©"Заметки по еврейской истории"
май  2011 года

Вильям Баткин

«…Я родилась в метельный месяц Шват…»


Из цикла «Литературные портреты израильских поэтов»

Нина Локшина

Разделить с друзьями усладу соприкосновения со стихами Нины Локшиной – удивительной иерусалимской поэтессы с негромким, неробким чистым слогом – я вознамерился давно, когда на излете 1996-го первые шаги на Земле Обетованной привели меня на большой литературный вечер в уютном, но тогда набитом до отказа зале Общинного дома: около полусотни авторов альманаха «Литературный Иерусалим» – разновеликих и для меня неведомых – один за другим, кто уверенно, встреченный аплодисментами, кто застенчиво, бочком, – подходили к микрофону, урчащему и похрипывающему, и читали стихи, отрывки прозы, даже сцены из пьес, а я, забившись в дальний угол, ненасытно и с профессиональным любопытством вслушивался в неравные строки людей, которые, по всей вероятности, станут моими коллегами, а если сложится – добрыми приятелями, но, впрочем, тогда я об этом и не помышлял.

И хотя звучавшее в тот вечер было для меня, еще зеленого оле, и необычным, и диковинным, ненавязчиво сплавленным любовью непритворной к древнему и современному Иерусалиму, мой привередливый слух, словно ухо радиста, выхватывал не только удачные и добротные строки, мысли, образы, сравнения, но и шероховатые, спорные эпитеты и рифмы – неточные, ухо режущие.

И, удивляясь и радуясь множеству имен писателей-репатриантов, о которых я не имел понятия в бывшем Союзе, я вдруг услышал женский голос – молодой и спокойный, твердый и раскатистый:

Завтра на работу рановато,

В шесть утра. За окном темно.

Я смакую каждый, час шабата,

Словно виноградное вино.

Пью по капле. И оставлю малость,

Чтоб витую загасить свечу,

Отделить, что в памяти осталось

От того, что я забыть хочу.

Праздники – от будней.

Мрак – от света.

Прошлое – от нынешнего дня,

И совсем иного человека

Отделить от нынешней меня.

Первая строчка, мастерски усиленная перекатами «ра» запомнилась, растревожила, подхватила, словно горный ручей, другие двенадцать строчек, а те, не оплошав, каждая в отдельности и все вкупе, запомнились и очаровали, как и их автор – Нина Локшина: сложенное и выдохнутое на отменном и добротном русском языке стихотворение – в подробностях и деталях, по своей внутренней энергии и философии было доподлинно еврейским, словно его создательница прибыла на Землю Израиля не на взлете алии девяностых, а сама – сабра и достойно продолжает род однокровников своих – старожилов, ватиков.

И это стихотворение, и многие другие из новой, первой в Иерусалиме книги поэтессы «Моление о дожде» стали для меня тем образцом меры; той, если хотите, планкой, высоту которой намеревался достичь, но оставалась загадка естественности еврейского, которая открылась мне внезапно, как пробирающемуся по чащобе путнику нечаянная даль освещенного горизонта.

Нина Локшина живет в Неве-Яакове, на севере Иерусалима, я – далеко на западе, а я тогда жил в Бейтар-Илите, вознесенном средь Иудейских гор поселении, и наши редкие деловые свидания, по обоюдному согласию, проходили на центральной иерусалимской улице Яффо, яркой и стремительной и любовно и многократно воспетой поэтессой. Однажды нашу беседу – сосредоточенную и для меня значимую – прервала какая-то женщина, очевидно, знакомая, и Нина, деликатно извинившись, заговорила – моментально, не переводя дыхание, сменив милую и легкую московскую речь на невесомый свободный иврит, естественный, ненапряженный, для меня, увы, пока в равной мере и желанный, и непостижимый.

– Откуда такой высокий иврит? – спросил я, едва сдерживая и восторг, и очевидную зависть.

– Я приехала уже с ивритом, – просто и коротко ответила Нина Локшина, и лишь гораздо позже я догадался: она приехала на священную землю своих предков не только с ивритом, но и полноправной израильской поэтессой, еще там, в стране исхода написав стихи, заранее честно и недвусмысленно, дерзко и понятно, без намёков эзоповских сказав о кровной принадлежности к своим еврейским корням, а Натан Злотников, заведующий отделом журнала «Юность», человек и небезызвестный, и милый, из самых добрых побуждений рекомендовал Нине припрятать стихи эти в самый глубокий .ящик ее, письменного стола (да, того самого журнала «Юность», тогдашний главный редактор которого, якобы свободомыслящий, долгие годы жил в Израиле и на всех перекрестках признается в любви к Земле нашей... Залюбили нас!).

