Давид Гарбар

Те годы – эти имена

Александр Абрамович Дракохруст

«...Но лезут в сны безжалостно и грубо

и ночь на клочья разрывают вдруг

собачьи окровавленные зубы

и скрюченные пальцы  мёртвых рук».

 

 «Дракохруст Александр Абрамович, родился в Москве в 1923 году в семье военнослужащего. Окончил Московское военно-инженерное училище и Хабаровский педагогический институт. В армии с июля 1941 года. Войну закончил в Берлине командиром штурмового саперного взвода. Первые стихи были напечатаны в одесской молодежной газете в 1939 году. Первый стихотворный сборник опубликован во Владивостоке в 1951 году. После войны – военный журналист сначала в Берлине, а затем на Дальнем Востоке. С 1964 года – в Минске. Здесь опубликовал шестнадцать поэтических книг и переводов с белорусского, а также две книги прозы».

Так написано в журнале «МИШПОХА» № 13 за 2003 год. С тех пор прошло уже пять лет: прибавилось и количество опубликованных книг (теперь их уже больше 20), и конечно, лет. Прибавилось...

А ещё не написано, что он, Александр Дракохруст был «членом семьи изменника родины (ЧСИР)», что его отец, Абрам Дракохруст, юношей ушедший в революцию, прошедший всю Гражданскую, раненный, контуженный, выросший до дивизионного комиссара,  начальника политотдела танковой бригады, в 1937 году был арестован, обвинён в троцкизме, осуждён как «агент немецкой и польской разведок», член «белорусско-толмачёвской контрреволюционной группировки» (после смерти «вождя народов», он, как и многие другие, был посмертно «за отсутствием состава преступления» реабилитирован); что его мать, Рахиль Александровна Карачунская,  юной девушкой ушедшая в революцию, прошедшая с мужем через все тяготы военной жизни, потом, как ЧСИР, проведшая «свои девять лет в Карлаге», вышла оттуда тяжело физически искалеченным, но глубоко духовно прозревшим человеком.

А их сын не достигшим ещё восемнадцатилетия юнцом («призван в июле, а 18 мне исполнилось в ноябре») в первые же дни войны пошёл на фронт рядовым и закончил войну в Берлине младшим лейтенантом, т. е. «протянул солдатскую лямку» «от и до»

В своём письме он уточняет: «Я был сначала в строительном (детям «врагов народа», несмотря на то, что они рвались в бой, не доверяли оружия), потом – в мостостроительном, а затем – в инженерно-сапёрном батальонах. Так что непосредственно на передовой бывал лишь спорадически. Конечно, подрывал мосты, делал проходы, снимал мины и т. д. Но всё же, всё же... Разве что в Берлине. Поэтому, вероятно, и остался жив».

Вчитайтесь в эти слова: ни капли, ни слова лишнего. Это и есть «солдатская правда»!

Надо ли рассказывать, что такое сапёр на «той войне»?!

Это уже потом, после «падения Берлина», после уничтожения огромного военного завода в Мельхове, в июне 1946 года в Шверине лейтенант-сапёр станет газетчиком, пройдёт ещё один путь – на этот раз от рядового корреспондента военной газеты-многотиражки до военного корреспондента армейской газеты, подполковника, уже потом он исколесит, облетает большинство военных гарнизонов Приморья и севера Дальнего Востока, чтобы завершить свою карьеру, «приземлившись» в Белоруссии, стать уже там известным журналистом, очеркистом, поэтом, переводчиком, отцом, дедом... Но это уже другие времена и другие темы...

А ещё не написано о том, что Александр Абрамович дружил с Алесем Адамовичем, Григорием (Гиршем) Берёзкиным, Наумом Кисликом, продолжает дружить с Валентином Тарасом и (хотел написать «многими другими», но подумал, что таких людей много не бывает, – это штучный народ) с другими замечательными представителями белорусско-российско-еврейской культуры и литературы.

Много чего ещё не написано...

Впрочем, о многом можно узнать, читая книги Александра Абрамовича: и его стихи, и его прозу. Ведь каждый настоящий автор, вне зависимости от того пишет ли он прозу или стихи, занимается ли переводом, – всегда пишет о себе. О себе.

