"Альманах "Еврейская Старина"
Октябрь-декабрь 2009 года


Арон Перельман


Воспоминания

Содержание выпуска

От составителей

Проект к моим воспоминаниям

Мой отец

Наши праздники

С.М. Дубнов

«Еврейский мир»

Ю.И. Гессен

Закат еврейского Петербурга

В издательстве «Брокгауз и Ефрон»

[В советских издательствах (отрывок)]

Указатель имён

Список сокращений

 

(к предыдущему разделу  <<<  |  >>> к следующему разделу)

Закат еврейского Петербурга

Петербургская еврейская общественность в начале века. – Создание русских сионистских кружков в Германии. – М.М. Винавер. – Сплочение перед гибелью. – С.М. Гинзбург. – С.Л. Цинберг. – И.А. Клейнман. – 1937 год.

В культурной жизни русского еврейства петербургские евреи стали играть более или менее заметную роль только в конце XIX века. До того времени некоторые петербургские евреи выступали только ходатаями перед центральной властью за своих «единоверцев», когда их постигала общая для всех русских евреев, или для одной общины, или даже для отдельных лиц беда. Но внутренняя жизнь – работа по укреплению и распространению основ еврейских знаний и религиозного культа, борьба между хасидизмом и его противниками, между «ревнителями» и сторонниками просвещения, между пионерами новой еврейской литературы и врагами ее – в основном концентрировалась вдали от столицы в крупных центрах черты оседлости, в таких, как «литовский Иерусалим», Вильно, в других менее крупных центрах и отчасти в выросшей на юге интернациональной Одессе. Не было в Петербурге такой ведущей группы, какую Берлин имел в лице Мендельсона и его учеников, сумевших распространить свое влияние далеко за пределы Берлина.

Даже во второй половине XIX века, когда в Петербурге появились еврейские учреждения, рассчитанные на действия в провинции, они носили филантропический характер. А появившаяся еврейская пресса опиралась на незначительное количество интеллигентов, оторванных от еврейской массы и не способных стать во главе и повести ее. Лишь в самом конце прошлого и в начале нашего века, в основном вместе с освободительным движением русского общества, в Петербурге появилась значительная группа еврейских деятелей, занявших ведущую роль в жизни всего русского еврейства. Вместо ходатаев, филантропов и благодетелей появились общественные и политические деятели нового типа, которые вместо опеки над «единоверцами» из провинции искали опору в массе еврейского населения, привлекали их к общей борьбе и совместной работе. Правда, у большинства новых деятелей оставалась некоторая оторванность от массы и далеко не всегда оправданное желание руководить из столицы всем русским еврейством, но, во-первых, рядом с ними появились уже люди, сами пришедшие из провинциальных еврейских центров, во-вторых, многие из тех, которые сами не были связаны с еврейской массой, были достаточно политически сознательны и понимали, что без тесного контакта с массами далеко в своей деятельности не уйдешь.

В девяностые годы, а затем в предреволюционные годы Первой мировой войны «еврейский Петербург» разросся в большой культурный и общественно-политический центр русского еврейства. За последние два десятилетия, в основном за годы, наступившие после 1905, еврейское население Петербурга увеличилось в несколько раз и заняло ведущую роль в культурной и общественно-политической жизни русского еврейства. Вместе с освободительным движением пришел конец руководству денежной аристократии и печальников по всем делам русского еврейства. Историческая правда требует сказать, что семья барона Гинцбурга, стоявшая во главе этой денежной аристократии, отнюдь не уподоблялась берлинской денежной аристократии конца XVIII века, которая заботилась только о своих интересах и готова была предать интересы большинства немецких евреев. Гинцбурги были преданы своему народу, но это были типичные старые ходатаи, противники всякой борьбы. Они стояли на страже старого еврейства, которое не прочь были подновить «просвещением». Гинцбурги были меценатами в хорошем смысле этого слова. Они, однако, далеки были от новых понятий об общественной и культурной работе. В этом своем понимании общественности они находили поддержку не только среди старых дипломированных интеллигентов, успевших занять входные места в чиновном и ученом мире, или среди крупных специалистов, но и со стороны некоторых более молодых, и, казалось бы, примыкавших к представителям новой общественности.

В некотором смысле к таким людям принадлежал честный, искренне преданный еврейскому делу Г.Б. Слиозберг. Он много лет работал с бароном Г.О. Гинцбургом и впоследствии не освободился от занимаемых им в старые годы позиций. Некоторые выступления Слиозберга, насколько я знаю, вызывали недовольство и даже осуждение среди его преданных друзей по Народной группе, в особенности, со стороны Винавера. Хотя злые языки некоторых противников Винавера острили, что разница между Милюковым и Винавером состоит в том, что Милюков смело идет на трибуну, чтобы публично сказать какую-нибудь глупость, которая ему взбредет в голову, а Винавер для этой цели посылает Слиозберга.

В последние годы жизни Слиозберга в Петербурге я часто встречался с ним и несмотря на его общественно-политические взгляды не мог не проникнуться к нему чувством симпатии за его прекрасные душевные качества и горячую бескорыстную преданность еврейским интересам, так как он их понимал. Знаю, что так же относился к нему Браудо.

В некоторой степени не освободился от старых понятий общественности и С.М. Гинзбург, который также работал много лет в непосредственной близости к барону Г.О. Гинцбургу и находился под впечатлением его благородной личности, которая, между прочим, пленяла и И.С. Тургенева, и В.С. Соловьева, и некоторых других деятелей русской литературы и искусства, знавших его лично.

С.М. Гинзбург не выступал открыто в защиту старых методов еврейской общественной деятельности, но в узком кругу он всегда высказывался за персональную политику отдельных лиц, стоящих над толпой, опекающих ее и умеющих обделывать все в тиши кабинетов. В глубине души он относился весьма критически к сторонникам участия народных масс в общественной и тем более в политической работе. Эти его взгляды неоднократно вызывали горячие споры в небольшом дружеском кругу, в котором мы с Гинзбургом остались в самые последние годы его пребывания в Ленинграде. Эти же взгляды проскальзывали и в некоторых работах, созданных им в последние годы его жизни.

Но с наступлением освободительного движения и с увеличением еврейского населения Петербурга старые деятели вынуждены были, против их воли, уступить место более молодым и более современным деятелям. Даже в Обществе распространения просвещения (ОПЕ) и в Обществе ремесленного и земледельческого труда (ОРТ)[1], в этих двух цитаделях старых общественников, основатели и старые руководители этих обществ должны были уступить свое место новым силам, выступившим на арену петербургской еврейской общественности. Еще до бурного 1905 года усилился голос еврейской прессы в Петербурге. Рядом с «Восходом», появилась «Будущность»[2], затем «Еврейская жизнь», а впоследствии, после закрытия «Восхода», – «Свобода и Равенство»[3], «Новый Восход» и «Еврейский мир». Особое место занимает первая еженедельная еврейская газета «Дер Фрайнд».

Если в последние предреволюционные годы, до 1905 года, появившиеся в еврейской общественности Петербурга силы действовали еще очень робко, не решаясь выступать резко против старых «представителей» русского еврейства, то после 1905 года положение круто изменилось. Надо иметь в виду, что до 1905 года еврейское население Петербурга состояло из небольшого количества богатых купцов и промышленников, из дипломированной полуассимилированной интеллигенции, да из бывших «николаевских солдат»[4] и ремесленников, пользовавшихся правом жительства вне черты оседлости. Авторитет «барона»*, миллионера Полякова[5], их друзей из числа «купцов первой гильдии» и их служащих и помощников был еще слишком велик, чтобы можно было с успехом бороться против их установок. Но когда после 1905 года в Петербург хлынуло большое количество евреев из провинции, демократически и национально настроенных, Петербург стал большим еврейским центром, богатым интеллектуальными силами. В Петербурге находился Центральный комитет Союза полноправия, в Петербурге находились евреи-депутаты Государственной Думы и Совещания еврейских общественных деятелей при депутатах, в Петербурге находился Центральный комитет русских сионистов. И, наконец, в Петербурге одно за другим возникали Еврейское литературное общество[6], Историко-этнографическое общество[7], Музыкальное общество[8], Театральное общество[9], Эмиграционное общество[10], Общество для научных еврейских изданий, а созданное в во время войны ЕКОПО развернуло огромную работу по всей стране, привлекло большое количество молодых преданных делу интеллигентных сотрудников, служивших примером для работников Земского и Городского союзов[11]. Литературное и Этнографическое общества устраивали литературные и научные собрания, на которых собирали большое количество слушателей. Концерты еврейской музыки, устраиваемые Музыкальным обществом и группой молодых талантливых еврейских композиторов, обратили внимание на еврейскую народную музыку и популяризировали ее в широких кругах еврейского общества. ОПЕ совершенно изменило свой облик и из общества небольшого количества богатых меценатов-просветителей превратилось в большое демократическое общество с обширной программой деятельности, соответствующей новым требованиям жизни. В Петербурге создали Институт высших еврейских знаний для людей, желавших усовершенствовать свои знания в области еврейской литературы, истории и в других дисциплинах[12]. При Историко-этнографическом обществе был заложен, по инициативе и трудами Ан-ского, музей[13], который имел все основания расшириться. Конечно, бывали и неполадки, бывали острые принципиальные трения, случалось (правда, редко), что под видом принципиальных разногласий люди сводили личные счеты, или, что случалось более часто – принципиальные разногласия переходили в личный конфликт. Но эти житейские шероховатости не останавливали ту большую культурную и общественную работу, которая творилась изо дня в день в еврейском Петербурге. Теперь, через много лет, после стольких событий в жизни русского и всего еврейства Восточной Европы, после столь крутой перемены в истории еврейства – воссоздания древнего исторического центра – теперь, когда смотришь более критически на былую деятельность и, конечно, более объективно на былые конфликты, теперь, оглядываясь с волнением назад, нельзя недооценить роль, которую играл в жизни русского еврейства «еврейский Петербург» времен его наибольшего расцвета. Но скоро наступило время заката «еврейского Петербурга». Интерес к еврейской национальной культуре и к еврейской общественности как будто бы сразу исчез.