Получив в России высшее инженерное образование, высокий уровень которого пригодился в Иерусалиме, Нина Локшина окончила и Московский Литературный институт, ее учителями были и Илья Сельвинский, и Лев Озеров – оба и поэты превосходные, и педагоги взыскательные, а однокашниками – и даровитый, трагический, спившийся поэт Николай Рубцов, и интеллигентнейший, наполненный энциклопедически, тонкий прозаик Леонид Финкель, ныне хорошо знакомый русскоязычным читателям Израиля.

Рассказывает Леонид Финкель: «...Илья Сельвинский уже тогда про перо Нины Локшиной говорил: невесомое. И еще говорил, что у поэта, как у актера, должно быть личное обаяние. Нина – и человек, и поэт обаятельный. И даже сам Илья Львович не раз попадал под обаяние этой светлой женщины...» А Лев Озеров в послесловии к первой, изданной в 1990 году в Москве книге стихов Нины Локшиной «Родство времен» писал: «...Нина Локшина уберегала свою поэзию от суетной и неверной зависимости от наших газет и журналов. Изо дня в день она работала в одном из научных учреждений Москвы. С шести утра уже на ногах. До позднего вечера. А Муза "с дудочкой в руке" шла рядом. Поэт оберегал свою Музу. Так ладонью загораживают огонек от сильного ветра...»

Если для большинства русскоязычных писателей Израиля тема Исхода и вживание в Землю Обетованную порой не только радостное, но и болезненное, и мучительное началось после первого визита в министерство абсорбции, а некоторые из нас, говорю без укора, продолжают лить свои олимовские слезы по той земле, по ее белым снегам, то в стихах Нины Локшиной – Господи, какое это завидное счастье! – тема Иерусалима и ясно, и пронзительно, словно голос лиры десятиструнной, начала пробуждаться и прослушиваться еще в толчее извечной московской и на узенькой кухоньке ее столичной квартиры, причем, подчеркиваю прежде всего, – это не были страдания «отказника» или муки «узника Сиона», – еврейская тема в поэзии Нины Локшиной звучит естественно и свободно, высоко и вместе с тем обыденно.

Прочтем и послушаем, удивимся и восхитимся этим московским строкам поэтессы:

...Я родилась в метельный месяц Шват...

...Но расцветала ветка миндаля,

А значит, расцветала та земля,

где можно будет жить начать сначала...

 

...В Иерусалиме ночи холодны,

и этот холод до рассвета длится

И медленно ползет через границы

И заползает в утренние сны...

 

...Туман над свежескошенной травой,

Костер потухший, исходящий дымом,

Январский снег над темною Москвой,

Февральский дождь над Иерусалимом…

И так непринужденно, естественно, своим чередом, словно реки и ручьи в Кинерет, вливаются и стихи московские Нины Локшиной и ее уже иерусалимское творчество в открытое и бесконечное, незамутненное и чистое, как наши библейские слезы, море израильской поэзии, и ивритской, и русскоязычной, что только дивишься дару нашего великого народа и одной из его талантливых поэтесс.

На моем письменном столе – две книги стихов Нины Локшиной, до обидного тонких, малогабаритных, малотиражных, – но кто сказал, что издания писателей должны отличаться пухлостью и упитанностью, что поэт, словно шахтер, должен выдавать на-гора плановую и полновесную добычу? Иное дело, что у нас, читателей, любителей словесности, аппетит неутолимый, да и приходит, извините, с едой, после соприкосновения с миром поэта, близкого и созвучного.

Когда-то в далекой и легкомысленной молодости вычитал я у Александра Блока, равно и великого, и трагически непонятого русского поэта: «Сотри случайные черты, и ты увидишь – мир прекрасен», – так по сей день не постигнув глубины и афористической безоговорочности оброненного любимым классиком, – и мир прекрасный и разнообразный, и его якобы случайные, неожиданные черты – все по воле Всевышнего, и художнику не дано изменить, тем более стереть случайные черты, а напротив, на роду написано – доискиваться, разглядеть, не утрачивать и силой своего таланта – запечатлеть многообразие и неповторимость мира окружающего, когда и прекрасного, а когда и неприглядного. И если в российском бытие видение Ниной Локшиной Иерусалима было не вымыслом, а интуитивно почерпнуто из памяти предшествующих поколений, словно вода из колодца, вырытого отцами, то при восторженном погружении в израильскую действительность зоркий, словно лазер, глаз поэтессы находит подробности, детали, случайные черты и мастерски складывает, как из камушков, полотно мозаики – красочное и неповторимое. Приведу лишь несколько примеров:

Пахнет свежестью анис,

А когда посмотришь вниз –

Синим облаком Кинерет

В знойном воздухе повис.

