Kagan1

     Вообще-то, как мы знаем, не шар, а шарф … Но, во-первых, когда поешь, "ф" скромно отходит в сторону, как бы осознавая свою фонематическую неуместность. Во-вторых, шар гораздо лучше, чем шарфик, вписывается в пространство человеческих размышлений о судьбе. Наконец, в-третьих, именно так- шар - выпевал это слово одной из своих любимых песен Иосиф Неймотин (1910, 3 Тишрея 5671 -1991, 14 Элула 5751).

     Видеть его и говорить с ним мне пришлось всего несколько раз в жизни - в Ленинграде и потом в уже в Нью-Йорке. Хотелось бы больше и можно бы пожалеть о том, что так мало. Но не хочется сожалениями смазывать радость этих встреч, позже перешедшую в ощущение глубины и насыщенности, хотя внешне ничего особенного не происходило. Потом, когда я знакомился с историей хасидизма, читал и пробовал переводить хасидские притчи, его незримое присутствие было очень для меня важно. Недавно, стоя перед его могилой неподалеку от могилы Любавического Ребе, я вновь ощутил это присутствие …

     Однако, не обо мне речь. Речь о книге Иосифа Неймотина "Где эта улица, где этот дом …: Воспоминания" (Нью-Йорк, 2003. - 269 с.), только что изданной его сыновьями - Львом и Евсеем. Мемуары, вообще-то, штука обманчивая. Слишком часто рассказывают они не о жизни их авторов, а о том, какой авторы хотят представить ее другим. К тому же значительная часть мемуаров подвергается литературной обработке, доводящей текст до необходимой - или кажущейся таковой - кондиции. Ни того, ни другого в этой книге читатель не найдет. Это записки о жизни, сделанные Иосифом в 1985-1986 г.г. по просьбе детей для них, их детей и внуков. По языку, композиции, тональности разговора, следованию не за внешней, календарной, а за душевной хронологией воспоминания - это, скажем так, семейная литература. Однако, это лишь одно из многих измерений, образующих пространство текста и контекста. Потому что это рассказ не жертвы истории, не свидетеля ее, не отстраненного, "объективного" исследователя - это голос человека, жившего внутри истории и делавшего ее в бесконечно трудное для народа и Веры время; человека, великого в своей малости и сложного в своей простоте. И потому, историк, интересующийся не формальной историей иудаизма в СССР, а историей живой, человеческой, найдет в книге немало интересного.

     Автор - так называемый простой человек. Белорусский еврей. Хасид, сын и внук раввинов. Детство, вышитое по канве революции и гражданской войны. В 16 лет еще не знавший русской грамоты, учился в ешиве, потом - утаив, что он сын раввина - на рабфаке. Был рабочим разных специальностей. В 27 лет потерял отца, канувшего в недрах рожденного Дзержинским ведомства. Был в блокадном Ленинграде. Шесть лет провел в ГУЛАГе за свои еврейство и веру. Ничего не изобрел, портреты в газетах не печатались - так, просто человек, "простой и незаметный". Но - никогда не винтик. Набравшийся мудрости больше, чем грамоты. Никогда не забывавший о том, кто он. Высокий в своем еврействе и никогда не делавший из него профессию. Всегда находивший возможность помогать людям даже там, где возможности этой, казалось бы, не было. Человек, близкий к М. Шнеерсону - седьмому Любавическому Ребе - и много помогавший его семье. Всегда сохранявший доброе расположение к людям и не терявший типичного еврейского юмора сквозь слезы. "Ну, что же, прикажете плакать? Нет, так нет. И он ставил заплату вместо брюк на жилет" у Иосифа Уткина - кажется, о нем.

     Как любой живой разговор, перенесенный на бумагу, текст насыщен признаками устной речи, которые в записи могут выглядеть сбивчивостями, небрежностями, неправильностями, которых, вероятно, не было бы, пиши автор на идиш. Сноб ухмыльнется и отложит книгу. Но читатель, желающий и умеющий слышать за типографскими значками голос автора, чувствовать его настроение, видеть описываемое и погружаться в события, будет щедро вознагражден.

     Воспоминания начинаются событиями 1917-го года как их видел семилетний мальчик и заканчиваются одним из его первых допросов во внутренней тюрьме МГБ Ленинграда в начале 1950-х. Однако, благодаря хронологической композиции - взгляд на прожитую жизнь из 1980-х годов, не следующий строго по годам - книга охватывает гораздо более широкий временной период.

     Отец Иосифа - Любавический хасид - был арестован в 1937 г. и расстрелян, а в 1950-ом Иосиф услышит уже от своего следователя: "Будь возможность, мы бы еще раз его уничтожили". Арест его был связан с деятельностью хасидим и встречей в 1947-ом году, на которой обсуждалась судьба тогдашнего руководителя Любавических хасидим в СССР Ейне Мейше-Хаима - ему угрожал арест за причастность к Львовской переправе евреев за рубеж. Иосиф пройдет через ГУЛАГ, окажется в Алма-Ате и, много лет спустя, ведомый своей верой - в Нью-Йорке. Описания лагерной жизни полны своеобразного юмора мудрости, с которым раньше я встречался лишь однажды - в книге Балиса Сруоги "Лес богов". Но юмор юмором, а шрамы на душе оказались глубокими и спустя без малого двадцать лет после освобождения Иосиф заметит, что любая страна принадлежит родившимся в ней и делится на Рай и Ад: "Филиалы Рая: сады, парки, музеи, галереи, берега морей, реки, курорты , театры. Филиалы Ада: прокуратуры, суды, арестантский транспорт, этапы, тюрьмы, лагеря "исправительные". Имеющий уши да услышит всю затаенную в этих словах боль. Имеющий душу да почувствует, по какую сторону колючей проволоки складывался такой взгляд на мир.