Таково было положение в петербургском еврейском обществе, когда я в конце августа 1906 года впервые приехал в Петербург.

В Петербург я приехал с проектом организовать там издательство наподобие немецкого Reclamausgabe. Никакого реального плана на этот счет у меня не было. В Петербурге жил мой друг с детских лет Г. Абрамович, незадолго до этого поселившийся в Петербурге вместе с женой своей, сестрой его друга и моего старого приятеля З.И. Гржебина, который издавал журнал «Сатирикон»[14] и организовал издательство «Шиповник»[15].

С Абрамовичем и Гржебиным мы вместе провели один семестр в Мюнхене, где Гржебин работал в студии венгерского художника Гелотти. Абрамович учился в Политехникуме, но в основном бегал со мною по музеям, редко посещал университет и чаще рабочие собрания, на которых выступал Фольмар или другие видные социал-демократы, приезжавшие время от времени в Мюнхен. Одновременно мы усиленно занимались там пропагандой сионизма среди русско-еврейского студенчества, огромная часть которого примыкала к социал-демократам и враждебно относилась ко всяким «еврейским националистическим бредням». Мы там создали сионистский студенческий кружок, состоявший исключительно из русских студентов. В Мюнхене состоялась оргконференция сионистской демократической фракции, которая была созвана X. Вейцманом (тогда уже приват-доцентом) из Женевы, X. Гуревичем из Берлина и М. Гапкиным из Лейпцига. Эту оргконференцию решили созвать в Базеле во время предстоящего Пятого конгресса партии как первый съезд «сионистской демократической фракции»[16]. Всю организационную часть съезда взял на себя Вейцман.

В Мюнхене наш маленький кружок скоро расширился и занял заметное место в жизни русской студенческой колонии. Мы принимали живое участие в жизни русской колонии, но стали встречаться в особом кафе, где у нас был зал для наших кружковых собраний. Даже условный свист, по которому студенты отдельных корпораций и землячеств обыкновенно вызывали друг друга, мы создали свой.

Все это не мешало нам, однако, принимать участие в необычной для нас шумной уличной жизни в карнавальные дни (Fachingstage), когда весь Мюнхен высыпал на улицу или заполнял все кафе, и Король Карнавала заслонял в эти дни собою по популярности своей настоящих короля и принца – легенды Баварии выступали на передний план даже для правоверных мюнхенских бюргеров, толпившихся обыкновенно вокруг дворца, стремясь лицезреть его обитателей.

В Мюнхене я впервые увидел свободную – в сравнение с тогдашней царской Россией – картину, я присутствовал на большом рабочем митинге в несколько тысяч собравшихся в самой большой пивной Мюнхена, где ораторы публично подвергали резкой критике правительственную политику. На улице свободно продавались и читались оппозиционные газеты, свободно обсуждавшие и критиковавшие действия местного и общегерманского правительства; сатирические журналы остро высмеивали правительственные мероприятия и законы невзирая на лица, не щадя подчас и самого императора. Если власти и возбуждали тогда процесс против «оскорбителя», то это являлось только поводом к дальнейшим нападкам, а самое главное, это не уменьшало действия произнесенной перед большим собранием речи, напечатанной и распространенной в большом количестве газет или в популярном и распространенном журнале, в котором был помещен рисунок художника. В Мюнхене я получил возможность познакомиться с вольной русской печатью, о которой я в России имел довольно смутное понятие. В Мюнхене я попал в атмосферу, дышащую любовью к искусству. В музеях и на выставках можно было всегда найти множество студентов и молодых художников разных национальностей, рассматривающих и обсуждающих наиболее интересные экспонаты. И, наконец, немалое впечатление на всех, приехавших из России, произвела шумная, веселая, ярко расцвеченная уличная жизнь в особенности в карнавальные дни, которые происходили при участии почти всего города. Время, проведенное в Мюнхене, не могло не оставить след на всю жизнь. И теперь, более чем через полвека после того, как мы пережили все ужасы фашизма, с трудом верится, что именно в Мюнхене зародился фашизм, именно оттуда выступил на политическую арену Адольф Гитлер.

В несколько иной обстановке я оказался, переехав в Карлсруэ, когда я поступил в Политехникум на химический факультет. На химический факультет я поступил потому, что кто-то меня уверил, что в Палестине нужны химики. Спокойная жизнь в тихом Карлсруэ располагала больше к учебным занятиям, но и там я первым делом взялся за организацию студенческого сионистского кружка. Гржебин к тому времени уехал из Мюнхена в Париж, а Абрамович переехал ко мне в Карлсруэ. Вместе с ним мы там скоро сколотили небольшой студенческий кружок и ринулись в бой с противниками сионизма. От времени до времени мы ездили в Гейдельберг, чтобы слушать лекции старика Куно Фишера и профессора Тодде о Рихарде Вагнере, которым мы оба стали увлекаться еще в Мюнхене, но в особенности посещали Вагнеровские оперы в Карлсруэ под управлением известного дирижера Миттеля. В Гейдельберге училась будущая жена Абрамовича С. Гржебина, что его особенно влекло туда, а я там навещал моих старых приятелей С. Черниховского и И. Клаузнера, который уже жил там вместе с женой, также моей приятельницей из Одессы Ф. Верпик.

Вскоре мы, однако, были вынуждены оставить Карлсруэ. Решив, по совету приятеля нашего Фабрициуса Шаха, сотрудника «Berliner Tagenblat»[17] [нрзб.] организовать рядом с сионистским кружком еврейский национальный кружок, мы созвали большое собрание еврейских студентов разных землячеств, где мы выступили с нашим предложением. На собрание явилось несколько немецких евреев и небольшое количество австрийских евреев. Собрание проходили успешно, большинство собравшихся сразу записывались в ферейн*, но на второй день к ректору Политехникума поступил донос двух студентов, присутствовавших на собрании, что организуемый ферейн носит антинемецкий характер и агитаторы его – агенты враждебных Германии русских кругов. Через три дня всех присутствовавших на собрании вызвали к ректору и потребовали от них объяснений. К чести остальных немецких евреев, даже отказавшихся вступить в ферейн, должен сказать, что они, как и все австрийцы, резко протестовали против этого низкого доноса, но ректор, хотя явно не придавал особого значения доносу, счел нужным сделать внушение всем собравшимся, объявив выговор за непозволительное поведение всем русским студентам, а мне и Абрамовичу он объявил consilium abeundi, то есть совет добровольно уйти из Политехникума. При этом он нам объяснил, что мы можем спокойно закончить не только семестр, но и учебный год, что пока мы остаемся в Карлсруэ, мы никаким ограничениям не подвергнемся и по уходу мы получим обычный Abgans Zeugnigs* который полагается студентам, переводящимся в другой университет.

Абрамович переехал в Гейдельберг, а я уехал в Цюрих, куда скоро переехал из Берлина Н. Миркин и будущая его жена Г. Некрич. С Н.В. Миркиным мы с Абрамовичем познакомились на пятом Базельском конгрессе, а потом состояли в дружеской переписке. Я же с ним близко сошелся, и дружба наша сохранилась до конца его жизни. Жена его училась с женой моей в одной гимназии, потом они вместе учились на медицинском факультете в Берлине, затем одновременно перевелись в Цюрих, работали там у одних и тех же профессоров и почти одновременно сдавали контрольные экзамены в России в Военно-Медицинской Академии. Более сорока лет наши семьи прожили в тесной интимной дружбе несмотря на то, что последние двадцать лет Миркины жили в Москве, а мы проживали в Ленинграде. На следующий семестр после моего переезда в Цюрих туда перевелись Абрамович и Гржебин, приехали еще два наших товарища из Карлсруэ и несколько студентов и студенток из Берлинского кружка, где главенствовали Н. Сыркин и Н. Миркин.

Таким образом, в Цюрихе собралась значительная группа студентов-сионистов, и мы, конечно, не замедлили создать там сионистский кружок.

В Цюрихе имелась большая русская колония, в которую входили не только русские студенты и студентки – большей частью евреи, но и поляки, армяне и несколько болгар. В колонии имелись представители всех революционных течений: большевики, меньшевики, «рабочедельцы», эсеры, бундисты, которых Плеханов квалифицировал как «сионистов, боящихся морского путешествия», максималисты и т. д. На собраниях выступали специально приглашенные Ленин, Плеханов, Луначарский, Аксельрод-Ортодокс, Чернов, Житловский, Медем и другие. Борьба и грызня между всеми этими группами заслоняла собой существование небольшой группы сионистов, к которым почти все они относились одинаково отрицательно. Мы поэтому чувствовали себя там несколько в стороне от большой жизни русской колонии и старались распространять наше влияние на студентов-евреев других землячеств, имевшихся в Цюрихе в немалом количестве. В этой работе мы имели поддержку со стороны доктора Д. Фарбштейна, одного из докладчиков первого сионистского конгресса, социал-демократа, члена Цюрихского кантонального парламента, а впоследствии и общешвейцарского парламента. Абрамович и Миркин сумели подружиться с ним, запросто навещали его и приглашали на все наши вечеринки, которые он очень любил посещать.