или:

Но там, где скала разлеглась, словно львица,

Где маки цветут и тропинка пылится,

Над этой тропинкой, над каменной крошкой

Румянится солнце мацовой лепешкой...

или:

...А ночью плечи гор

Белым укрываются талитом.

С черною каймой. По теплым плитам

На рассвете тихий дождь стучит.

И стволы качаются под ветром,

и в таком же одеяньи светлом

Нараспев читают шахарит.

Есть у Нины Локшиной стихотворение, которое, при внешней незатейливости, бесхитростности, даже простоте душевной наполнено таким глубоким смыслом, что я бы причислил его к хрестоматийным образцам еврейской поэзии:

У отеля «Царь Давид»

Продают картины,

Там еврей с козой стоит

Посреди витрины.

У еврея глаза

Мудрого мудрее,

И похожа коза

Чем-то на еврея.

Кто-то рвется из дверей,

Кто-то в двери рвется,

Ухмыляется еврей,

И коза смеется.

Кто-то жмет на тормоза,

Кто на газ сильнее,

Ухмыляется коза,

И еврей за нею.

Так стоят они давно,

Так глядят ехидно,

Словно видеть им дано

То, что нам не видно.

И куда-то день исчез,

Был – и нет в помине...

Ну и что? Полно чудес

В Иерусалиме!

У стихотворения – свои – и предыстория, и послесловие – реальные: во время одной из прогулок по Иерусалиму поэтесса среди картин, выставленных на продажу, обнаружила и своего еврея с козой – и была потрясена и картиной, и ее ценой астрономической. После нескольких дней мучительных сомнений она рассказала о них мужу – и, когда, собрав, нахватав, одолжив немыслимую для них сумму шекелей, уже вдвоем примчавшись к отелю «Царь Давид», они были потрясены еще более – на витрине была указана цена рамы, а цена картины оказалась в долларах, а какое-то время спустя исчезла картина – говорят, куплена одним из американских туристов, которые – вы это тоже заметили?! – любят наш Израиль с его милыми подробностями удивительно искренне, но издали – из своего заокеанского далека, где ныне и проживает картина, а еврей с козой, благодаря поэтессе, навсегда остался с нами.

Позволю себе процитировать еще одно стихотворение Нины Локшиной, короткое и емкое, всего 16 строк, но, как в шифрованные письмена, в них закодирован весь многосложный мир ее поэзии, и если каждая перекрестная пара строчек схвачена накрепко точной рифмой, то все строчки, ухватившись друг за друга, словно звенья корабельной цепи, словно в альпинистской связке, объясняют диалектическую сложность жизни, а в последней строчке, не случайно найденной, а подсказанной небесами, – недостающее опорное звено:

Полжизни просыпаешься – темно

И ветер колкий,

Полгода покрывается окно

Морозной коркой,

Полночи пролетаешь пустотой

Над всей планетой,

Полмира пролегло от жизни той

До жизни этой.

Чтобы понять, зачем была она,

Чем дальше быть ей,

Недостает последнего звена

В цепи событий.

Огни селений бродят по горам.

Жара. Истома.

Двадцатый век.

Еще разрушен Храм.

Я снова дома.

И не случайно этим стихотворением, правда, без ведома автора, открывается красочный фотоальбом, изданный к 50-летию Государства Израиль.

В лучших своих лирических стихах – и в московской книге «Родство времен», и в иерусалимской «Моление о дожде» – Нина Локшина выявила себя, прежде всего, Мастером малых форм – коротких и лаконичных, емких и пружинистых, когда их гармония в последних строках становится и более напряженной, и афористической, и вначале мне казалось – поэтессе и не под силу, и ни к чему такие жанры, как драма, поэма, однако после многократного прочтения я с удивлением понял, что ошибался.

Написанная еще в Москве, включенная в книгу «Моление о дожде», поэма «Светильник в Храме» воспринята мной как перекличка в веках двух пребывающих в галуте еврейских поэтов – жившего в одиннадцатом столетии в Испании врача и философа великого Йеѓуды Ѓалеви, увидевшего во сне «...где-то близко холм с кустами тамариска и развалины Стены», и убитого арабом у Стены, – и молодой, неведомой тогда москвички Нины Локшиной – на излете двадцатого столетия рвущейся на Землю Обетованную. Но удача поэмы – не только в детальном, с точными историческими подробностями поэтическом обзоре и неторопливом повествовании о времени жизни Йеѓуды Ѓалеви, но и в лирических отступлениях поэтессы, горьких и пронзительных, – но внезапно прерывая поэму, они органически вплетены в ее ткань. Надеюсь, читатель пожелает прочесть поэму полностью, я же приведу несколько отрывков из лирических отступлений:

...Не радостью, что поднимает ввысь,

Не грустью,

что на сердце камнем давит,

Твоя судьба с моей переплелись

Тугим узлом –

священной буквой Далет.