Ибо, не «пропустив» даже чужие стихи или прозу сквозь себя, сквозь своё сердце (не говорю уже о своих собственных, пережитых, перечувствованных событиях), нельзя создать ничего настоящего.

Александр Абрамович Дракохруст поэт настоящий. И настоящий писатель.

И настоящий человек. Настоящий.

Именно поэтому отдельные строки, события его непростой биографии «просвечивают» и сквозь его прозу, и сквозь его стихи.

Мы познакомились с А.А. Дракохрустом странным образом. Я написал небольшое эссе о замечательном поэте Науме Кислике.

Прошло несколько месяцев, и мой университетский соученик Валерьян Кислик, младший брат Наума, позвонил и сообщил, что меня ждёт подарок. Встретились, и он вручил книгу неизвестного мне тогда автора Александра Дракохруста «Негаснущие зарева», на титульном листе которой была такая нffадпись:

«Дорогому Давиду Иосифовичу Гарбару – с самыми добрыми и искренними чувствами. Спасибо за Наума!».

Конечно, я ответил. Ответил с благодарностью, ибо такой отклик и сам по себе дорогого стоит. Но ещё большего стоит то, о чём писал в этой своей книге мой новый знакомый. А писал он о войне, о «той самой войне», в которой эти мальчишки (17-18  лет!) спасли и страну, и народ, и весь мир.

Спасли самой дорогой ценой – ценой своих судеб, своих жизней!

«Негаснущие зарева»! В книге одна повесть и девятнадцать рассказов. А ещё около полутора сотен страниц дневниковых записей и воспоминаний.

Но что это за повесть и что за рассказы!

Правда, солдатская ff, неприкрашенная, иногда страшная, горькая, кровавая, но чистая, незамутнённая, – солдатская правда! А какой язык, стиль! Нельзя оторваться.

Вот юный командир штурмового сапёрного взвода, свежеиспеченный «Ванька-взводный» из замечательной повести «Белый шум», – мечущийся в развалинах остервенело защищающегося Берлина, – мальчишка, только что нацепивший погоны младшего лейтенанта и сразу брошенный в страшное пекло горящего города, мальчишка, обременённый ответственностью за свою и за чужие жизни и уже знающий цену этим жизням, но всё равно юнец, с его мыслями, страхами, обидами, поступками...

Вот рассказ «Арест», где глазами мальчишки показана страшная картина неправосудной расправы над его отцом – одним из десятков, нет, – сотен тысяч жертв того кровавого режима, при котором жили миллионы наших соотечественников.

Вот рассказ «Молодо-зелено», в котором показана страшная, чистая и горькая правда солдатских будней. Будней, в которых сам автор провёл четыре года своей юности.

Вот рассказ «Секретный груз», где всё тот же «Ванька-взводный», но уже с двумя звёздочками на погонах и медалью «За взятие Берлина» (заслужил!) с горькой иронией описывает свои первые дни в побеждённой Европе.

Вот, вот и вот... И всё о ней, о войне.

Нет, не о войне, а о себе, – взрослеющем, мужающем, мудреющем, начинающем не только смотреть, но и видеть. И думать, думать...

Я мог бы перечислять и перечислять. Но разве можно передать атмосферу, в которую погружает нас автор, разве можно передать, как это написано, – стилистику этих рассказов, их безыскусность и точность, их афористичность... –  всё то, что делает простой рассказ ЛИТЕРАТУРОЙ.

А какие у него стихи!.. О, это отдельная тема!

В моей библиотеке только два последних сборника стихов А.А. Дракохруста: «Моя планида» (1998 г.) и «Черёд» (2006 г.), и это из 20 опубликованных им...

Но и этих двух стихотворных сборников достаточно для того, чтобы определить главную тему человека и поэта Александра Абрамовича Дракохруста.

Эта тема – ВОЙНА!

Планида

Кто б мог подумать, что дотопаю?

Кто б мог поверить – доживу?

