже справляли поминальную молитву, как по умершим.

Каково Ваше отношение к другим религиям?

Я хочу еще раз подчеркнуть: религия - не спорт или конкурс. Это глубоко личное, интимное дело. Здесь не уместно ставить оценки или давать советы. Иудаизму вообще глубоко чуждо всякое мессионерство. Как писал еще Моисей Мендельсон - выбор веры - дело индивидуальное. Или, как сказал поэт - наш современник, „каждый выбирает для себя, женщину, религию, дорогу...". Я с искренним уважением отношусь к вере всех людей. Мой самый близкий и самый верный друг - христианин. Все, что делает человека чище и лучше, помогает подняться духовно - достойно уважения. Мне просто больно, когда евреи отказываются от религии своих отцов либо по конъюктурным, материальным соображениям, либо, что происходит чаще, просто потому, что недостаточно знают свою историю и свою религию. Большинство людей отпадает от еврейства потому, что у них никогда не было возможности толком узнать, что такое еврейство. Талмуд называет этих людей „детьми, воспитанными в рабстве", таким образом снимая с них вину за отступничество.

А что Вы можете сказато об идеях ассимиляции, т.е. полного расстворения евреев в народах, среди которых они живут в диаспоре?

Я считаю эти идеи очень опасными. Внешне ассимиляторство не кажется движением, ибо по своей природе оно не имеет ни храмов, ни школ, ни оформленной доктрины. Однако бывали периоды, когда подобными идеями была охвачена добрая половина еврейства. Ассимилятор редко излагает свое кредо или открыто призывает к отказу от национальности. Просто он перестает каким бы то ни было образом подчеркивать свое еврейство. Проходит два - три поколения - и семья перестает причислять себя к евреям. Для того, чтобы в свободном обществе оставаться евреем, требуется прилагать определенные усилия. Без них еврейство исчезает. Быть евреем - это труд! Нельзя забывать и об ответственности перед своими детьми. Мне нравится определение раввина Штейнзальца: "Еврей - это тот, у кого внуки евреи!".

Еврею есть чем гордиться, думая о вкладе своего народа в общечеловеческую цивилизацию…

Совершенно с этим согласен. Величайший вклад евреев в мировую цивилизацию состоит в "открытии" единого Б-га. По своему значению в духовной области это открытие можно приравнять к открытию колеса или приручению огня. Наш современный, так называемый, европейский мир, западная цивилизация внешне построены на греко-римском наследии (архитектура, государственность, право, искусство и т.п.). Внутренне же она (цивилизация) базируется на духовном наследии Библии, на морально-этических категориях, выработанных и осмысленных еврейскими мудрецами. Как мы не замечаем воздух, пока не начинаем задыхаться, так не замечаем фундаментальных категорий (благотворительность, любовь к ближнему, молитва и другие), "открытых" евреями и впитанных последующими поколениями европейских народов, в том числе с помощью отпочковавшихся от иудаизма других мировых религий - христианства и мусульманства.

И последний вопрос, возможно, самый трудный для Вас. Как Вы относитесь к распространенному мнению, что после Катастрофы Холокоста евреи никогда не могут простить немцев, тем более жить среди них?

Это мнение мне хорошо известно. В самой Германии проблема вины немцев во времена гитлеризма широко обсуждается. Горячие дискуссии прокатились по стране после выхода в свет книги Гольдхагена „Добровольные помощники Гитлера". Не утихают они и сейчас, особенно после выступления писателя Вайзеля, заявившего, что нельзя „инструментализировать Освенцим" и говорить с нынешним поколением немцев, как с потенциальными преступниками. Тема, поднятая Вами, очень непростая и требует большого и откровенного разговора. В рамках нашей и без того затянувшейся беседы сформулирую лишь основные соображения. Вину всего поколения немцев, участвовавших в страшной Катастрофе уничтожения европейского еврейства, невозможно отрицать. Но ставить в вину всем немцам извечный, прирожденный антисемитизм, по-моему, несправедливо. Антисемитизм, как бациллы опасной болезни, существовал во все времена и среди всех народов. Так сложилось, что в течение двенадцати долгих лет с 1933 по 1945 год чума антисемитизма охватила практически весь немецкий народ. Для выздоровления немецкого общества в послевоенные годы были необходимы и запрещение законом всех проявлений нацизма, и жесткий контроль и руководство восстановлением демократии в Германии со стороны победивших союзников, в первую очередь, американцев, и пришедшее затем глубокое осознание немцами своей вины, и соответствцющее воспитание подрастающих поколений. То, что произошло в Германии периода нацизма, происходило, правда, не в таких масштабах, и раньше в других местах, например, во время безжалостного уничтожения евреев казаками Богдана Хмельницкого на Украине, когда число жертв исчислялось сотнями тысяч. Евреи Советского Союза в 1953 году находились на волосок от спланированной Сталиным тотальной депортации в Сибирь и Дальний Восток, и только смерть тирана спасла миллионы людей от гибели. Можно не сомневаться, что произойди эта трагедия на самом деле, она бы сопровождалась „единодушным одобрением" советского народа. Понятно, что не только немцы были виновны в преследовании евреев. И во время Второй мировой войны „добровольные помощники Гитлера" находились в большом количестве и в Польше, и в Прибалтике, и на Украине... Вопрос состоит в следующем: „Как должны евреи относиться к детям и внукам своих преследователей? Надо ли постоянно поддерживать память о причиненном евреям зле?" Сегодня раны Холокоста еще кровоточат во многих еврейских семьях. Но не в еврейской традиции культивировать память о причиненном нам зле. Когда-то существовала книга „МЕГИЛАТ ТААНИТ", список памятных дней, напоминающих о победах еврейского народа и его бедах. Но в Талмуде сказано, что „МЕГИЛАТ ТААНИТ" была упразднена мудрецами, и аргументировано это решение просто: „что было, то было". Наверно, мудрецы считали, что люди должны жить настоящим и будущим, а не вечно возвращаться к воспоминаниям о прошлом. Спросите себя и своих знакомых, что они знают о Богдане Хмельницком и влияет ли это знание на отношение к украинцам. Думаю, что ответы подтвердят правоту мудрецов Талмуда... А возрождение еврейской общины Германии свидетельствует о выздоровлении современного демократического немецкого общества.

На этом придется прервать нащу беседу. Мы и так попытались затронуть слишком много важных проблем. Надеемся к ним еще вернуться. Еще раз спасибо за Ваши ответы...