 

...И вечным,

не вмещавшимся в тюрьму

Реальности, желанием протеста,

И полной принадлежности Тому,

Кто создал нас вне времени и места.

 

...Славься, менора, моя королева,

Три ветви справа, три ветви слева,

И витые листья вокруг ствола,

И родные лица вокруг стола...

И если в сегодняшнем Иерусалиме поэтесса Нина Локшина известна, в первую очередь, как автор книги «Моление о дожде», – не менее поэтична, глубока и трагична её первая, благословленная Львом Озеровым; московская книга «Родство времен» – так назван один из разделов – стихотворения, написанные по мотивам поэзии лагерей и гетто – это одновременно и услышанные поэтессой голоса, рвущиеся к ней из тьмы прошлого, и ее голос – встревоженный и душевный, по-женски мягкий, но настороженный, рвущийся и в тайность, и во тьму далекого грядущего.

Трагедии – жестокие и кровавые – с непостижимой настойчивостью обрушивались на наш великий народ в течение всех трех тысячелетий его истории, но Катастрофа двадцатого века, воспринятая не из древнего ТАНАХа, а как незаживающая свежая рана, – в каждой еврейской семье еще звучат и отдаются болью имена погибших родных и близких, – могла бы не только физически рассеять нас без следа... И на вечный вопрос – жить или не жить среди первобытной враждебности мира? – иерусалимская поэтесса, дочь народа, сохранившего свои корни, отвечает и своим местожительством, и своим творчеством:

Не время чувствую – родство времен

Минувшего с грядущим. Это чувство

В моей душе так настоялось густо,

Что день и ночь замешаны на нём.

...Словно вынесены за скобки, за страницами двух книг остались переводы Нины Локшиной – с идиш, с польского, с немецкого, литовского и других языков, мы помним – ее Учитель – Лев Озеров – вел семинар поэзии и художественного перевода в Литературном институте. И мне, в течение многих лет увлеченно и с любовью перелагавшему разноязычный стих друзей – и современников, и в веках почивших, так близки и понятны и волнение, и нежность в стихах Нины:

На широкой полке книжной,

Как на мостовой булыжной,

Он стоит, святой и грешный,

Мой Галчинский – мастер нежный...

или:

Звуки музыки органной,

Шепот листьев, дождь в окне,

Нежный свет, веками тканный,

Мягко теплится во мне.

 

Волшебство игры словами,

Где маневр неуловим...

Можно я побуду с вами,

Мой Галчинский, мой Тувим?..

...Исполнение своего наобещанного долга, – разделить с друзьями усладу соприкосновения со стихами Нины Локшиной – удивительной иерусалимской поэтессы с негромким, неробким чистым слогом – продолжаю, представляя её новую книгу.

«И тысячи стали плотью моей…»

С того часа, первого моего знакомства с Ниной Локшиной, прошло более десятка лет, показавшихся вечностью, или промелькнувших шумно порывистым вихрем… Отыскивал редкие публикации ее новых стихов, жадно перечитывал каждую строку, но, жестко требовательная к своему поэтическому слову, дорожа своим именем, достойным в литературном русскоязычном мире, Нина Локшина лишь в 2007 году издала книгу «Посвящение», вторую на Земле обетованной.

На одном из литературных вечеров она подарила нам, моей жене и мне, свое «Посвящение», еще дышащее типографской краской, – «Дорогим друзьям от автора» – я возгордился, и на правах друга и давнего почитателя ее поэзии написал свои первые впечатления, с тайной надеждой: и оценить по достоинству новую книгу, хотя и с оглядкой на предыдущую, и познакомить читателя, к настоящей поэзии неравнодушного, порой и привередливого. А то, что подлинно еврейские стихи Нины Локшиной – поэзия настоящая, у меня сомнения не вызывает.

Творчество Нины Локшиной мне интересно в подробностях, в деталях и частностях. Книга итоговая – десять лет после иерусалимской «Моление о дожде», – на ста десяти страницах тридцать многоплановых стихотворений, циклов и поэм, и даже драма в стихах.

Словно начальные аккорды, назначающие эмоциональную настроенность симфонии, так и первое стихотворение «Посвящение», открывающее книгу, задает высоту лада, скажем так, поэтической симфонии поэтессы.

Всему, что хранилось с незапамятных пор,

Сжатому, словно газ в баллоне,

Золотому вину «Ярден» со склонов Голанских гор

И розам, срезанным на рассвете в Холоне.

 

…Городу моему, разбросанному по холмам,

И стенам его, прохладным в начале лета,

И окнам распахнутым, и сердцам,

Слишком тесным, чтобы вместить все это.