Я слишком отвлекся от основной темы настоящего очерка. Жизнь русско-еврейского студенчества моего времени за границей заслуживает особой большой работы. Может быть, в последние тридцать лет за границей появлялись работы на эту тему, я во всяком случае не чувствую себя в силах взяться в конце моей жизни за такую большую работу. Мне, однако, хочется рассказать кое-что о личной моей жизни за это время. Это, кажется мне, пояснит и покажет место, которое я занимал впоследствии среди разных групп петербургского еврейства.

В последние годы моего пребывания в Цюрихе группа наша значительно усилилась: в Цюрих переехал на время Бертольд Файвел, приехал И. Эльяшев (Баал-Махшовес). Появились у нас и вновь прибывшие из России студенты, примыкавшие к сионистам-социалистам Поалей Цион[18], и нарождавшейся тогда группы Е[врей-ских] Социалистов]. Н. Сыркин, с которым мы находились в переписке и принадлежали к организованной им группе Хейрус[19], предложил нам послать кого-нибудь из нас в Лондон для организации народной демонстрации против ЕКО[20] и участвовать в поднимаемой берлинской группой Хейрус печатной агитации за идеи Хейрус. Из Берлина должны были приехать, если память мне не изменяет, сам Н. Сыркин и Б. Лацкий, из Гейдельберга, насколько я теперь могу вспомнить, А. Гурлянд, а из Цюриха Н. Миркин и Г. Абрамович. Из поездки в Лондон ничего не вышло, а печатная агитация ограничилась двумя небольшими сборниками, один на идише, а второй на древнееврейском под названием «Хамон»(«-Массы»), и небольшой моей статейкой «Сионизм и Народ», подписанной инициалами и появившейся в «Гашилоах»[21] с примечаниями лично знавшего меня редактора журнала Ахад-Гаама, в которых сказано было, что автор статьи – один из представителей нашего молодого поколения, учащийся за границей, и что в статье находится больше юношеского пыла, чем ясных и точных мыслей. Эта вполне справедливая характеристика, в сущности, относилась не только к автору статейки, но и ко всей группе Хейрус. В изданном на идише сборнике «Дер Хамон» я также напечатал под псевдонимом «Сионист» небольшую статейку, призывавшую к организации групп самообороны против начавшихся тогда в России еврейских погромов.

Так началось мое участие в еврейской прессе. Когда Вортсман создал в Лондоне «Дер идишер цукунфт», он пригласил меня на работу в свой журнал. Возможность иметь постоянный ежемесячный заработок мирила меня с работой в этом журнале, несмотря на очень частые конфликты с его редактором, совершенно не подходящим для этой работы ни по своим знаниям, ни по своим способностям, ни по своему литературному вкусу. А между тем своими редакторскими правами он пользовался довольно свободно – вычеркивая, исправляя и дополняя работы своих сотрудников. К чести его надо признать, что все это он проделывал отнюдь не из каких-либо личных предубеждений или желания подлизаться к кому бы то ни было, а только из интересов дела, как он его понимал. А понятия у него были довольно примитивные.

Моя работа в журнале Вортсмана привела меня к работе в журнале «Еврейская жизнь», где я стал помещать ежемесячную заграничную хронику. Еще до меня там стал работать Г. Абрамович, подписывавшийся псевдонимом Цви Авраами. Вслед за нами в «Еврейской жизни» стал печататься и Н. Миркин. В отличие от даровитого и импульсивного Абрамовича, всегда жаждавшего деятельности, активного участия в жизни, легко увлекавшегося, любившего полет мысли, идеи, настроения, не вдававшись глубоко в их анализ, Миркин, менее даровитый, но более солидный, занимавшийся в университете экономическими науками и готовивший там работу по вопросам аграрно-социальной политики, в сионистской прессе выступал только по вопросу палестинской колонизации. Абрамович же бросался в разные стороны. Он начал свою публицистическую работу с научного обоснования сионизма. К Седьмому сионистскому конгрессу он выпустил немецкую брошюру о политических проблемах сионизма. А затем в России он писал и по общим вопросам, и по вопросам архитектуры и искусства, всякий раз искренне уверенный, что на сей раз он нащупал единственный верный путь, которого все добиваются. Люди, знавшие его нетактичный характер, считали его честолюбцем, склонным к авантюризму. На самом деле он был легко увлекающимся и далеко не бездарным дилетантом в разных областях культуры и жизни.

Раньше всех нас Цюрих оставил Миркин, вынужденный по семейным обстоятельствам вернуться к своим родным в Киев. Там он принимал участие в местной газете «Киевские отклики», примыкавшей к народникам, и сблизился с «серповцами»[22], среди которых находились друзья его юности.

Абрамович уехал несколько позже Миркина. Он вошел в организацию сионистов-социалистов[23]. Одно время он, по заданию ЦК этой партии, разъезжал по провинции, выступая с лекциями и докладами о задачах партии Сионистов]-социалистов] . Скоро он от этой партии переехал в Петербург, где его ближайший друг и брат его жены З. Гржебин уже занимал некоторое положение. Там он увлекся историей русского революционного движения, работал для «Календаря революции»[24], выходившего под редакцией В.Л. Бурцева и от времени до времени писал статьи на эту тему в русских газетах. От сионизма и еврейской тематики вообще он отошел.

Мой отход от сионизма случился в Цюрихе. Раскол в сионистской организации и появление группы «территориалистов»[25], к которым пристали и некоторые мои товарищи по работе, заставили и меня задуматься над некоторыми вопросами, которые не казались мне до того времени ценными. Не поколебался я в своем отрицательном отношении к «территориализму»: во имя абстрактного территориализма, было ясно для меня, нельзя поднять движение в народе и нельзя строить его будущность, не имея перед собою реального конкретного объекта, не говоря уже о вековых традициях и надеждах, связанных с исторической родиной. Не удовлетворяла меня, однако, и позиция «палестинских сионистов», свернувших великие знамена политического сионизма и готовых было вернуться к позициям «Любителей Сиона»[26]. Поднявшаяся волна русской революции с ее широкими лозунгами политической и национальной свободы повернула и мое внимание, как и внимание большой части моих ровесников, в эту сторону и на последствия, которыми это событие может повлиять на нас, евреев. Сион отдалился, казалось, на бесконечно долгое время, а идея политического и национального освобождения русских евреев, то есть большинства еврейской нации, маячила перед глазами, как совсем близкая пристань.

В таком настроении я приехал в Петербург. По дороге я остановился в Вильно, где жил Н. Сыркин, блокировавшийся тогда с группой Возрождение[27], хотя он не сходился с ними по многим основным вопросам. Сыркин жил там, на даче в Антаколе[28], где и помещалась штаб-квартира группы Возрождение. Я поселился у Сыркина, где в дружеской обстановке в гостеприимной семье хозяина и милой жены его, с которой я познакомился еще в 1903 году в Берлине, я прожил около десяти дней. Само собой понятно, что эти дни и чудесные вечера в прекрасном антакольском лесу проходили во взаимных вопросах, рассказах и обсуждениях общего положения и ауспиций для еврейского национального дела.

В Россию я приехал после роспуска первой Думы, а в Петербург после покушения на Столыпина[29]. Встретившие меня на вокзале Гриша (Абрамович) с С. Гржебиной повезли меня к себе в Териоки[30], где они жили на даче. Териоки, как и другие места Финляндии, были переполнены представителями оппозиционных групп, предпочитавших на время уехать из Петербурга. В Финляндии, на расстоянии нескольких километров от столицы, русские граждане тогда еще чувствовали себя в безопасности от русской полиции. Короткое время там более или менее открыто жили люди, скрывавшиеся от преследования русской полиции. Это было, как я уже говорил, сейчас же после взрыва на даче Столыпина. Смелость, с которой взрыв этот был проделан, вызывала всеобщее удивление, а у многих, в особенности молодых революционеров, восхищение. Значительное количество ни в чем не повинных жертв, случайно бывших в это время в канцелярии Столыпина, вызвало осуждение этого покушения, от которого сам объект покушения остался невредим. Начавшееся жестокое преследование революционеров, заставило кой-кого убраться подальше от границы, но тем не менее оставшиеся в Териоки русские из числа предпочитавших оставить на время Петербург продолжали открыто обсуждать события и даже приветствовать этот «смелый и достойный ответ на разгон Думы». Гриша готовил тогда под редакцией В. Бурцева «Календарь русской революции», был всецело поглощен историей русского революционного движения и под влиянием Бурцева оправдывал взрыв на Апте­карском острове. В это время он был всецело поглощен общеполитическими вопросами, и еврейский вопрос уже отошел для него на задний план. Я прожил в Териоки около двух недель. В город приезжал только для того, чтобы бывать на спектаклях гастролировавшего тогда в Петербурге Московского Художественного театра, которые я и Абрамович смотрели вместе. Спектакли эти произвели на нас потрясающее впечатление и несколько отвлекали наше внимание от политических дискуссий, которыми мы больше всего были заняты.