Не подорвусь перед окопами,

не рухну в красную траву,

не захлебнусь, в глубины втянутый

водоворотами Днепра,

не сгибну, ежели нагрянут – и

ударят с неба «мессера»,

не окочурюсь с бедолагами,

нажравшись падали в плену,

не стану в зоне пылью лагерной,

уже отвоевав войну,

не кончусь после дряни выпитой,

задохшись в белой тишине...

Такая уж планида выпала.

За что?

Какое дело мне!

Так написал поэт 21 июня 1991 года, через сорок шесть лет после Победы.

И в этих строках не только его прошлое, но и его настоящее: вечная память о том, что пережито; о тех, кто подорвался, рухнул, захлебнулся, сгибнул, окочурился, стал «лагерной пылью»...

Ох уж эта память...

Вот стихотворение «В сорок первом»: и опять за ним охотится «мессер», и опять он, беззащитный мальчишка, на прицеле у ухмыляющегося сверху врага...

Вот он вспоминает:

«В том бою»

Остервененье ближнего боя,

Рукопашная вразнотык –

Белый глаз,

            сопля над губою

и проколотый в горле крик...

О, как душу мне изувечило

в том бою на исходе дня

это дело

            нечеловечье:

я – его

или он – меня!..

1990 г.

Или вот это:

Крестил комбат с отчаянным надсадом

И в мать и в бога наш залёгший взвод.

Хватал за плечи – мол, вперёд, ребята!

Просил:

            – Вперёд!.. Иначе – перебьёт...

Но мы лежали,

            В насыпь вжавшись плотно,

В горячих комьях вспоротой земли.

Умолк сержант. За грудь схватился взводный.

А мы никак подняться не могли.

Упала,

шею вытянув,

граната...

Разрыв. И стон. И пена на губах.

И наша Катька, ППЖ комбата,

Вскочила:

            – Гады! Вы трусливей баб!..

И только шаг, и только вскрик короткий...

И в нас, парнях,

                       переборола страх

девчонка эта в выцветшей пилотке,

в зелёных – из брезента – сапогах.

А мы её, признаться,

                       звали шлюхой.

Но все бы там погибли, у высот...

Рыдал комбат. Гудели взрывы глухо.

А из пробитой сумки капал йод...

1966 г.

Я это вижу, вижу. Это и сейчас страшно...

И так от стихотворения к стихотворению:

«Мы строили мосты...»

«Мы залегли в суглинке жидком...»

«Громко чавкает грязь...»

«Забытый в Трептов-парке»

«Снова станция Рядовая»

«До ширины окопа»…

Я мог бы перечислять и перечислять, благо есть и что перечислять, и из чего...

Вот ещё одно:

На Маныче

Он лежал с разорванным животом

в серой, как шинелька, пыли

и хрипел обугленным ртом:

«При

            стре

                       ли...»

А я, склоняясь и чуть дыша,

глотал забившую горло жуть

и на свесившийся ППШ

опасался взглянуть.

И не было ни духу ни сил,

и чувствовал,

                       что схожу с ума...

О, как я подлую смерть просил,

чтобы она – сама!

А танки – вот они! И всего

миг,

            в который надо решать...

И я оставил его одного –

умирать.

Оставил, душу свою губя

и не вымолвив: «Отпусти...»

Как за это винить себя?

Как – простить?

1995 г. 

Я читал это стихотворение и вспоминал другое – известное стихотворение Иона Дегена «Мой товарищ в предсмертной агонии...». Вот она страшная правда войны.

И обратите, пожалуйста, внимание: стихотворение А.А. Дракохруста написано в 1995 году, через 50 лет после окончания войны!

Нет, для них, для этих солдат война никогда не кончится. Никогда.

Правда, потом приходит осознание:

Месть

(Апрель – 45)

По зеркалам, по зеркалам,

по хрусталям, по хрусталям,

по статуэткам и холстам –

из пистолета.

Гранату – в несгоревший храм,

чтоб вдрызг религиозный хлам:

«Мы вам устроим тарарам

на всю планету!..»

И как сегодня больно нам,

и как сегодня стыдно нам

за это!

1995.г.

И это тоже – через 50 лет. Тоже.

Впрочем, осознание начинало приходить гораздо раньше.