     При всем при этом и в жизни и в своих воспоминаниях Иосиф - человек удивительной непредвзятости, незаштампованности сознания. Его глубокая Вера никогда не заслоняла от него другого человека, будь человек этот верующим иначе или вовсе неверующим, а причинявшие ему боль люди не становились символами народов, к которым они принадлежали. Способность в любых условиях сохранять свою самость, не возноситься над людьми и не растворяться в толпе, быть, что называется, себе на уме и искренне открытым жизни, живой интерес к людям и принятие другого таким-какой-он-есть - читатель легко почувствует это - были воплощением идеи Мартина Бубера о диалоге "Я - Ты". Твердость убеждений не переливалась в ожесточенность Коцкера и текст, даже в самые трудные моменты повествования, светится изнутри улыбкой Баал Шема.

     "Кто они, люди, которые подтягивают огромный медный котел к кормушке моей? Скорее всего, женщины, осужденные на срок не по политическому делу. Им доверено подтянуть котел и только, а поварешка литровая четко "вмонтирована" в правой руке корпусного, который, зачерпнув баланду ею, опорожняет содержимое в миску мою, качающуюся у меня в руках, только успеешь изъять миску из кормушки, сейчас же слышишь "хлоп" - это захлопнули кормушку. Ты голоден, ты щи, сваренные из тресковых голов, хлебаешь, вот удалось тебе из миски выудить тресковый глаз, челюсть, остальное - квашеная капуста, цингозащитная масса. Ни в одном ресторане человек не ощущает такой ароматный вкус от еды, как запертый человек в камере одиночной от баланды этой. Торопись захлебать похлебку - уж слышен звук подтягиваемого следующего котла, кашу перловую, иногда пшенную тащат. …и ешь, ешь кашу, такая вкусная она, эта каша, сваренная арестантскими руками для братьев своих, арестантов. Кирпичом и железом от них, бывших свободных людей отгороженных. Вы, жизнью суровой диктаторами в кашеварок превращенные, мы - в каше-баланде, вами сваренной, сквозь грохот медных котлов ритмично слышим бой сердец ваших, когда спина дежурного заслоняет нас от вас, чтоб мельком не заметили, кому вы душу, сердце укрепляете, силу сквозь-через кормушку передаете, чтобы силы хватило дожить до того времени, когда нам вновь солнышко засияет".

     Прошу прощения у читателя за длинную цитату, сократить которую - значило бы нарушить поэтическую музыку речи и переживания.

     Времена, люди, география живут в тексте как чудесная целостность: "Только решил вернуться к теме … о моем друге Самуиле Галкине, поэте и драматурге, осужденном по делу еврейских писателей, с которым я познакомился на одном лагпункте "Минлага" в Инте … и в это самое время слышу по радио передают, что 12-VIII-86 будет отмечена дата гибели в СССР 24 поэтов-драматургов-писателей … Этими словами кончалась передача о тех талантливых еврейских писателях, среди которых был и мой друг Самуил Галкин …Самуил читал мне свои новые стихи, из которых один назвал "Бабий Яр", а два слова … впились в мой мозг и по сей день они рдеют в душей моей. Вот они: "Глина -Красная". В этой глине красной Самуил подразумевал живьем закопанных евреев … Нет слов, посредством которых возможно передать пламя читки Самуилом своих стихов на фоне колышков, в вечно промерзшую землю вбитых, с квадратными фанерными дощечками и всего с двумя словами написанными СТОЙ СТРЕЛЯЮ1".

     При этом - не страх, не голову в песок, а "Сегодня ты - завтра я. Когда люди хрустят в гос. Мясорубке, ни один человек той хищной страны не может мыслить ' меня это не касается'". Личное постоянно перемежается размышлениями о времени и истории - автор ищет свое место в них.

     Сквозь текст пробивается поэт. Слова то выстраиваются в подобие японского стиха:

     Отличие арестанта от
     человека, никогда не испытавшего
     чувства, когда он замкнут,
     лишен свободы.

то напоминают тексты А. Луначарского на камнях Марсова поля, поднимаясь до политической сатиры:

     Со слезами на глазах
     "шаг вперед, два шага назад" крикнул Ильич!
     И в судорогах родился НЭП.
     И с рождением его можно было
     поздравить жертв его.

     Недюжинный природный ум, интерес к людям, открытость и дружелюбие ощущались не только его друзьями и близки, но и - иногда - врагами и преследователями. Многое ушло вместе с Иосифом, но многое осталось в воспоминаниях. Удались ли они? Состоялись ли они как книга? На эти вопросы красноречиво отвечает уже то, что я пишу эти заметки с большим опозданием: мой экземпляр книги ходит по рукам и я с трудом заполучил его на несколько дней.

     Наконец то, о чем мне трудно промолчать. В моей психотерапевтической работе немало пожилых и старых пациентов. Жизнь многих из них - насыщенная драма или трагедия: оставшиеся в Бабьем Яру родители и родственники, фашистские гетто, советские лагеря, война … На память об этом остались душевные раны, больные тела, ордена и медали … Я пробую иногда подвигнуть их на воспоминания. Но одни уже так стары, что для них это трудно, другим больно погружаться в воспоминания за пределами психотерапевтических сессий. И мне всегда жаль, что вот так вместе с ними уйдут большие куски истории еврейства, страны, семьи - всего того, что следующим за ними так нужно. И за осознание этой нужности, за помощь Иосифу в написании воспоминаний и за издание их недьзя не поблагодарить его сыновей - Льва и Евсея.

     По вопросам приобретения книги можно обращаться к Льву Неймотину
     32 Sylvia Lane
     Plainview, NY 11803
     E-mail: levBNL@aol.com