Domil1
"Заметки по еврейской истории", № 46 от 17 сентября 2004 г.                               http://berkovich-zametki.com/Nomer46

Валентин Домиль

 

Сквозь антисемитизм и мимо антисемитов


       В стране победившего социализма антисемитизма как бы не существовало. Не могло быть по определению. Пресловутый интернационализм и дружба народов. Тоже пресловутая.

      Действительно, на уровне Конституции,  декретов и  постановлений, Советская власть не имела к евреям каких-либо претензий. Не ущемляла и не препятствовала. В отличие от царской России и гитлеровской Германии.

      Зато существовали подзаконные установки и инструкции антисемитского содержания. Они составлялись на самом верху и спускались вниз. От инстанции к инстанции.

      Недогадливым объясняли. Что безродные космополиты, равно как и врачи-вредители; это, в первую очередь евреи. А засоренность органов власти не вполне лояльными гражданами связана  с непропорционально большим количеством в этих органах лиц еврейской, а не какой-либо другой национальности.

      Отсюда ограниченный доступ  в институты, запрет на многие  профессии, отлучение от большинства более или менее заметных руководящих должностей.

      Ещё был антисемитизм бытовой. С большим диапазоном проявлений.

      У каждого еврея, непоколебимые марксисты-ленинцы не в счёт, наличествовали  свои обиды и претензии. И к власти в целом, и к отдельным людям.

     Я  начал осознавать себя евреем  в первые дни войны. До этого мои представления о национальной принадлежности мало чем отличались от представлений одного из героев « Кондуита и Швамбрании» Оськи.

    Папа, ты еврей? Еврей. А мама? Тоже еврейка. А кошка?

    Отца призвали в армию. А меня вместе с матерью вывез на Урал тёткин муж, дядя Яша, работник военкомата. Он сопровождал эшелон с семьями военнослужащих и смог внести нас в список.

    В эвакуации оказалась почти вся наша   родня. Остались родители матери, дед Вэлвел и бабушка Роза.

    Бабушке и дедушке было жаль бросать незадолго до этого купленный дом. Потом они не ожидали от немцев ничего плохого. Немцы уже были на Украине в 1918 году и вели себя вполне цивилизованно. Много лучше, чем петлюровцы и красные казаки. Ни грабежей, ни расстрелов.

    Позднее, когда бегущее из оккупированных областей еврейское население добралось до нашего города, дедушка понял, что их ожидает.  Он нанял подводу, надеясь выбраться  до прихода немцев.  Но возчик обманул его.

    Соседи рассказывали, что вместе с другими евреями дедушку брали на какие-то земляные работы.

    Однажды он не пришёл домой. Бабушка пошла его искать. И  тоже не вернулась.

     Уже в наши дни, готовясь к отъезду в Израиль, я собирал необходимые документы.

    В числе прочих  нужны были сведения о родителях. На случай возможных претензий и имущественных тяжб.

    Возраст отъезжающих не играл существенной роли. И мне пришлось обратиться в архив.  Я должен был выяснить, хранятся ли в  фондах архива какие-либо данные о родителях моей  матери.  О расстрелянных немцами дедушке Вэлвеле и бабушке Розе.

    Архивариус пожал плечами. Мол, кто их считал.

    Советская власть не вела счёт убитым. Вернее всячески искажала его и преуменьшала.  Выделение же из общего списка евреев не поощрялось. Считалось предосудительным. Рассматривалось как проявление еврейского национализма.

     Антисемитизма, во всяком случае бытового, на Урале не было. Впрочем, как и евреев. Хотя какие-то представления, порою совершенно дикие, присутствовали.

     Говорили, что евреи – это одно. Люди, как люди. А жиды – совершенно другое. Полная, так сказать, противоположность.

    Среди эвакуированных в ходу был  анекдот. Один острослов на вопрос аборигенов, чем, собственно, отличаются жиды от евреев, ответил:  «жиды с хвостиками». И ему поверили.