Вот что написано ещё в 1958 году:

                       «Война всё спишет...»

                       Поговорка военных лет

Нет, война ничего не списала,

ничего не простила война.

Не забыты концы и начала,

не забыты беда и вина.

Почему же,

                       прошедшие с боем

крестный путь в сорок первом году,

мы вину прикрываем бедою,

валим всё на неё –

                       на беду?

1958 г.

Нет, он уже не списывает… Он многое видел. И многое знает. И тогда появляются такие стихи:

На крови

Нет, пораженья никого не учат, –

хоть бейся лбом, хоть связки оборви!

Вновь шлют в огонь

                       мальчишек необученных

и строят храмы. Храмы на крови.

И лгут, когда растеряны и биты,

и гонят в пекло новые полки,

и подбирать не требуют

                                   убитых,

своим же предписаньям вопреки.

Фальшивы сводки. И бесстыдны речи.

Притворна их казённая печаль.

Не воск, а кровь

                       течёт с безбожных свечек

им на руки…

Ах, как мальчишек жаль!

1995 г.

Читаю и опять вспоминаю: на этот раз «Цинковых мальчиков» Светланы Алексиевич.

Конечно, не только одной войной и военной темой заполнено творчество старого и мудрого поэта. Конечно.

Есть и огромная «чернобыльская» тема, и «дальневосточная», есть, конечно, и «еврейская». Все не перечислить…

Но одна тема стоит особняком. Именно стоит. И вопиет!

Это тема матери, мамы. Это «Долгая боль» (так называется целый раздел в каждой из книг). Вот оттуда:

В ночной палате

– Мама, ты спишь?

– Не сплю.

– Мама, больно?

– Терплю.

– Страшно?

– Ты знаешь, – нет…

Ты погаси-ка свет

и поспи хоть часок:

мне…

            тянуть ещё…

                                   срок…

И ещё (только одно, больше не могу):

Разговор с болью

Боль,

прошу тебя, –

отступись!

Лучше ты на меня навались –

Придави,

прострели,

если хочешь, –

                       распни,

только, слышишь,

                       не трогай –

                                   ни-ни! –

эти плечи

            (как тяжко, тянули их вниз кирпичи!),

эти пальцы

            (их скрючило так, что бессильны врачи!),

это сердце

            (оно –

даже с камфарой –

                                   бьётся едва!)…

Отступись!

Отсахнись!*

Не качай по привычке права!

Хочешь бить –

вот  моя голова,

вот я весь…

Хоть тайком,

                       хоть открыто меня садани!

Но её –

ты слышишь! –

ни-ни…

* «Отсахнись» – это обычный одессизм южно-российский (в прошлом) синоним слов «отвяжись», «отцепись», «отстань» (из письма А.А. Дракохруста).

У этих стихов нет конкретной даты. Только в конце раздела написано «1991-1992 г. г.»

Я мог бы писать и писать, цитировать и цитировать… Но… есть объём. Да и нет сил.

И всё-таки ещё несколько фраз и несколько стихотворений – на этот раз обращённых уже к нам, современникам и потомкам:

Сороковины

(1953 - 1993)

Расстреляна расстрельная команда.

За ней – вторая, третья…

                                   И тогда

Вслед за рядами жертв и палачей

он приказал поставить к стенке память –

опаснейшую родственницу,

                                               чтобы

предотвратить случайности.

                                               Он думал,

что всё учёл. И хитро улыбался

в свои усы. И безусловно верил:

исполнено! –

                       вся эта вражья сила

в каких-нибудь зарыта Куропатах.

Он верил, что всевластен…

Вот переписал это стихотворение, и вспомнилось, как я недавно переводил К. Кавафиса с его стихотворениями на темы древней Эллады. Схожий стиль, схожие темы. Эпика. Нет, ничего не ново под луной…

И ещё, на этот раз себе, старому солдату Александру Абрамовичу Дракохрусту:

В госпитале

… А разрывы то громче, то глуше,

и воронки вокруг меня.

Но в спасительной волокуше

жизнь

не вытащит

из-под огня.

Ах как муторно мне и жарко!

