С десяток лет назад папа римский, тогда еще не совсем одряхлевший, назначил архиепископом парижским еврея по крови. Тот был спасен во время войны католиками, получил соответствующее образование и стал прелатом. Как и кто узнал о его еврейском происхождении, неизвестно. Это выплыло, как сенсация, до которой охоча пресса, уже после его рукоположения. Похожая судьба у Маргарет Обрайен, бывшей госсекретарем при Клинтоне. О ее еврейских корнях зашумели газеты после ее выдвижения в министры иностранных дел. Совсем недавно обнаружилось, что и кандидат в президенты Джон Керри также из евреев. Да сколько же таких, оторванных от своих корней неизвестных жертв войны, не знающих о своем истинном происхождении. Сотни, тысячи, десятки тысяч? Узнают ли они об этом когда-нибудь, получат ли они возможность снова прирасти к своему кровному дереву, а не быть веткой, привитой к чужому стволу?
Вот такую историю услышал я недавно от молодого раввина, по странному совпадению, носящего фамилию Любин.
Вскоре после войны американский раввин Сильверстейн приехал в Европу, чтобы разыскать еврейских детей, спасенных христианами. Известно было, что многие из них оказались в монастырях. Дети постарше помнили свои имена – большинство из них оказались после освобождения на Земле Обетованной. Но тем, кому было два, три, четыре года ничего о себе не знали. За несколько лет они стали верными католиками, и у них был единственный путь, далекий от пути их отцов и дедов.
Раввин Сильверстейн посетил десятки монастырей и везде был один ответ: еврейских детей у нас нет. Он не имел возможности доказать противное, даже отцы и матери ничего не знали об их судьбе. Проходил месяц за месяцем, одна обитель сменяла другую – и ничего. Он видел семитские крутые носы, еврейские печальные глаза, темный курчавые волосы, но доказать ничего не мог. Что же делать, что делать, мучился он. В конце лета 1948 года он попал в австрийские Альпы, где небо было чисто и невинно, будто дым из человеческого пепла никогда не покрывал его от горизонта до горизонта; где жарким летом солнце озаряло снежные вершины гор, чуть потускневшие от этого пепла; где зелень лесов и голубизна глаз местных жителей излучали спокойствие и полную невинность то ли неведения, то ли полного безразличия. Монастырь прилепился к серой скале, будто парил в небесах, несясь сквозь тучи в благостный мир праведности и вечности...
В келье монастыря, где любезный прелат с иезуитской улыбкой на гладко-бритом женоподобном лице поселил раввина, Сильверстейн – могучий, как биндюжник, бородатый, как сам Господь, еще совсем не старый, всю ночь не сомкнул глаз. Что делать, что делать? Он точно знал, что в этой многолюдной обители среди сотен молодых людей есть дети Израиля. На следующий день он сказал женоподобному настоятелю об этом. Он был настойчив, поражал той отчаянной настырностью, которая выработалась в народе, веками борющемся за свое выживание. Настоятель не отступал, но разрешил раввину встретиться с юной паствой и спросить самих детей, кто они.
В длинном зале с узкими окнами и каменными стенами, в котором даже жарким сентябрьским днем было прохладно, расположились три голых деревянных стола, почерневших от времени. Перед деревянными плошками, возле которых изогнулись ящерицами деревянные ложки, сидело много детей. Сколько, раввин не знал – считать в этот день не полагалось. Он долго молча стоял, в него – такого странного и чужого, с любопытством стреляли простодушные мальчишеские глаза.
Он задал свой вечный вопрос – в зале стояла тишина непонимания, даже отторжения. Он опустил крутолобую голову, черная борода с рыжими прядками припала к груди и отчетливо, ясно спросил: «Дети, помните ли вы молитву, которую говорила вам мама перед сном?»
По залу прошел шелест горного ветра прилетевшего со снежных вершин, присыпанных пеплом, и в ближних и дальних углах зала, раздалось тихое, будто вместе с этим ветром принесенное: «Шма Исраэл»...
Сентябрь, 2004