Переехав из Териоки в Петербург, я прежде всего должен был собрать материал для статей, которые, я еще до отъезда из Цюриха, обязался написать для американского еврейского еженедельника[31], выходившего под редакцией К. Мармора, тогда левого сиониста, но впоследствии ставшего ярым проповедником большевизма в Америке. Я должен был написать для этого еженедельника, о созданном в России Союзе еврейского полноправия[32] и о деятельности депутатов евреев в первой Думе. К тому времени, когда я приехал в Россию, первая Дума уже была разогнана, а Союз полноправия уже распался. Надежды, вызванные первой Думой, еще не были рассеяны, несмотря на нанесенные удары. И в еврейском обществе тогда не терялись еще надежды на новое светлое будущее. Столыпин разыгрывал роль умеренного либерала и противника антисемитских эксцессов. В Петербурге развернулась широкая еврейская общественность. На место старых «представителей», привыкших хозяйствовать в тиши кабинетов власть имущих – выпрашивать, вымаливать, а то и покупать милость, – на место этих ходатаев пришли новые люди, громко требующие принадлежащие нам права, публично раскрывающие злоупотребления и преступления власть имущих. Союз полноправия заговорил не только о гражданских и политических правах, но и о национальных правах еврейского населения России. Но в Союзе скоро возникли разногласия, и он фактически распался.

[...В Петербурге я застал письмо от Мармора, корреспондентский мандат, денежный перевод и напоминание о моем обещании. В письме он предлагал мне писать о настроениях петербургского еврейского общества и о расколе в Союзе полноправия. Это мое обязательство послужило поводом к моему знакомству с Юлием Исидоровичем Гессеном, бывшим секретарем Союза. О Гессене я знал, как о сотруднике «Восхода», в котором он печатал свои первые статьи по истории евреев в России].

Не помню, написал ли я о Союзе полноправия для еженедельника Мармора, или я написал, и статья не была напечатана вследствие прекращения этого издания, но Гессен первым информировал меня о внутренних перипетиях в Союзе. От Гессена я узнал, о том, что, как в Союзе полноправия, так и среди депутатов-евреев первой Думы были разногласия не только по вопросу о специальной еврейской группе в Думе, но что не менее острые разногласия общего и личного характера существовали и между противниками еврейской группы в Думе. Я узнал, что поведение Винавера и его группы давно уже вызывали недовольство более демократически настроенных элементов из числа противников сионизма, обвиняющих их в желании узурпировать представительство русских евреев. Гессен назвал Брамсона как первого демократа и противника Винавера. Впоследствии, когда я несколько ознакомился с петербургскими еврейскими группами и группками, я убедился в том, что в этих кругах не малую роль играл и личный момент. Должен, однако, сказать, что этот упрек ни в коем случае не должен быть отнесен к Брамсону, которого я скоро после моего приезда узнал и в течение многих лет наблюдал в его общественной работе.

На еврейской общественной арене в Петербурге Брамсон появился почти одновременно с Максимом Моисеевичем Винавером, но Винавер к тому времени уже выдвинулся как выдающийся юрист и несмотря на то, что как еврей он до 1904 года числился помощником присяжного поверенного[33], скоро занял одно из первых мест в среде русской адвокатуры. Как инициатор и руководитель Историко-этнографической комиссии при Обществе просвещения между евреями[34], а затем фактический руководитель «Восхода», он занял видное место в еврейской общественности. Незаурядный оратор, выдающийся политик и парламентарий, исключительный по своему умению вести как многолюдные общественные и политические собрания, так и небольшие научные и общественные заседания, он постоянно выдвигался как председатель. На съездах адвокатов ли, писателей, кадетской партии, еврейских общественных деятелей, на общих и небольших собраниях Винавера выбирали в председатели и вручали бразды правления. При умении обходить острые углы и привлекать на свою сторону «беспристрастных», он, когда это ему требовалось, круто обходился с не соглашавшимися с ним, не замечая сегодня того, с кем он еще вчера заигрывал. Среди общественных деятелей в Петербурге не было, кажется мне, ни одного, который вызывал бы к себе столько раздражения со стороны своих противников, как Винавер. Но вместе с тем он пользовался личными доброжелательными отношениями не только стариков, но и некоторых противников. Дубнов – идейный противник его в вопросах еврейской политики – сохранил с ним добрые приятельские отношения до конца жизни. А Винавер даже в эмиграции, живя в Париже, не переставал интересоваться работами и личной судьбой Дубнова.

Горнфельд до конца жизни высоко ценил личные отношения с Винавером несмотря на то, что он – мне это приходилось слышать от самого Горнфельда – отрицательно относился к его общей политической карьере. Винавера не удовлетворяла роль в еврейской общественности: хотя, как мне кажется, именно эта сторона его деятельности была ближе всего его сердцу, он стремился к большой политической карьере в общегосударственной жизни. И Горнфельд, знавший Винавера много лет, считал, что в этой истории Винавера больше занимал вопрос о его личной роли, чем сущность самого вопроса. В этом смысле он противопоставлял Винаверу П.Н. Милюкова.

Иным человеком был Леонтий Моисеевых Брамсон. В своей общеполитической работе Брамсон предпочитал идти вглубь, не стремясь к руководящим ролям. По настроению и методам работы он был народником. Начав свою общественную работу в Обществе просвещения, он, сын состоятельных родителей, оставил юридическую карьеру и отправился в еврейскую народную школу. При создании в Петербурге Еврейского колонизационного общества Брамсон, привлеченный в члены Совещательного бюро, организует и заведует работой статистических исследований Общества, выпускает двухтомный сборник материалов об экономическом положении в Палестине и оставляет работу в школе, беря на себя фактическое заведывание всеми делами Петербургского комитета ЕКО. Во время освободительного движения он выступает против петербургских еврейских деятелей и за привлечение к работе возможно большего числа провинциальных деятелей. Вместе с Браудо и Ландау он организует Еврейскую демократическую группу[35], а когда прошел в члены первой государственной Думы, занимает там место среди трудовиков, близких ему по своим народническим настроениям.

В то время, когда я с ним познакомился, он после долгого перерыва вернулся к адвокатской деятельности, которая давала ему очень скудные средства к существованию. Но и тогда он уделял большую часть своего времени общественной работе, на которую всегда смотрел как на основную работу своей жизни. Он никогда не ограничивался одними выступлениями на собраниях или простым участием в заседаниях Комитета, а всегда брал на себя определенную работу, которую с величайшей добросовестностью выполнял. В спорах с противниками он никогда не переходил на личную почву, а держался строго принципиальной линии, чем отличался от многих других общественных деятелей петербургского еврейства. Во время Первой мировой войны он был одним из самых активных деятелей ЕКОПО[36].

После победы Советской власти он эмигрировал за границу. Знаю, что он и там много занимался еврейскими общественными делами. Знаю, что он по еврейским делам ездил в Америку, а о дальнейшей судьбе его ничего не знаю.

Получив первые сведения о петербургском еврейском обществе от Гессена, с которым я случайно познакомился, я отправился в редакцию «Еврейской жизни», с которой я был связан, еще живя за границей. О своей первой встречи с А.И. Идельсоном и некоторыми сотрудниками этого журнала я уже рассказывал в своем очерке «Еврейский мир». Здесь могу только прибавить, что в редакции «Еврейской жизни» я встретился со старым знакомым моим по Мюнхенской конференции Гликиным, который предложил мне пойти с ним на какое-то открытое сионистское собрание, где познакомил меня с И.А. Розовым, с которым он находился в близких дружеских отношениях, и с некоторыми другими сионистскими деятелями. Таким образом, я постепенно вошел в курс петербургской еврейской общественности. Дальнейшее мое просвещение в этой области произошло в редакции газеты «Дер Фрайнд»[37].

В редакции «Фрайнда» у меня было несколько знакомых: Розенфельда и Гуревича я знал из заграницы, а с Л.Левиным, который вел в газете ежедневное обозрение прессы, мы были знакомы еще в Одессе. В сионистских кругах его ценили за принципиальность и беспристрастность. Они познакомили меня с С.М. Гинзбургом. О Гинзбурге мне придется много говорить, так как он – один из небольшого количества петербургских деятелей, оставшихся в Петербурге и переживших там закат петербургской еврейской общественности. Но до того, как подойдут к этому этапу мои воспоминания, мне хочется рассказать еще о первых днях или месяцах моего пребывания в Петербурге. О моих первых встречах с Дубновым и Браудо я уже рассказывал, но ни платформа Народной партии[38], возглавляемой Дубновым, ни платформа Демократической группы, к которой примыкал Браудо, не привлекали меня, несмотря на то, что персонально я скоро сблизился как с одним, так и с другим и остался на всю жизнь в тесных дружеских отношениях с ними.

Из существовавших тогда еврейских партий я чувствовал себя ближе всего к группе «Возрождение», но организационно я к ней не присоединился. Я уже рассказал, как по дороге в Петербург провел несколько дней в Вильно в обществе «возрожденцев» или, как они уже тогда именовались, СЕРПовцы (Сионистская Еврейская Рабочая партия). Не могу теперь припомнить, с кем из них я впервые столкнулся в Петербурге. Но вскоре после моего приезда в Петербург туда переселился один из основателей и руководителей этой группы Марк Борисович Ратнер, с которым я скоро познакомился. Ратнер пользовался большой популярностью в Киеве и его очень ценили как в еврейских общественных кругах, так и в кругах, примыкавших к «Русскому богатству»[39]. В Петербург он переселился как потому, что в Киеве его преследовали местные черносотенцы, так – я думаю, главным образом – и из-за глубокой семейной драмы. Личные качества Ратнера, как и его подход к наиболее волновавшим меня тогда национальным вопросам привлекали меня к нему, и я стал часто навещать его. К сожалению, он скоро заболел и отчасти для лечения, отчасти чтобы скрыться от преследования со стороны киевских органов власти, эмигрировал за границу, где и остался. Относясь критически к создавшимся в Петербурге еврейским политическим группам, Ратнер держался вдали от них и их взаимных споров. Это отчасти объяснялось и тем, что, переселившись только в это время в Петербург, он был далек от старых взаимных счетов и личных конфликтов, существовавших между петербуржцами.