Как безжалостен бред ночной!

Постаревшая санитарка –

жизнь! –

            подольше побудь

                                   со мной!

1996 г.

Слава Богу! Пока жизнь, эта «постаревшая санитарка» на «спасительной волокуше» вытаскивает старого солдата. Слава Богу!

И ещё три темы, – без которых не было бы ничего.

Друзья! Сколько стихов с посвящениями: Р. Бородулину, И. Кардину, Д. Малинковичу, И. Миксону, А. Русецкому, В. Тарасу, Ю. Яхнину… памяти В. Быкова, А. Вахова, Г. Колоса, М. Нольского, Д. Стародинского… и, конечно, памяти дорогого Н. Кислика – «вслед»…

И сыновьям: Олегу и Юре

И, конечно, женщине, жене – Дине Николаевне, Дине:

Я столько раз испытывал судьбу,

и столько раз она меня пытала,

что начинать с ней новую борьбу

уже не стал, дойдя до перевала.

О, как манили ближние кусты,

как на ходу подламывались ноги!

Но ты…

            Да знаешь,

                       если бы не ты, –

лежать бы мне

в кювете у дороги!

И ещё:

Если ты меня не позовёшь, –

что ж…

Я, конечно, не подам и виду

и прощу невольную обиду,

я перетерплю! –

только б отчуждения нуклиды

душу не изъязвили твою,

только б у смятенья на краю

ты внезапно вспомнила:

                                   люблю! –

слышишь ли? –

люблю тебя,

люблю!

1995 г.

Я цитирую и не могу остановиться.

Но вот ещё одно – в виде заключения, но не последнее написанное...

Надеюсь, что пройдёт ещё месяц-два-полгода и почтальон принесёт мне очередную бандероль, и в ней новая книга неутомимого солдата, солдата и поэта – Александра Абрамовича Дракохруста. Надеюсь.

В конце марш-броска

До чего же сгущается воздух

в конце марш-броска!

И, увы, не поможешь себе облегчающим матом.

Тянет книзу граната, в бедро ударяет лопата,

и врезаются в плечи тугие ремни вещмешка.

То взбирайся по скату, то вязкую мокрядь меси,

то беги под колючим,

насквозь прошибающим ветром…

Жизнь моя – марш-бросок.

                       Ах, достало бы духу и сил

на последние –

самые длинные –

метры!

1996 г.

Дай Вам Б-г, дорогой Александр Абрамович, и сил, и метров!

И вперёд, вперёд, солдат!

Марш-бросок ещё не закончился. Вперёд!

Вместо Постскриптума

Статья была уже написана и отослана А.А. Дракохрусту – для уточнения некоторых деталей. И вот через две недели я получаю письмо. В нём ответы на мои вопросы (уточнения Вы видели выше), благодарность и... И небольшая стопка листков с надписью: «Посылаю Вам кое-что новенькое, то, что писалось на полях дневниковой прозы. На этих строчках, безусловно, сказались и возраст, и тревоги, и не самый оптимистический настрой. Что поделаешь?»

Я вчитываюсь в «эти строчки»:

Накатывает

Ну чем, скажи, могу тебе помочь?

Накатывает, как прибой, тревога.

Гоню её, безудержную, прочь,

безбожно костерю и в мать, и в бога.

Вот вроде откатилась. И волнами

не затопляет бестревожный день...

Но вскоре вновь, как некое цунами,

вздымается, захлёстывая всклень.

Захлёбываюсь. И во тьму из света

ныряю, тщетно пустоту гребя.

Миг – и тону,

                       тону в тревоге этой,

не отрываясь глядя на тебя...

2007 г.

Даже вздохом

Ты спишь, а я ворочаюсь без сна,

ты спишь, а я на узкой койке маюсь,

ты спишь, а у меня идёт война –

я в темноте со страхами сражаюсь.

Ты спишь, а у меня зажата грудь,

ты спишь, а ночью снова было плохо,

ты спишь, а я боюсь твой сон спугнуть

нечаянным движеньем.

Даже вздохом...

2007 г.