Да, мыслям тесно, словам просторно! – так увлеченный читатель оказывается на просторах ее поэзии, самобытной и яркой, с которой никакую другую не спутать. И первое впечатление, подтвержденное при многократном прочтении: в стихах Нины Локшиной, в отточенных строках, окантованных, как правило, точными созвучьями, уловил я биотоки, встревоженные ее сердцем. Их и услышит самый чуткий и привередливый читатель.

Забирай все желанья, оставь для меня только веру

В то, что эта Земля сохранится еще на века –

От палящего солнца

До самой глубокой пещеры,

От каменной глыбы до тоненького стебелька.

Так я прочел, так уловил, так различил – главная, первейшая, стержневая тема – синонимов не счесть – в поэзии Нины Локшиной – любовь к своей Земле, к своему народу, великому и гонимому, к каждому еврею… И к своему современнику на израильской земле, – в религиозных кварталах Меа-Шеарим, где «Эстер Шлиссер славно говорит, / объединяя идиш и иврит / нарядной речью /», в Неве-Яакове, районе Иерусалима, где живет поэтесса, где «на каждом углу продаются цветы для субботы, / и стоят с автоматами парни на каждом углу», «Где плыла, качаясь, Тора, / надвигаясь на меня. На плоту пятиаршинном, / над танцующей толпой, / под блестящим балдахином, как невеста под хупой!». И к далеким предкам, будь то средневековая Испания – «арагонские евреи, и севильские евреи, и кастильские евреи» или Карловы Вары, где «синагогу здесь сожгли дотла», или старинные пражские улицы – Майзлова и Староместская, но там, по грустному признанию ее, еврейской туристки, «и земля не моя, / но, однако, большая умелица, / заставлять вспоминать и свое еще больше беречь».

И никакой критик, самый дотошный и прозорливый, не скажет о поэте точнее, чем его строчка: да, Нина Локшина – «большая умелица вспоминать и свое еще больше беречь», ибо, когда в будущем пытливые историки будут отыскивать приметы – XX-XXI веков – действительности, множество достоверных признаков ее они обнаружат в тонком томике стихов нашей талантливой современницы. Впрочем, что греха таить?! – для нас, нынешних, напрочь растерявших корни своего народа, да и своих даже недавних предков, порой детали и подробности в стихах Нины Локшиной – в новинку: и исторические факты и вехи, и пробуждение ощущения нового, испытываемого впервые, что и дало ей право сказать: «И тысячи лет стали плотью моей…»

И в «Молении о дожде» поражало умение нашей современницы облечь в поэтические образы малоизвестные, не вымышленные события нашей истории, но в «Посвящении» у этого навыка поэтессы ярко выраженные наклонности специалиста – исследователя, искусно анализирующего далекое прошлое под увеличительным стеклом настоящего. Так, на страницах ее книги – в первое десятилетие двадцать первого века – возникают образы и еврейского поэта средневековья – Трембергского бродяги, бежавшего от крестовых походов, и написавшего стихи об оливковом дереве в память о полюбившейся ему Палестине, и испанского адмирала-еврея дон Яакова Куриэля, читающего на верхней палубе «Шма, Исраэль…», и бродячего продавца снадобьями от хворей Исаака, бредущего по Риму девятого века. «А если не дойду – дойдет потомок мой, / Я – Ицхак бар Леви. Иду к себе домой» /... Не на правах ли его потомка написала уже дома, на Святой Земле, эти стихи наша современница?!

Еще одна особенность новой книги Нины Локшиной: на смену мажорным нотам, светлым, радостным окраскам ее творчества, отчетливо различимым, очаровавшим меня в первой ее книге «Моление о дожде», спустя десять лет проявляются грустные, горькие, невеселые размышления о времени, и раздумьями о себе, опечаленной… Признавшись, словно скороговоркой: «Вот мне и радостна каждая малость, / краткость июньских удушливых дней…/, поэтесса беспрекословно завершает: «Свет убавляется. То, что осталось, / Все неизбежней…И все холодней…/

И столько боли, столько несказанного, не выкрикнутого в кратких отточиях, за которыми судьба, «ушедшие годы» – они-то «и намотались… душной веревкой на горле моем» – Нина Локшина предельно откровенна с читателем, у которого тоже далеко не все лучезарно. Именно эта ее откровенность – та неробкая тропа, по которой в наши дома и в наши сердца приходит настоящая поэзия.

Но сказано в псалме царя Давида: «На смену ночным слезам утром приходит радость…»

…Потому что четверг.

Предвкушение субботнего пира.

Будут сладким вином серебристые кубки полны.

Но молиться мы будем о капле желанного мира

В этом мире враждебном, которому мы не нужны.