Наиболее резко мотив личных счетов и обвинений проявлялся у С.М. Гинзбурга. Впервые я столкнулся с этим вскоре после моего приезда в Петербург, Думская фракция Кадетской партии в первой Думе выпустила тогда свой отчет о деятельности ее в Думе. Редакция «Фрайнда» поручила мне написать для газеты статью по поводу этого отчета. Я написал большую статью, и через два дня первая часть была напечатана с указанием, что окончание последует в очередном номере. Но ни в очередном номере и ни в следующих вслед за ним номерах вторая половина не появилась. На мой вопрос о причинах непоявления окончания статьи Гинзбург вначале объяснил это отсутствием места в очередных номерах газеты (вторая половина, как и первая, требовала целый «подвал»), а затем заявил, что рукопись затерялась и он не помнит, куда ее положил. Но Левин объяснил мне действительную причину ненапечатания конца статьи. Дело в том, что вторую половину статьи я посвятил главным образом статье Винавера «Конфликты в первой Думе»[40]. Отнюдь не становясь на точку зрения кадетской партии, я в своей статье указал на бесспорное дарование Винавера как публициста и сравнил его с другими евреями-парламентариями в Западной Европе. «Неужели, – сказал мне Левин, – вы думали, что Гинзбург пропустит во "Фрайнде" такую похвалу Винаверу? Получив вашу статью, он просмотрел первую часть и сдал ее в печать, но, ознакомившись на следующий день со второй частью, он ее затерял и, конечно, никогда не напечатает». Я тогда впервые узнал о личных счетах между Гинзбургом и Винавером. А затем я узнал о личных счетах между Гинзбургом и другими петербургскими деятелями.

С Саулом Моисеевичем Гинзбургом мы более или менее близко сошлись, стали часто встречаться и бывать друг у друга только в последние годы его пребывания в Ленинграде, хотя познакомились мы с ним в первые дни моего приезда в Петербург.

В редакции «Фрайнда» у меня было несколько знакомых: Розенфельда и Гуревича я знал из-за границы, а с Левиным мы были хорошо знакомы еще из Одессы. Они познакомили меня и с Гинзбургом.

Среди общественных деятелей петербургской еврейской интеллигенции Гинзбург занимал какое-то обособленное место. Он не принадлежал ни к одной из существовавших в то время еврейских общественных групп. Его не привлекали к участию в создававшихся тогда новых литературных, научных и общественных предприятиях, на участие в которых он, казалось бы, имел все основания.

Когда образовалось Общество для научных еврейских изданий[41] и оно стало издавать Еврейскую энциклопедию, Гинзбург не был привлечен к этому изданию, несмотря на то, что он имел на это не меньше прав, чем некоторые из вошедших в редакцию лиц. Не был он привлечен и в комитет Историко-этнографического общества, хотя в этой области он уже имел некоторые заслуги, причем гораздо большие, чем у некоторых из вошедших в комитет. Когда создавался журнал «Еврейский мир», никто из старых петербуржцев опять-таки не предложил привлечь Гинзбурга в редакцию журнала, хотя его прошлая деятельность, казалось бы, давала все основания для привлечения его в редакцию беспартийного русско-еврейского журнала.

Холодное, даже недружелюбное отношение большинства петербургских деятелей к Гинзбургу нельзя было объяснить острыми принципиальными разногласиями. Гинзбург не был человеком остро очерченных общественно-политических взглядов, и он никогда не выступал резко ни против одной из существовавших петербургских еврейских групп, разве только против Народной группы, возглавляемой Винавером, с которым у него были старые счеты со времен перехода «Восхода» от А.Е. Ландау к Винаверу и его группе[42].

Постепенно ознакомившись с взаимоотношениями петербургских еврейских писательских и общественных кругов, кружков и лиц, я увидел, что холодное отношение к Гинзбургу вызывается главным образом недружелюбным, даже враждебным и, я бы сказал, завистливым отношением Гинзбурга к людям, по его мнению, незаслуженно преуспевающим там, где он успеха добиться не мог. А уж потом, когда в опустевшем еврейском Ленинграде осталось незначительное количество лиц из бывшего петербургского общества, когда эти остатки былого «общества» почувствовали близость друг к другу несмотря на былые и существующие разногласия и когда я лично ближе сошелся с Гинзбургом и больше узнал его, я понял трагедию, которая долгие годы точила его, не давая ему душевного покоя. Это постоянное раздраженное состояние Гинзбурга и неумение его сдерживать себя вызывало против него раздражение одних и недружелюбие других.

Гинзбург происходил из состоятельной и почтенной еврейской семьи, где старые еврейские традиции уживались с требованиями времени в отношении общего образования. Начало его литературной деятельности относится к его студенческим годам, когда он стал писать для «Восхода». По окончании юридического факультета Петербургского университета, он короткое время занимался адвокатурой, но, должно быть, без увлечения и без успеха. За это время он написал свою первую большую работу «Забытая эпоха»[43].

Когда в «Восходе», вследствие переезда Дубнова в Одессу, освободилось место постоянного литературного рецензента, Ландау предложил это место Гинзбургу. Одновременно он занял также место секретаря при Обществе распространения просвещения между евреями в России (ОПЕ). Эти две работы дали Гинзбургу возможность более или менее спокойно заниматься литературно-научной деятельностью, которая его привлекала. Но тогда, я полагаю, и начались те незаслуженные, по его мнению, неудачи, которые так часто преследовали его и которые он так болезненно переживал.

В отличие от Дубнова, место которого он занял в «Восходе», явившегося в Петербург почти юношей из маленького еврейского местечка, без всякого диплома, все свои знания накопившего путем самообразования, Гинзбург пришел в «Восход» с университетским дипломом, с опытом человека, пожившего уже в двух столицах, в центрах русской культуры и общественно-политической жизни, вооруженный общеевропейскими и еврейскими знаниями. Между тем молодой «автодидакт» Дубнов сразу выдвинулся в первый ряд русско-еврейских публицистов и занял твердую позицию, а выступление Гинзбурга в русско-еврейской прессе не обратило на себя того внимания, которое вызвало выступление Дубнова.

В своих рецензиях Дубнов выступал как уверенный в себе строгий судья, избрав себе соответствующий псевдоним – «Критикус». Гинзбург был больше библиофилом, чем критиком; он радовался появлению каждой новой книги, каждого нового издания. Рецензии свои он подписывал «Гакоре» – «Читатель». И если он даже позволял себе обратить внимание на некоторые недочеты, то это скорее были замечания доброжелательного любителя книги, чем суд строгого, уверенного в своей правоте критика. Поэтому Дубнов вызывал недовольство у одних и признание у других: Перец до конца жизни не простил ему критического отзыва о нем в ранние дни его писательской карьеры, а Шолом-Алейхем до конца жизни остался ему признателен за сочувственный отзыв о его раннем рассказе «Дос месерл»*. А рецензии Гинзбурга, почти всегда доброжелательные, охотно и с интересом читались, но следа по себе не оставили.

Новая еврейская литература, переоцененная большею частью ее читателей и недооцененная теми читателями, которые уже отошли или отходили от нее, нуждалась и в строгом критике и в доброжелательном библиофиле-читателе. Но прислушивалась она, хотя иногда и с чувством обиды, больше к голосу критика, чем к голосу библиофила. Это всегда так бывает. Гинзбург чувствовал эту разницу в отношении к нему и к предшественнику его и усмотрел в этом несправедливость и личную обиду.

Затем последовала уже чисто личная обида: «Восход», поскольку я знаю, при активном участии Гинзбурга, перешел от А.Е. Ландау к группе молодых литераторов и общественных деятелей во главе с Винавером. И когда этот переход совершился, Гинзбург оказался вне этой группы и должен был уйти из редакции. Я об этом случае знаю только со слов третьих лиц, в основном от противников Гинзбурга. Но я знаю, что случай этот глубоко задел Гинзбурга, у него навсегда осталось враждебное отношение к Винаверу, и свою личную вражду к нему он не сумел ни осилить, ни скрыть.

Гинзбурга, однако, поджидала еще гораздо более крупная неудача. В истории еврейской печати заслуги Гинзбурга должны быть признаны и его противниками. Он первый создал серьезную ежедневную газету на народном языке, на идише. По своей литературной постановке газета «Дер Фрайнд» выгодно отличалась от всех ежедневных газет на идише, а по своей добропорядочности и чистоте она безусловно стояла выше всех их. В сотрудники газеты были привлечены лучшие еврейские писатели. Редакция уделяла должное внимание языку, не засоряя «жаргон» жаргонизмами. В этом отношении газета «Дер Фрайнд» могла быть образцом для других еврейских газет. Но, к сожалению, силы и способности организатора и главного редактора «Фрайнда» не соответствовали тем требованиям, которые ежедневная газета ставит перед своими сотрудниками и, в первую очередь, перед своим редактором. Я здесь говорю о газетах дореволюционных, о газетах буржуазного общества. Каковы бы ни были причины возникновения газеты – является ли она органом определенной общественной группы, преследующей политические цели, или она создана на коммерческих началах и занимает позицию «беспартийного» органа, – и в том и в другом случае от редактора ее требуется, чтобы он умел говорить со своей аудиторией на понятном ей языке, умел реагировать на каждодневные события, чтобы он держал своих читателей в курсе этих событий, комментируя и должным образом освещая их, считаясь с подготовленностью своей аудитории. И главное – чтобы он сохранял живую связь со своей аудиторией.