    Со временем местное население приобщилось к стереотипам. Вошло в курс дела. Мол, понаезжали. Окопались. В то время, когда другие…

    Мы вернулись из эвакуации летом 1944 года. Мама ходила по инстанциям и выбила комнату в доме дедушки и бабушки.

    По идее, дом принадлежал нам полностью, но там уже жили  люди. Их нужно была как-то обустроить. Где-то поселить. А селить было негде. Город, во всяком случае, центральная его  часть, был разрушен.

     Восстанавливали город плохо. Мешало послевоенное лихолетье. Потом, как говорили, это была месть Сталина.

     Во время оккупации в город приезжал Гитлер, и местное население встречало его с неподдельным энтузиазмом. С цветами и прочувствованными речами. Сталину это, естественно, не понравилось.

     Не знаю как насчёт встречи Гитлера и мести Сталина, но  на окраине города, где мы жили в те годы, многие находились во власти  воспоминаний о событиях недавних лет. И эти воспоминания далеко не всегда были праведными.

     Грабёж оставленных евреями квартир. Поиски сколько-нибудь ценных вещей  в местах массовых расстрелов. Оказание сексуальных услуг немецким солдатам и офицерам.

     Во время частых ссор всё это всплывало. И конфликтующие стороны бросали в лицо друг другу ужасные, отчасти преувеличенные, отчасти  справедливые, обвинения. Где, что, когда и за сколько.

    Нередко, в пылу перебранки, когда всё что можно было предъявить, было уже предъявлено, в ход пускался наиболее веский аргумент.

    Одна из конфликтующих сторон задирала подол и, показав оппонентке ядрёную задницу, хрипло кричала:

    Ах, ты н1мецька курва! На тоб1, на!!!

    Возле нашего дома росла груша. Её посадил дедушка Вэлвл. Я хотел было попробовать полузабытое за время эвакуации лакомство. Мне помешал соседский мальчик.

    Это наша груша, – сказал он, – отойди, жид.

    Мы подрались. Нас разняла мать мальчика.

    Приехали, –  сказала она сердито, – и строят из себя хозяев. Кто вас звал?

    В городе было две русских школы. Одна мужская и одна женская. Среди преподавателей было много евреев. Среди учащихся тоже. Сказывались языковые предпочтения. Может быть, поэтому откровенного антисемитизма в школе не было.

    Время было трудное, послевоенное. Ссоры перерастали в драки. Драки   в поножовщину. Но во всем этом не было национального привкуса.  Антиеврейской или какой-либо другой национальной направленности. Обычное выяснение отношений.

    Школьный интернационализм  был скорее исключением, чем правилом. На улице жидили почём зря. Ну и в целом настроение было соответствующее. У пивнушек и в переполненных автобусах можно было услышать. Мало вас Гитлер.  Нужно было больше. Под корень.

    Как-то мы, несколько еврейских мальчиков возвращались домой. Нас встретила или, если следовать терминологии тех мест «переняла»  уличная ватага. Представители коренной национальности. Внимание агрессоров привлек длинный нос одного из моих приятелей. И кто-то из них крикнул:

Йоська!

Имя «Йоська» было одним из синонимов слова «жид».

Сталин тоже Йоська, – живо отреагировал обладатель длинного носа.

Очевидно, это была домашняя заготовка.

     Действительно, Сосо и Йоська одно и тоже. К счастью для евреев слух о еврейских корнях Сталина не нашел подтверждения, несмотря на поиски ученых жидоедов.

     Я окончил школу с медалью. Это освобождало от вступительных экзаменов. Теоретически я мог поступить в любой институт, руководствуясь лишь призванием и материальными возможностями родителей. Практически же, всё было далеко не так просто.

     Как-то на уроке учитель математики Семён Моисеевич Гольдберг решил выяснить, где мы собираемся учиться после окончания школы.