Нина Локшина

Стихи

***

Аромат осенний тминный

Солнцем выжженных саванн

Вьется лентой серпантинной

Вдоль дороги в Бейт-Шеан.

 

Синий сумрак на долину

Опускается с Голан,

На деревни цвета глины,

На дорогу в Бейт-Шеан.

 

Я смотрю на дальний берег,

На вечернюю зарю,

Я смотрю не на Кинерет –

В душу я смотрю свою.

 

Где извечная тревога

Выплеснулась через край…

Боже, не прошу я много,

То, что есть, не отбирай.

 

***

Вчера – оно вчера... Не вороши. Не трогай.

Куда не кинешь взгляд – везде сплошной урон.

А нынче я иду кратчайшею дорогой

До улицы Гилель от улицы Агрон.

 

Стоянка. Пабы. Парк. Свет фонарей туманный

На вымокший асфальт течет со всех сторон.

И сеет мелкий дождь небесной сладкой манной

Над улицей Гилель, над улицей Агрон.

 

И каждый будет сыт. Всем хватит понемногу –

Деревьям и луне, попавшей в сети крон,

И камню, и траве, и мне, что, слава Богу,

Шла к улице Гилель от улицы Агрон

 

Посвящается стене старой синагоги

 

И тысячи лет стали плотью моей...

В сплетении трав, и плодов, и ветвей,

Чирикали птицы, олени паслись,

Венчала узор виноградная кисть.

 

Клянусь тебе Богом, что там я была,

Я сок виноградный, как воду пила,

Кормила оленя душистой айвой,

Лежала, зарывшись в траву головой...

 

И там мое место... С тех пор неспроста

Меня и не тянет в другие места.

 

***

Солнца сиянье и капель мельканье,

Падают капли и тают на ткани...

Тучи массивные низко легли,

Тайная сила идет от земли.

 

Осенью поздней и в раннюю зиму

Чувствую эту нежданную силу,

Мысли нахлынут, накатят слова –

Радуйся, баба,

Покуда жива...

 

***

На узкой Яффо полный беспорядок,

Автобусы завязли в полутьме...

Ерусалимский снег, как сахар, сладок

Для тех, кто стосковался по зиме...

 

Путем неоднократных пересадок

Я доберусь до дома. Не беда...

Ерусалимский снег, как сахар, сладок

Тем, кто с зимой расстался навсегда.

 

Водитель протирает кучей тряпок

Стекло и боковые зеркала...

Ерусалимский снег, как сахар, сладок,

Еще идет... А жизнь – давно прошла.

 

Как говорится, выпала в осадок,

А может, унеслась куда-то ввысь...

Ерусалимский снег, как сахар, сладок

И краток... Жаль, что впрок не запастись...

 

Карловарская баллада

 

Кто говорит, что красота спасет

Наш мир – тот врет.

Из дома к дому шла, из двери в дверь,

И города красивее, поверь,

Я не встречала, где бы ни была,

Но синагогу здесь сожгли дотла.

 

Сюда все стили зодчества сошлись –

Готический, стрелой летящий ввысь,

Классический – могучие тела,

Барокко – каменные кружева.

Зеркальный и цветочный стиль ампир –

Хрустальный мир, такой непрочный мир!

 

Всего один удар – и он разбит.

Но церковь, как стояла так стоит,

Но кирха неприступна как скала,

А синагогу здесь сожгли дотла.

 

На пепелище возвели потом

Гостиницу, кафе, игорный дом,

И магазин хрустального стекла,

А синагогу здесь сожгли дотла.

 

Но для туристов просто благодать,

Нам рады фотографию продать

В киоске у источников питья,

Плати три кроны – и она твоя!

 

На фотоснимке, потерявшем цвет,

Огромный храм, стоявший сотни лет,

И подпись – синагога, что была

Хрустальной ночью сожжена дотла.

 

 

Ителла Мастбаум Иерусалимский дворик, 2002

акварель, 50/36

 

Ночные зарисовки

Посвящается художнице

Ителле Мастбаум

1

Ерусалимский двор, забор, дорожка,

Луны сиянье…

На каменном столбе застыла кошка, как изваянье…

 

Свидетельница множества историй

Эпохи Римской

Она спокойно озирала дворик Ерусалимский…

 

И что-то потаенное искала

В его глубинах,

И вырастала вдруг, и достигала размеров львиных…

 

И звезды завораживала взглядом,

И отмечала

Конец одних миров и где-то рядом других начало.

 

 

Ителла Мастбаум  Дождь в Иерусалиме». 1999 г.

бумага, чернила, 61х42

 

2

Шла девочка в тумане налегке

По улице Пророков,

И вслед за нею, как на поводке, брела сорока.