Лучший и опытнейший редактор еврейской ежедневной газеты «Гацефира»[44] Н. Соколов – журналист большого масштаба, каких и в русской прессе было немного, – умел в своей газете блестяще справляться с этими задачами. Со своими читателями из варшавских Налевок[45] и из городов и местечек Царства Польского он умел говорить даже не на их разговорном языке, а на древнем языке их предков о самых животрепещущих политических и общественных вопросах и событиях дня. Он не только рассказывал своим читателям о политических событиях в Европе, но вместе с ними, с евреями из Налевок, он обсуждал эти события. Обращаясь к Бисмарку, он, употребляя язык и выражения библейского пророка, звал его на суд своих читателей. Еврейские читатели всегда были любителями и ценителями хорошего торжественного библейского языка, ревниво относились ко всяким неологизмам и любовались умелым жонглированием цитатами из Библии и древней письменности. Читатель «Гацефира» восторгался чудесным языком статьи, блестящими, с его точки зрения, аналогиями, вызванными библейскими фразами, смаковал каждое удачное, по его мнению выражение и попутно знакомился с европейской политической жизнью, постепенно научался следить за всеми событиями в политической и общественной жизни Европы.

Мой приятель и товарищ по редакции «Еврейского Мира», Г.М. Португалов, который работал также в распространенной петербургской газете «Биржевые ведомости», рассказал мне однажды, как редактор этой газеты Гаккебуш, принявший во время Первой мировой войны фамилию Горелов, инструктировал его, Португалова, как следует писать для газеты. «Наш читатель, – сказал он, – это вы должны хорошо запомнить, – дурак и ничегошеньки не знает. Поэтому вы рассказывайте ему все с предельной ясностью, не прибегая к ссылкам на якобы «всем известное». Но боже вас упаси показать ему, что вы догадываетесь о том, что он ничего не знает. Он тогда обидится и читать вас не станет. Делайте вид, как будто вы думаете, что он все знает, но не забывайте при этом, что на самом деле он ничего не знает».

Соколов прекрасно знал этот секрет и использовал его с большим мастерством. Со своими читателями он разговаривал так, как будто они еще в хедере изучили политическую жизнь Европы и Америки, а в «ешибот» уже усвоили все тонкости международной политики. Теперь же в легкой беседе можно продолжать обсуждение вопросов и событий, с которыми они давно знакомы. Соколов умел также болтать о всяких сплетнях и событиях, о которых его читатели беседовали друг с другом в молельнях, между предвечерней и вечерней молитвой, когда прихожане синагог и молелен обмениваются всякими новостями, подслушанными на базаре или у «сведущих людей». Он им передавал всякие политические сплетни из большой европейской прессы и занимал их разными историческими анекдотами. Лавочники из Налевок и маленьких местечек Польши с нетерпением ждали свою газету, за чтением которой они отдыхали от работы и от повседневных забот, восторгались языком, умом и знаниями Соколова (а Соколов действительно много знал) и, незаметно для себя, обогащали и свои знания.

В истории еврейской прессы есть и другой пример незаурядного организатора и редактора ежедневной газеты. Я говорю об издававшейся в Нью-Йорке под редакцией А. Кагана газете «Форвертс»[46].

А. Каган пришел в «Форвертс», вернее в предшествующую ей «Арбейтерцайтунг»[47], когда газета эта еще была более похожа на агитационный листок, чем на ежедневную общественно-политическую газету. А он уже имел к тому времени некоторое имя как писатель, печатавшийся в русских и английских изданиях. Газета на «жаргоне» его интересовала исключительно как трибуна, откуда можно проповедовать социализм еврейским рабочим в Америке, не знающим другого языка. К «жаргону» как к языку и к еврейским национально-культурным интересам и требованиям он был в лучшем случае равнодушен. Но, поскольку он избрал «жаргонную» газету как трибуну для своих проповедей, он всеми средствами старался укрепить эту трибуну и привлечь к ней возможно большее число слушателей. В Америке существовала уже тогда ежедневная еврейская газета с большим тиражом, «Тагблат»[48], издававшаяся Саросзоном, ортодоксом, реакционером, противником всяких радикальных идей. Кагану надо было переманить читателей «Тагблат» к себе. Хороший организатор, писатель с некоторым именем, но весьма посредственный журналист, не способный увлечь за собой своих читателей, Каган прибег к средствам самой желтой американской прессы – к альковным сплетням, слегка прикрашенным для алиби радикальными фразами, «прогрессивными» проповедями и нравоучительными наставлениями. Изо дня в день в «Форвертс» печатались под длинными крикливыми заголовками письма читателей в редакцию, с рассказами об их интимной жизни, о якобы «семейных» драмах и о сплетнях из жизни своих соседей. Читатели (или, может быть, сама редакция под видом читателей) обращались к редактору за советами и разъяснениями. Редакцию спрашивали, как вернуть любовь покинувшего мужа, как поступить с настигнутой соперницей и т. д. и т. п. Редакция не заставляла себя долго ждать. Тут же, вслед за письмом, она «в прогрессивном духе» на каком-то американо-немецком ист-эндском[49] жаргоне давала требуемые советы и разъяснения. Читатели «Форвертса» в первую очередь набрасывались на пикантные письма в редакцию и «нравоучительные» ответы редакции, а заодно читали и социалистические проповеди Кагана и его товарищей, что и требовалось Кагану. Это, однако, создало «Форвертсу» огромную аудиторию и постепенно он стал могучим культурным фактором в жизни ист-эндского еврейства.

Я жил тогда за границей и следил за американо-еврейской прессой вообще и за «Форвертсом» в частности. Это были первые годы его существования. Среди других американо-еврейских газет, «Форвертс», несмотря на его скабрезный привкус, был далеко не худшей газетой. Никто из его соперников не упрекал его тогда за эти письма, а одни ругали и смешивали с грязью редакцию за проповедь социализма и «безбожие», а другие – анархисты – ставили под вопрос прогрессивность и антирелигиозность «Форвертса» на том основании, что в газете печатались объявления о продаже ханукальных свечей и молитвенников.

С тех пор прошло много лет. За «Форвертсом» я больше не следил. Если мне иногда и попадались в руки отдельные номера этой газеты, го я теперь уже не могу припомнить их. Однако от времени до времени мне приходилось читать о «Форвертсе» и, поскольку я могу судить на основании этих сведений, «Форвертс» занял исключительное по своему значению место в культурной и общественной жизни еврейских иммигрантов в Америке.

Для Гинзбурга немыслим был путь Кагана в борьбе за тираж своей газеты Он никогда не согласился бы действовать методами американской желтой прессы. Он был прежде всего русско-еврейский интеллигент с традициями и литературным вкусом лучшей части русской интеллигенции, с ее понятиями о честной и чистой газете. К желтой прессе он чувствовал почти физическое отвращение. Но у него не было того большого таланта журналиста, который был у Соколова и который позволил ему – правда, при некоторой дозе приспособляемости – создать себе аудиторию, несмотря на то, что он говорил с нею не на ее разговорном языке, а на древнем языке предков. У Гинзбурга не было не только журналистского таланта Соколова, но, что еще более важно, у него не было и того постоянного живого общения со своими читателями, которое было у Соколова и у Кагана и без которого ежедневная газета не может существовать.

В принципе «Фрайнд» был создан для евреев, не читавших русских газет и нуждавшихся в ежедневной газете на родном языке. Но все эти читатели жили далеко от места выхода «Фрайнда» – от Петербурга. В лучшем случае они получали эту газету лишь на следующий день после ее выхода. Это вело к тому, что «Фрайнд» постепенно отходил от своей прямой задачи – быть ежедневной газетой для людей, нуждающихся в газете на еврейском языке, и становился еврейской газетой для читателей общей прессы.

Конечно, в том, что «Дер Фрайнд» выходил в Петербурге, а не в одном из центров еврейского населения – в «черте оседлости» –повинны были не издатели его, а царское правительство, не дававшее разрешения на издание еврейской газеты вне Петербурга. Именно в Петербурге, где евреям проживать воспрещалось, разрешалось издание газеты на еврейском языке. Характерно для издевательской политики царского правительства в еврейском вопросе! Но мы говорим здесь не о причинах, а о последствиях этого ненормального факта.

Если же в определении взаимоотношений между редакцией «Фрайнда» и его читателями пользоваться определениями и советами вышеупомянутого Гаккебуша, то придется признать, что читатели «Фрайнда» были или умнее, чем редакция предполагала, и язык «Фрайнда» был для них слишком популярен, а некоторым он даже мог казаться наивным, или же редакция переоценивала действительные знания своих читателей и разговаривала с ними как будто они действительно «все знают». Газета не нашла свою аудиторию, и редакция выступала перед случайными читателями разных кругов и разных уровней знаний. Если тем не менее «Дер Фрайнд» около трех лет держался и даже расширил свой тираж, то этим он обязан был не тому, что он выполнял прямую задачу ежедневной газеты, а прекрасной постановке литературной части газеты. Когда же в самой «черте» возникли газеты, обратившиеся к тем читателям, которые нуждались в ежедневной газете на еврейском языке, «Фрайнд» должен был очистить им место и тираж его упал до минимума.