     Я сказал, что хочу подать документы  в институт  международных отношений и со временем стать  дипломатом.

      Семён Моисеевич тяжело вздохнул. Видимо он решил, что имеет дело с окончательным идиотом. Идиотом, которому уже нельзя помочь.

     Справедливости ради, моё заявление было эпатажным. Какой там институт международных отношений. Что-нибудь попроще, но чтобы наверняка.

        В нашем городе было три института – строительный, педагогический и сельскохозяйственный.

      Несмотря на медаль, в строительном институте делать мне было нечего, из-за непреодолимого отвращения к черчению.

         Исторический факультет педагогического института нравился  больше.  Но это была кузница кадров областного значения. Будущих историков исподволь готовили к идеологической работе. Их ждали  в органах власти и государственной безопасности.

         Потом отец, преподаватель истории, очевидно, не видел во мне достойного продолжателя семейной династии. Его настораживала моя склонность к крайностям и некоторая невоздержанность суждений.

        Разумеется, – говорил отец, – отношение к евреям и несправедливо, и противозаконно, и противоречит разработанному Лениным курсу партии. Но, – отец делал многозначительную паузу и переходил на шепот, – социализм, всего лишь этап на пути к коммунизму. И с этим приходится считаться.

         Сельскохозяйственный институт тоже был кузницей кадров.  Там ковали руководителей сельского хозяйства. И исходили из своих критериев отбора. Я в  критерии не вписывался, несмотря на то, что наша семья имела определенные заслуги  перед этой отраслью народного хозяйства.

        Брат моего отца был директором совхоза и Героем   соцтруда. Когда образовался Израиль, все евреи нашего города говорили, что моего дядю зовут на историческую родину, чтобы назначить министром тамошних совхозов.  

        Случись это, и дядя, непременно, забрал бы с собой брата и выхлопотал для него должность министра просвещения. Папа работал директором школы.

   Сейчас у меня не было бы проблем. Впрочем, они были бы тогда.

   На семейном совете решили отправить меня в Харьковский медицинский институт. Уповали на медаль. И медаль вывезла. Спасла от экзаменационных придирок. А придирки были нешуточные.

       В ходу был анекдот. Экзаменаторы придираются к абитуриенту еврею. Задают ему каверзные вопросы. Лезут в самые невероятные глубины. Пытаются поймать на сносках и примечаниях. И ничего не могут поделать.

        У вас поразительная память, – искренне удивляются экзаменаторы.

        Да, – говорит абитуриент, – я помню буквально всё. Я даже помню, как в раннем детстве, вскоре после моего рождения, к нам в дом пришел старик с большой белой бородой и обрезал мне путь в институт ( в аспирантуру, по другой версии).

        Я поступил в медицинский институт вскоре после смерти Сталина. Все ждали перемен.  Власти предержащие ещё не определились в полной мере. Не приспособились. Не знали каких новаций следует ждать от реформатора Хрущева. Что он ещё затеет и как далеко зайдёт.

         Какие-то подвижки, действительно, имели место.  В институт были возвращены профессора евреи. 

        Когда набирало обороты дело «врачей-вредителей» директор (ректоры появились позднее) института кричал с высокой трибуны, что количество евреев в руководимом им учреждении не должно превышать их количества на шахтах Донбасса. И поступал соответственно.

         У этой идиотской аналогии, как говорят, были и другие авторы. Нечто подобное я слышал от выпускников многих медицинских вузов. Там тоже кричали и сравнивали.

        Впрочем, дальше подвижек  дело не пошло. Хрущев то ли не успел добраться до государственного антисемитизма. А, скорее всего, просто не захотел ломать традиции.

        Пропущенные через сито господнее профессора заметно сникли. На своих кафедрах они пока ещё царствовали, но уже не правили. В спину им дышали молодые энергичные; и, что особенно важно, партийные выдвиженцы коренной национальности. Которые со временем их и заменили.