 

Туман густел и надвигалась тьма,

Как в день творенья,

И пропадали ближние дома из поля зренья.

Иссохшая, как летошний пирог,

Ждала столица,

А дождь старался и никак не мог с небес пролиться.

 

А девочка и птица все брели

Во тьме кромешной,

Не в силах оторваться от земли, сухой и нежной…

 

 

Клейзмеры

Посвящается Нелли Ц.

1

Скрипач высокий и худой,

Ах, черт тебя возьми,

Смычком владея и собой,

Что делаешь с людьми?

 

Поосторожнее... Смотри,

Не натвори вреда –

Как сердце мечется внутри

Под тонкой кромкой льда!

 

А если эта наледь вдруг

Расплавится в огне,

То как смотреть на все вокруг?

Ты, может, скажешь мне?

2

А когда скрипач по грифу

Пятернею семеня,

Тонкие тревожит струны,

Все он знает про меня...

 

А пока скрипач играет,

Кларнетисты в уголке

Дудкам горло протирают

Чистой тряпкой на шнурке.

 

А пока скрипач играет

И смычком – то вверх, то вниз,

Что-то тихо напевает

Старый аккордеонист.

 

Но скрипач играет соло...

Лезет в душу без стыда,

А если заиграют вместе? –

Я не знаю, что тогда...

3

Что за удача, работа такая,

Сердца услада, хасидский нигун!

Пальцы веселые флейту ласкают,

Тонкие пальцы касаются струн...

 

Утро настало и песня устала,

Стала под утро похожа на плач,

Бросил флейтист на траву одеяло,

Бросил подушку на камни скрипач.

 

Что за удача, такая свобода,

Все пропадали, а нам повезло,

Да и в придачу такая погода,

Что на земле, как в постели, тепло!

 

Да и судьба наша – полная чаша,

И никогда не бывает пуста,

А иногда проливается даже

Горечью в душу и медом в уста...

4

 

Был один из них влюблен

В скрипку не на шутку,

А другой в аккордеон,

Ну а третий – в дудку.

 

Каменистою тропой

Поднимались трое

В дальний город, за крутой,

Золотой горою.

 

Проникал скрипки стон

До глубин рассудка,

Подпевал аккордеон,

Заливалась дудка.

 

Зной полуденный палил,

И в поту, как в масле,

Шли они в густой пыли

И в тумане вязли.

 

Что-то виделось вдали,

Но, какая жалость,

Шли они и годы шли –

Старость приближалась.

 

Вот и путь пошел в уклон

Скрипке стало жутко,

Замолчал аккордеон,

Заметалась дудка.

 

Вспоминалось, как с трудом

Поднимались в гору...

Что ни город, то Содом,

Что ни край – Гоморра.

 

Посвящение

 

Всему, что хранилось с незапамятных пор,

Сжатому, словно газ в баллоне,

Золотому вину «Ярден» со склонов Голанских гор

И розам, срезанным на рассвете в Холоне.

 

Джипу, ползущему в темноте ночной,

Вдоль пограничного коридора,

Солдатам, что едут на шаббат домой

И кормят котят у кафе «Ципора».

 

Древнему маяку, что давно погас,

И новому, что лучом рассекает воду,

Народу, молящемуся за всех нас,

И гуляющему по набережной народу.

 

Городу моему, разбросанному по холмам,

И стенам его, прохладным в разгаре лета,

И окнам распахнутым, и сердцам,

Слишком тесным, чтобы вместить все это.

 

***

От веселой букашки, ползущей по тонкому стеблю,

До верхушек домов, на высоком стоящих холме,

Можно сесть на ступени,

А можно и просто на землю,

Это чистое место, и тем оно дорого мне.

 

От чугунной меноры, пылающей у перекрестка,

И до верхних балконов, где ветер колышет шматье,

Можно пристально думать,

А можно забыться и просто

Ощущать, как уходят желания в небытиё.

 

Забирай их совсем! Всё, о чем я мечтала когда-то,

Обещаю тебе ничего не загадывать впредь –

Но не дай мне увидеть,

Как вновь погибают ребята,

Но не дай мне увидеть, как будут деревья гореть.

 

Забирай все желанья, оставь для меня только веру

В то, что эта Земля сохранится ёщё на века –

От палящего солнца

До самой глубокой пещеры

И от каменной глыбы до тоненького стебелька.

 

***

Поздний вечер, четверг.

Оттого мой автобус так полон,

Оттого побирушки с усердием кружки трясут,

И нарядны ряды бесконечных прилавков и полок,

И тяжелые сумки с базара хозяйки несут.

Потому что четверг.

Дремлют люди, устав от работы.