Это была самая чувствительная неудача в жизни Гинзбурга. Газета сулила ему не только материальные блага, она ему сулила силу в борьбе с недругами, оттеснившими его от того места, которое, по его убеждению, надлежало ему занимать в русско-еврейской общественности и литературе. Большая ежедневная газета на народном языке, думал он, – надо полагать, не без основания – является гораздо более значительным делом, чем те «дела», которыми кичатся его противники; ежедневная газета не чета еженедельной хронике «Восхода», из которой его вытеснили... И все эти надежды рухнули!

Неудача с «Фрайндом» должна была толкнуть Гинзбурга – и отчасти, но только отчасти, это сделала – в сторону той работы, которая по существу больше всего привлекала его – в сторону еврейской историографии. Ближе всего была ему эта работа. Не в литературной критике, не в журналистике и не в общественно-политической повседневной деятельности лежало призвание Гинзбурга, а в упорной работе над еврейской историографией. Он был страстным и умелым собирателем исторических материалов. Вряд ли он способен был на большой обобщающий исторический труд. Но Гинзбург всегда утверждал, что к составлению серьезной научно обоснованной истории русского еврейства можно будет приступить лишь тогда, когда предварительно будет собран материал, по его мнению, еще отсутствующий; что прежде, чем приступить к постройке большого здания русско-еврейской истории, должно быть собрано, подобрано и отделано достаточное количество нужных для такого здания кирпичей.

Эти-то кирпичи Гинзбург взялся собирать. А он был не только умелым собирателем, он умел и обрабатывать собранный материал. Он с любовью подходил ко всякому, даже малозначительному историческому факту, привлекал, по мере сил своих, все нужные для осмысления данного факта и доступные ему опубликованные и неопубликованные еще материалы. Он умел в привлекательной форме излагать добытый им материал. Словом у него были все данные для такой работы. Но у Гинзбурга не было той целеустремленности, которая была столь свойственна Дубнову, Цинбергу и, в известной мере, также Гессену.

Начав свою литературную деятельность большой историко-литературной монографией о первых русско-еврейских просветителях, Гинзбург оставил работу в этой области на много лет, если не считать изданный им совместно с Мареком «Сборник еврейских песен»[50]. У Гинзбурга не было того сильного внутреннего сознания своей миссии, которое захватило Дубнова и заставило его подчинить всю свою силу, все свои стремления, все свои мысли одной основной цели, цели всей его жизни – работе над историей еврейского народа. Этой работе Дубнов готов был без колебаний принести в жертву всякие другие свои интересы. У Гинзбурга не было и той неимоверной работоспособности, которая позволяла Цинбергу после длинного уплотненного дня работы на заводе в качестве химика переключиться вечером на литературоведческую работу и в тяжелой обстановке голода и холода писать том за томом свою многотомную историю еврейской литературы. У Гинзбурга не было и той энергии и настойчивости, которые дали несравненно менее его подготовленному к роли русско-еврейского историка Ю.И. Гессену возможность проделать большую работу – работу, которую, казалось бы, Гинзбург мог проделать с гораздо большим успехом.

Гинзбург – не единственный человек в длинном мартирологе деятелей еврейской науки и литературы, оставивших работу, к которой они стремились, которая их манила к себе с ранних лет и к которой они были призваны по своим дарованиям и способностям. Они оставляли эту работу потому, что они должны были искать средства для пропитания своих детей в других мало их интересовавших занятиях, отнимавших у них все время и все силы. Только немногие способны были пренебрегать повседневными нуждами ради намеченной цели, всецело отдаться, как это делал Дубнов, той работе, на которую они смотрели как на смысл всей своей жизни. Один из крупнейших еврейских писателей и мыслителей того времени, Ахад-Гаам, должен был отдавать свое время и нервы управлению филиалом чаеторговой фирмы Высоцкого в Лондоне. В письмах к друзьям он жаловался, что работа в Сити убивает все его силы, высасывает его мозг и делает его неспособным продолжать свою литературно-общественную работу.

И Гинзбург был в известной мере жертвой того обстоятельства, что деятели еврейской науки и литературы вынуждены были искать средства к существованию вне науки и литературы. Это обстоятельство привело его в конце концов к тому, что и в области историографии, к которой Гинзбург, может быть, больше всего стремился, ему не удалось добиться того успеха, на который он мог рассчитывать. Тора, по словам наших древних мудрецов, капризная особа: она не прощает обиду – «если оставишь ее на один день, она отойдет от тебя на два дня»[51]. Гинзбург не посчитался с этим мудрым предостережением. Он оставил на много лет свою Тору - работу над еврейской историей, за которую он взялся в молодые годы; когда же он вновь вернулся к ней, «Тора отвернулась от него» и не легко было уже ему вернуть ее к себе. Лучшие годы прошли, обстоятельства коренным образом изменились, прежнего окружения, полного интереса к еврейству и его прошлому, уже не было. Во всяком случае, его не было в опустевшем Петербурге, в котором остался Гинзбург.

Архив его увеличивался, но он лежал без движения. Он тратил свои силы на то, чтобы пополнять архив новыми материалами и думал о том, как следовало бы его обработать, но самую работу над ним он все откладывал «до лучших времен». Время от времени он публиковал какой-нибудь архивный документ, но эти публикации носили случайный, разрозненный характер. Годы проходили, и положение все больше ухудшалось. Еврейскую науку в России, казалось, постигла участь еврейской науки на Западе. Она из потребности народа стала уделом единиц, смотревших на нее, как на панацею от всех национальных бедствий. Интерес к еврейской истории, который еще несколько лет назад так живо ощущался, казалось, исчез или исчезает. Как будто сбывались слова поэта – «наши дети, поколение, приходящее вслед за нами, с юных лет отчуждается от нас»[52].

В эти грустные годы я сошелся с Саулом Моисеевичем и тогда, кажется мне, понял его душевную трагедию.

Большой еврейский Петербург быстро исчезал. Прекращались еврейские собрания, учреждения ликвидировались, люди уезжали, умирали или исчезали. Оставшиеся, как-то само собою, сблизились, несмотря на былые разногласия, на разномыслие и на неодинаковое отношение к происходящему. Люди чувствовали себя как бы обреченными, и эта обреченность их сближала.

Вспоминаю, как на похоронах М.И. Кулишера, одного из старейших и уважаемых членов старого петербургского общества, на квартире покойного собрались человек двадцать пять-тридцать, принадлежавших к разным группам – среди них резкие идейные противники Кулишера. Когда после краткой речи Слиозберга гроб вынесли на улицу и поставили на салазки, запряженные тачечником – «советским рысаком», – стоявший рядом со мной Гинзбург, с грустью сказал: «Сколько же людей наберется на следующих похоронах?! Сколько осталось?!»

Но прошли годы военного коммунизма, и жизнь стала налаживаться. Налаживалась кое-как и жизнь петербургского еврейского общества. Еврейская община, вышедшая было на короткое время из узких рамок и из помещения синагоги, вернулась обратно, а те остатки бывшего еврейского общества, которые раньше принимали участие в разных культурных учреждениях, сгруппировались вокруг Общества распространения просвещения (ОПЕ) и Историко-этнографического общества. В сущности, от этих двух обществ остались только комитеты, да горсточка членов, собиравшихся время от времени для выслушивания научных докладов и для обновления комитета. В комитет Историко-этнографического общества в то время еще входили и «бундисты» – Д.И. Заславский и Вл.А. Канторович. Последний скоро умер, а Заславский после смерти Канторовича устранился от участия в комитете. Помимо организации докладов и, изредка, издания сборников (в этом отношении Историко-этнографическое общество действовало более энергично, чем ОПЕ), основные задачи этих двух обществ заключались в том, что ОПЕ сохраняло чрезвычайно ценную библиотеку, накопленную за много лет существования Общества, а Историко-этнографическое общество охраняло – и далее несколько увеличило – музей, собранный Ан-ским. [Через несколько лет музей Историко-этнографического общества, как и библиотека ОПЕ, заботами «Ев-секции»[53] были ликвидированы. Злостно-вредительскую роль сыграла «Евсекция» в судьбе этих двух обществ (ОПЕ и Историко-этнографического). Она стремилась всеми силами скорее покончить с остатками «буржуазной» еврейской общественности в Ленинграде и «буржуазной» еврейской культуры вообще. Она решила насадить «новую» еврейскую культуру, отвергающую наследие прошлого, не помнящую родства. Результатов своей работы «Евсекции» не пришлось долго ждать].

Во главе Историко-этнографического общества стоял Л.Я. Штернберг; движущей силой ОПЕ был Гинзбург. Из старых деятелей ОПЕ остались А.И. Браудо, доктор Я.Б. Эйгер, принимавший также деятельное участие в работах Историко-этнографического общества, С.Л. Цинберг, доктор Н.Р. Ботвинник и секретарь общества С.Л. Каменецкий. Из более молодых деятельное участие в работах комитета принимал бывший секретарь ЕКОПО[54] – Д.Я. Хазан.