        Традиционная тяга евреев к медицине, мягко говоря, не поощрялась. Ну, а путь в науку им был перекрыт полностью. В аспирантуру евреев, даже самых одаренных, не брали.

         Мой приятель в студенческие годы проявил незаурядные способности в области биохимии. Своими трудами он приоткрыл над чем-то завесу и стал у истоков одного из направлений. Кафедра биохимии в полном составе хлопотала за него и просила зачислить в аспирантуру будущее светило.

          Из этого ничего не вышло. Приятеля забрали в армию, и он несколько лет боролся с завшивленности солдат на Чукотке вместо того, чтобы постигать новое и расширять горизонты.

        После окончания института меня  распределили в Акмолинскую область тогдашней Казахской советской социалистической республики.

        В те годы направление на работу в столь отдаленные романтические места рассматривалось как признание заслуг и своеобразное поощрение. На Целину направляли лучших. В моей судьбе роковую судьбу сыграли менее возвышенные обстоятельства – месть партийной дамы. Партийная дама была не то парторгом, не то членом партийного бюро факультета и по совместительству преподавала нам детские болезни.

          Эту достойную даму раздражали особые свойства  моей памяти. «Еврейские фокусы», по её определению.      

         Прочитанное я запоминал не лучше прочих и много хуже некоторых. Но лишь до тех пор, пока мне на глаза не попадалась какая-нибудь мелочь набранная петитом.

          Эта никому не нужная дребедень, включенная автором в текст с единственной целью, чтобы придире рецензенту не пришло в голову упрекать его в  недостаточной глубине изложения или отсутствия справочного материала, проникала в мой мозг и оставалась там, в деталях до тех пор, пока не переформировалась в каверзный вопрос.

      Бывшие институтские функционеры, едва освоившие азы преподаваемой им науки, терпеть не могли, когда их ловили на частностях.

      Если в области медицины эта публика чувствовала себя не очень уверенно, во всем остальном она была на высоте. И, при случае, могла показать кузькину или какую-нибудь другую мать, всем тем, которые…

      Поэтому, когда в коридорах власти стал составляться список будущих энтузиастов и подвижников, туда вместе с романтиками включили несколько отпетых личностей. Среди последних значилась и моя фамилия.

     В мои планы поездка в Целину не входила. Но партийная дама была непреклонна.

    Пусть себе едет в Казахстан или ещё куда-нибудь. А то развелось этих еврейских умников,  –  говорила она,  – видимо-невидимо. Спасу нет.

       Помаявшись на врачебном участке, я перешёл в психиатрическую больницу. И назло гонителям я решил заняться наукой.

         Напишу кандидатскую, - думал я. – Потом докторскую. Увижу - что-нибудь такое. Не замеченное другими. И это «что-нибудь» назовут моим именем.

        Начал я с белой горячки. И в силу большого числа случаев. И из-за яркости проявлений. Видит мужик чертей. И бегает  с топором в руках,  в чем мать родила. То ли за ними гонится. То ли от них убегает.

          Отобрав некоторое количество репрезентативных, как сейчас принято говорить, случаев, я написал статью.

      «Вий» Н.В. Гоголя уступал ей по количеству чертей на одну страницу текста. И в разнообразии представителей нечистой силы тоже.

         Великий писатель пользовался легендами. Я же исходил из клинических реалий. Потом, водка в ту пору была много лучше нынешней. Не такая галлюциногенная.

        Со статьей я отбыл в Москву. В Москву меня звал ассистент кафедры психиатрии института усовершенствования врачей. Он принял мою живость во время клинических разборов за серьезные предпосылки будущих творческих успехов.

        Прочтя написанное ученый муж тяжело вздохнул. Или моя довольно специфическая физиономия ему ничего не говорила, и он впервые узрел, с кем имеет дело. Или появились новые обстоятельства. В дополнение к старым.

           Вы знаете, что вам может помешать? – Спросил он печально. И снова посмотрел на меня.