И ещё:

«Не превозмочь

(письмо в госпиталь)»

Какая тишина вокруг! –

в квартире

и в яростно отвергнутом эфире,

и, мнится, в целом мире!..

Каждый звук,

как гром.

Но, знаешь,

с тишиной вдвоём

я до рассвета не могу уснуть –

такая пустота,

такая жуть,

особенно

когда впадая в раж,

как волк-подранок

зенки пуча яркие,

взвывает и неистовствует

страж

соседской иномарки...

(Кого-то, верно, видит он

Сквозь тьму.

А может, просто чудится ему?).

Ах, если б ты

Сейчас была со мной!..

Но нет тебя...

И электронный вой

как будто ввинчивается

в меня,

расслабленную тишину гоня.

И я дрожу.

И мне уже невмочь,

и, кажется, ничем не превозмочь

грызущей, растравляющей тоски.

И бьют в виски,

жестоко бьют в виски –

недаром,

            ох, я чувствую недаром! –

часов сердечных

нервные удары...

2007 г.

И из цикла «В ЗОНЕ и ОКОЛО» – это уже чернобыльское:

«Радиоактивны»,

«Мне чудится»,

«Обречённые»,

«Морок»,

«Что там считать»,

«Невыводимая»,

«Как на войне».

И опять о войне – старый солдат опять на войне:

«Смертью храбрых...»

Комвзвода хрипло выкрикнул:

                                               – Вперёд!

А он даже не вылез из траншеи:

осколок рубанул ему по шее,

и покраснел под ним комкастый лёд.

На бруствере остался он, как куль

распоротый. А голова знакомая

к ногам скатилась помертвевшим комом,

почти босая – стригли нас под нуль.

И на неё из продранных портков,

стекая по обмоткам разлохмаченным,

вдруг полилось вонючее, горячее

в провалы щёк, на впадины висков...

И стало выворачивать меня.

Всего. И наизнанку. И блевотиной

я захлебнулся. Только крик:

– За Родину!..

привычно подхлестнул, на смерть гоня...

... В немецком блиндаже, где был привал,

я под раскаты взрывчатого храпа,

недрогнувшей рукою написал

о нём, в дерьме замёрзшем:

                                   «...Смертью храбрых...»

2005, 2007 г.

Мне даже переписывать это страшно. А как ему было это писать?

Как ИМ было это всё перенести! И вынести? И Выжить! Как!?

И ещё это:

Не уйти

И всё то же опять. И опять – через годы – всё то же.

По бугристым рубцам поседевшую душу кроя,

так мурыжит меня, так знобяще и больно корежит

беспощадная память – воскресшая мука моя.

И хоть я непрощающей совестью взят на поруки, –

Всё равно колотьё, всё равно задыханье в груди...

И от этой забытой – избытой, казалось бы, – муки

мне теперь не уйти.

                                   Мне уже никуда не уйти!

2007 г.

Мне очень не хотелось заканчивать это эссе таким стихотворением. Очень.

Да и сам Александр Абрамович Дракохруст, видимо, испытывал нечто подобное, ибо присланную мне подборку завершил так:

Я всё это помню...

Заросший просёлок петлял у амурской излучины,

и плёс то желтел, то скрывался в чащобе густой...

Мы топали молча, мошкой и дорогой измучены,

с трудом раздвигая невыгоревший сухостой.

А позже, раздув дымокур и глотая «столичную»,

себя материли на кратком привале в логу:

какого, мол, чёрта попёрлись из быта привычного

в заплывшую эту, в недобрую эту тайгу?

Чесались до крови. Стучала в мозги дизельмолотом

чугунная тяжесть. И меркли в прищурах ресниц

разлапистых ильмов чуть-чуть красноватое золото,

доверчивость пёстрых, должно быть непуганых, птиц...

А нынче я счастлив, что всё это помню пока ещё,

что живы в душе сердцелистые кроны и плёс;

и мокрый просёлок, натужно на сопку вползающий,

и дым...

            Он теперь по-иному доводит до слёз...

2006 г.

Долгой тебе памяти, старый солдат!

Долгой и не такой страшной.

До 120 лет Вам, Александр Абрамович!

До ста двадцати!

---

---