Громоздятся пакеты в проходе, в ногах, на полу,

И на каждом углу продаются цветы для субботы,

И стоят с автоматами парни на каждом углу.

 

Потому что четверг.

Предвкушенье субботнего пира.

Будут сладким вином серебристые кубки полны,

Но молиться мы будем о капле желанного мира

В этом мире враждебном, которому мы не нужны.

 

Яблоко

 

А в том краю – не будь помянут к ночи –

Деревья стынут в зимней наготе,

И мокрый снег идет, и, между прочим,

Там яблоки на вкус уже не те.

 

Мне привезли одно из самой гущи

Воспоминаний и забытых дней,

И оказалось – раньше были лучше,

Красивей, ароматней и сочней.

 

Так память, что угодлива до фальши,

Желаемое лишь хранит в себе.

Но ничего – мы двигаемся дальше

Во времени, пространстве и судьбе.

 

Где яблоки уже другой расцветки

И вкус иной мускатного вина

С бароном Ротшильдом на этикетке,

И жизнь иначе определена.

 

Но в честь того, что все неповторимо,

Я распахну окно, вина налью,

И чистый воздух Иерусалима

Ворвется с ветром в комнату мою.

 

***

Асе Векслер

Мой поэт любимый, Генрих Гейне,

Был эстет, отнюдь не маргинал,

Немцам не выказывал почтенья,

Но немецкий лучше немцев знал.

 

Лучше немцев знал он немцам цену,

Был насмешлив, а порою лют,

И его от Гамбурга до Вены

До сих пор своим не признают.

 

Горе нам, на местных непохожим –

Душу переделать не дано,

Бесполезно, на смех всем прохожим,

Окорок повесить за окно.

 

Но идет за нами речь родная,

От рожденья до могильных плит.

Мы же русский лучше русских знаем,

Если б дал нам Бог так знать иврит!

 

Но идет за нами чужестранность

Даже в этот предзакатный час.

Ершалаим, боль моя и радость,

Сможешь ли считать своими нас?


К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:0
Всего посещений: 2715




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2011/Zametki/Nomer5/Batkin1.php - to PDF file

Комментарии:

Сергей Ниренбург
Балтимор, США - at 2011-05-16 10:39:29 EDT
Нина -

Спасибо! Но только и исключительно, если мне будет позволено книги - купить. Труд нужно уважать (я надеюсь, что Ваши издатели подписали с Вами договор, не исключающий гонораров - в мое время в Иерусалиме (1975-82) с этим были всегда проблемы). Жаль, что статья вышла только сейчас - я в январе
был на побывке в Иерусалиме, было бы очень интересно с Вами познакомиться и поговорить... Напишите мне, пожалуйста, на мой обычный адрес - sergei@umbc.edu - я пришлю адрес...

Ваш Сергей

Нина Локшина
Иерусалим, Израиль - at 2011-05-13 10:10:23 EDT
Спасибо, господин Ниренбург! Если Вы хотите, я пришлю Вам свои книги. Для этого мне нужен Ваш адрес. Нина
Сергей Ниренбург
Балтимор, США - at 2011-05-12 23:14:57 EDT
Ну, наконец-то! Вот добрались мы и до Поэзии. Не побоюсь, как говаривалось в старое время, этой заглавной буквы. А то уж сколько читаешь и в Заметках, и в лит. журналах стихов, так просто талантливых - много, приятных и созвучных - тоже сколько-то бывает, а вот таких, настоящих, а еще и созвучных - раз и обчелся.

Спасибо г-ну Баткину за шадханут. Буду теперь искать книги Нины Локшиной. А то стыдно - не знать таких поэтов!

Спасибо Вам, Нина!

Теперь пойду попробую придумать музыку к циклу о клезмерах...

Ителла Мастбаум
- at 2011-05-10 15:22:20 EDT
Бортман
- at 2011-05-10 11:19:23 EDT
Когда-то давно я оформляла в еврейском театре спектакль "Хеломские мудрецы". Пьеса Сапгира по стихам Овсея Дриза. Тогда и сделала этот рисунок, а сейчас использовала для слайд-фильма "Жизнь музыканта" по еврейской народной песне.
Песню записала сама, а музыку – певица Полина Белиловская. и нигде, кроме моей публикации в альбоме, ее не встречала.

Бортман
- at 2011-05-10 11:19:23 EDT
Замечательные картины к тексту, но непонятно, в какой технике выполнена картина «Клейзмеры».
Грунина
- at 2011-05-09 17:30:28 EDT
От этой статьи веет поэзией. Поэтичен слог автора. Высокая и тонкая поэзия поэтессы и полная гармония с прекрасными рисунками художницы! С удовольствием читаю цикл, посвящённый израильским поэтам!