        Я кивнул головой и забрал документы.

       По прошествию лет, критически оценивая мой первый опус, я твердо уверен в следующем.  Двери в одну из московских аспирантур  были закрыты передо мною по причинам далеким от качества вклада в наркологию, который я собирался сделать.

     Главный врач Целиноградской психиатрической больницы собирался в отпуск. И ему срочно была нужна замена.

      В силу целого ряда обстоятельств он остановил свой выбор на мне. Молодом неопытном специалисте.

     На Целине такие метаморфозы были возможны. И никого особенно не удивляли.

    Правил я, как писал поэт, «не хуже прочих».

    Тогда я не знал, что это начало моей  карьеры. Более того, – её вершина. Никогда больше я не занимал столь высокой должности. Шутка ли, главный врач  больницы. Хоть и временный.

    Проработав в Казахстане почти четыре года, я вернулся в город моего детства.  И начал работать в областной психиатрической больнице.

      Сколько-нибудь больших возможностей для продолжения блестяще начатой  карьеры у меня не было. Должность главного врача считалась номенклатурной. И мне изначально ничего не светило. Ни как беспартийному, ни как еврею.

     Евреев главными врачами  не назначали. Был, правда,  один заместитель. Но его скоро уволили.  Уволили за служебный роман.

     Я знал беднягу довольно близко. Выпив две-три рюмки водки, он говорил с гордостью, что  не стал жертвой государственного антисемитизма, не развалил работу, а был уволен по почтенной для любого мужчине причине. По причине большой любви.   

        Мой первый главный врач жил замкнуто. Скорее в силу характера, чем из каких-то других соображений.

        Впрочем, у него была тайна.

        То, что отец главного  из ротных фельдшеров, знали все. А вот то, что он учился в школе кантонистов, куда попал из какого-то еврейского местечка, не знал никто

        Мне об этом поведала мой научный руководитель. Она была вхожа в семью главного с довоенных лет и дружила с его родителями.

        Если верить Горькому, Ленин однажды заметил, что у каждого умного русского человека, если хорошо покопаться, можно найти  еврейских родственников. Внук Израиля Бланка имел основания для такого утверждения.      

        Фет отвергал любые попытки современников, считать его евреем по матери.

        Балерина  Анна Павлова – внебрачная дочь одного из Поляковых, попросила сказать об этом во всеуслышанье…  после её смерти.

        Главврач   никаких распоряжений не отдавал. Он молчал. И в этом молчании была своя созвучная времени суровая логика. Мало ли, что придет в голову легкомысленной балерине. 

        Впрочем, антисемитом, как часто бывает с детьми выкрестов, он не был.

        Правда, во время Павловских гонений в психиатрии он не взял на работу одного поверженного корифея, еврея по национальности.

        Но   здесь, скорее всего, присутствовали другие соображения.

        В медицинских учреждениях города уже работало несколько жертв  диалектического материализма. И их непосредственные начальники не чувствовали себя комфортно. Равно, как и их подчиненные.

    Второй главный врач погиб в автокатастрофе, чуть ли не на следующий день после вступления в должность.

    До этого в течение нескольких лет он был секретарём больничной партийной организации и в этом качестве влиял на больничное житье-бытье. Определял кадровую политику и не давал сбиться с курса.

    Если верить Фрейду всё, что у человека наверху, его взгляды и намерения определяет глубинная не всегда понятная ему самому кухня. Какие-то подкорковые толчки и импульсы.

    По слухам  первой женщиной главного врача была еврейка. И у него произошел обидный облом в постели. Не получилось, несмотря на взаимное желание. После чего главный врач возненавидел еврейскую нацию, мстя ей за поруганное мужское самолюбие. 

      В его неприязни было что-то параноическое. Смесь болезненной подозрительности и агрессивного неистовства.

      Своим клевретам он говорил, что освободит больницу от евреев, как только станет  главным. Создаст зону свободную от евреев в рамках отдельно взятой психиатрической больницы.

     Я далёк от религии. И приуроченные к знаменательным датам судьбоносные факты связываю со случайным стечением обстоятельств, а не с вмешательством высших сил.

     Но автокатастрофа, в которой погиб больничный Аман произошла накануне Пурима.

      Антисемиты, как известно,  не однолики. Существует много разновидностей.

     Антисемитизм может носить общий недифференцированный характер. Мол, все евреи, безусловное зло. И к ним нужно относится соответственно.

      Нередко проявляет себя некая дискретность во взглядах. Евреи, разумеется, публика малопочтенная. Христа распяли. И всё такое, но ты, как ни странно, парень ничего. Хоть и еврей.

      Ещё антисемитизм может скрываться под видом подчеркнутой толерантности и широты взглядов. Это если кто-то, не то в оправдание, не то, желая что-то подчеркнуть, говорит: – «У меня все друзья евреи».

      Последний главный врач, под началом которого мне пришлось работать; до того, как появиться в наших краях, возглавлял   одну из среднеазиатских психиатрических больниц и дружил с двумя тремя евреями, коллегами по работе.

     Вникнув в обстановку,  он начал делить евреев на плохих хороших. К хорошим, кроме оставшихся в Средней Азии друзей, главный врач относил кое-кого из вновь обретенных приятелей. Тех, кто был чем-то полезен, А так же мог на что-то повлиять или способствовать тоже чему-то. Плохими же были все остальные. При этом он не столько руководствовался личными антипатиями, сколько партийными установками и разъяснениями. Старался не выделяться и не выпадать из строя. Не прослыть, Боже упаси и помилуй, юдофилом.

       Со временем и это прошло. Главный за что-то обозлился на евреев, и начал  прессинговать, что называется, по всему полю. Давить изо всех сил и препятствовать.

        Он  обожал бороться с недостатками. Изобличал как частные случаи, так и явления в целом.

     Особенно невзлюбил он премьера Звягельского. Звягельский, как говорили, вывез в Израиль золотой запас Украины. Он упаковал его в дипломатический кейс  вместе с бумагами и взятой в дорогу жареной курицей.

      С одной стороны главврачу  было жалко  бедную Украину, которую в очередной раз обобрали, что называется, до нитки. С другой стороны злило, что это сделал не кто-нибудь, а еврей. Со всеми вытекающими отсюда последствиями. Вплоть до жидо-массонского заговора, включительно.

     Кто-то писал,  что каждому еврею суждено пройти сквозь антисемитизм и мимо антисемитов.

    Многим это стоило жизни. Ужасающий перечень убитых лишь за то, что они были евреями не закрыт до сих пор.

     Кто-то не стал тем, кем хотел. Не проявил себя в полной мере. Не выразил.      

    Шла деформация характеров. Изменение приоритетов.

    Возникало желание раствориться, приспособиться. Стать незаметным на общем фоне.

    Некоторые достигали успехов, порою значительных, несмотря  запреты и давление властей предержащих.

    Большинство утешало себя. Не будь антисемитизма и антисемитов, я бы такое сделал. Я бы себя показал.

    Размышляя о былом, я не могу отделаться от болезненного ощущения     какой-то внутренней нестыковки.

   Не то, чтобы я не определился в своем отношении к антисемитизму. К тому злу, которое он принёс и продолжает нести.

    Дело в другом. Я не могу в полной мере отделить себя от прожитой жизни, где всё это было представлено. Ощутить  себя в ином качестве.  Не в утешительном смысле. Дескать, будь всё по-другому, я бы…  А по большому счёту. Без дураков.

    Я работал вместе с антисемитами. Общался. Почти дружил с некоторыми из них.

    Эта была моя страна. Моя негативно настроенная к евреям родина. Я с этим сросся. И вынужден резать по живому.

 

 

 

   

    



   



    
___Реклама___