Несмотря на «гражданский мир», установившийся между членами бывших еврейских петербургских групп, несмотря на то, что Браудо, Цинберг и Эйгер участвовали одновременно в обоих комитетах, между этими двумя комитетами существовало, не без влияния Гинзбурга, какое-то скрытое не то недоброжелательство, не то соревнование. Этому способствовал старый антагонизм между Гинзбургом и всеми друзьями Винавера, к которым принадлежал Штернберг. Гинзбург не мог освободиться от этого антагонизма, и в известной степени он проявлялся также у далекого от всяких личных счетов в своей общественной деятельности, кристально-чистого и благородного Штернберга.

Тем не менее, когда я предложил в комитете Историко-этнографического общества выхлопотать некоторую сумму денег для совместного издания серии научно-литературных сборников под редакцией Гинзбурга, Штернберг не только не возражал, но помог мне достать требующуюся сумму. Материальное положение Гинзбурга было в то время весьма тяжелым, и мое предложение имело в виду оказание некоторой помощи лично ему. Деньги переданы были комитету ОПЕ. На эти деньги успели издать один сборник – «Еврейский вестник». Сборник вышел под редакцией Гинзбурга; членами редакции были И.А. Клейнман, член комитета Историко-этнографического общества, и С.Л. Цинберг, состоявший членом обоих комитетов. Память о моем участии в издании этого сборника осталась у меня в виде экземпляра его, поднесенного мне Гинзбургом с надписью: «Инициатору этого сборника». К сожалению, на этом первом сборнике закончилось издание. Не помню, окупилось ли оно, но знаю, что остатком полученной от Джойнта[55] суммы, предназначавшейся, по существу, для Гинзбурга, он не воспользовался, – она пошла на покрытие зарплаты секретаря Общества. Когда за несколько лет до этого, незадолго до смерти А.И. Браудо, мне удалось, опять-таки при помощи Штернберга, раздобыть аналогичным образом некоторую сумму, формально для Историко-этнографического общества, а фактически для того, чтобы дать возможность А.И. Браудо написать свои воспоминания, то эта сумма была немедленно передана комитетом Историко-этнографического общества по назначению. Браудо тогда сразу же пригласил стенографистку и стал диктовать свои воспоминания. Но скоро он уехал в командировку за границу, где и скончался. А небольшая часть воспоминаний, которую он успел написать, поскольку я знаю со слов сына его И.А. Браудо, погибла.

«Еврейский вестник» был последним русско-еврейским изданием, в котором Гинзбург участвовал перед своим отъездом из Ленинграда. Работа его «Мученики-дети», помещенная в последнем, тринадцатом, томе «Еврейской старины», появилась уже в 1930 году, после его отъезда. Тринадцатый том «Еврейской старины» был последним изданием ленинградских еврейских обществ. При издании этого последнего тома пришлось преодолеть много затруднений. Сперва редакция вынуждена была отказаться от «Воспоминаний» Дубнова, написанных и присланных им специально для этого тома «Еврейской старины», который должен был появиться к двадцатилетию существования Общества, а потом, в последний момент, пришлось снять и чисто научную работу Дубнова, присланную им также для этой книги[56].

Во время печатания предыдущего, двенадцатого, тома «Еврейской старины» умер Лев Яковлевич Штернберг. После смерти А.И. Браудо, умершего незадолго до этого вдали от родины, в Лондоне, смерть Штернберга явилась наиболее крупной утратой для ленинградского еврейского общества. Лев Яковлевич Штернберг пользовался всеобщим уважением. Крупный ученый-этнограф, старый народоволец, проведший много лет в одиночном заключении и на каторге, горячо преданный своему народу еврей, незаурядный публицист и писатель, Штернберг вызывал к себе не только уважение, но и любовь. Работа его протекала главным образом за его рабочим столом и в Академии Наук, за занятиями с учениками – молодыми учеными. Погруженный в свои научные занятия, он, однако, всегда находил время и для работы в Историко-этнографическом обществе, которое он воссоздал и которому уделял много времени и внима­ния. Он следил за деятельностью всех комиссий, группировавшихся вокруг Общества, входил в детальное обсуждение работы каждой из них, заботился о сохранении и расширении Музея и руководил «Еврейской стариной». Оставаясь до конца жизни по своему настроению народовольцем, он почему-то примкнул в Петербурге к Еврейской народной группе. В отличие, однако, от большинства «группистов», у Штернберга сохранилась глубокая внутренняя связь с народом и понимание народных традиций. «Дух народа», который, по его мнению, выражался в моральной чистоте, в социальной активности и в глубоком оптимизме, был для него обязателен во всех суждениях о еврействе.

Об одном таком случае, характерном для Штернберга, расскажу здесь. После смерти А.И. Браудо – не помню по чьей инициативе – в синагоге была устроена панихида. Как и на других панихидах, устраиваемых в синагоге, кантор произнес заупокойную молитву, составленную для подобных случаев поэтом Л.О. Гордоном в то время, когда он был служащим петербургской Общины. В этой молитве говорится, что мертвец «уподоблен разбитому черепку, завядшему цветку, отлетевшему сну и пыли, рассеянной ветром». Стоявший рядом со мной в синагоге во время панихиды Штернберг, возмутился: «Что за слова для заупокойной молитвы! Что за сравнения? Это же совершенно не соответствует духу еврейства! Разве так представляют себе евреи конец жизни?» Я напомнил ему об Экклезиасте, но Штернберг отвел этот аргумент в пользу Гордона: Экклезиаст с его скепсисом – решительно заявил Штернберг, – не характерен для еврейской культуры. Книгу Когелет (Экклезиаст) он считал чужеродным телом в сокровищнице еврейской культуры. Натуре Штернберга близка была страстная проповедь пророков – их борьба за моральную чистоту и социальную справедливость.

После смерти Штернберга товарищи по комитету включили меня в состав редакционной коллегии «Еврейской старины». В научных работах Общества я никогда непосредственного участия не принимал. Участие же мое в издании тринадцатого тома «Еврейской старины» – помимо привлечения людей, финансировавших это издание, – свелось к тому, что присланные по моей просьбе статьи Дубнова не были напечатаны. Тем не менее я при создавшихся условиях, когда некоторые члены Комитета покинули его, не считал возможным отклонить это предложение, и мое имя значится среди других членов редакционной коллегии. Фактически наиболее активным членом редакции этого тома, как и предыдущих двух томов «Еврейской старины», как и наиболее активным членом Комитета в последние годы его существования, был энергичный, деятельный и даровитый Иосиф Александрович Клейнман, о котором я еще надеюсь поговорить.

Хотя в последних двух книжках «Еврейской старины» Гинзбург участвовал двумя небольшими работами, но он, в общем, держался несколько вдали от Историко-этнографического общества и его издания. Между тем «Еврейская старина» была в это время единственным органом, где Гинзбург мог бы публиковать свои работы. Но здесь опять-таки проявлялось старое неприязненное отношение к Историко-этнографическому обществу и «Еврейской старине», которое мешало ему без оглядки содействовать этому изданию. Неправильно было бы, однако, объяснять только этими причинами слабое участие Гинзбурга в «Еврейской старине». К тому времени, о котором я здесь говорю, у большинства членов комитета Историко-этнографического общества установились личные дружеские отношения с Гинзбургом. Редко проходила неделя, чтобы мы не собирались у кого-нибудь из нас – у Цинберга, Гинзбурга, Клейнмана или у меня – за семейным чайным столом. Постоянным участником этих чаепитий был и член комитета Историко-этнографического общества, бывший секретарь Энциклопедического словаря «Брокгауз-Ефрон», М.М. Марголин, старый сионист и участник русско-еврейской прессы. Когда Штернберг еще был жив, он, правда, очень редко, также бывал на этих дружеских вечерах. В таких случаях все с величайшим интересом и удовольствием слушали его живые, талантливые рассказы о его богатом прошлом. Бывал у нас и секретарь ОПЕ С.Л. Каменецкий, и председатель музейной комиссии Историко-этнографического общества доктор А.М. Брамсон. «Собрания» эти носили чисто дружеский характер. На них всегда присутствовали родные и друзья хозяев квартиры, в которой собирались. Чаще всего мы собирались в гостеприимном доме Цинбергов, куда являлись и иногородние гости, в той или иной степени причастные еврейской литературе и науке. Приезжая в Ленинград, они обычно навещали С.Л. Цинберга. Адрес Цинберга – Усачев, 6 – был широко известен среди еврейских литераторов далеко за пределами Ленинграда и даже Союза[57].

С Сергеем Лазаревичем Цинбергом я много лет был в теплых отношениях в самые тяжелые как в материальном, так и в моральном отношении годы и до последнего дня его пребывания на свободе. Я остался одним из немногих свидетелей последних лет его жизни. Не помню, когда я познакомился с ним. Цинберг не принадлежал к тем людям, которые сразу бросаются в глаза. Всегда скромный, сдержанный, он избегал популярности. Его надо было знать, для того чтобы оценить и понять. Он был всего на три года старше меня, но когда я впервые приехал в Петербург, Цинберг уже пользовался определенным именем в еврейских литературных кругах. Его статьи, которые появлялись в «Восходе», меня не удовлетворяли, когда я еще жил за границей. Я тогда еще стоял на сионистских позициях. О его популярных научных статьях на идише я ничего не знал, а статьи во «Фрайнде» я не читал, или они не обратили на себя мое внимание. В первые годы нашего знакомства мы с ним мало встречались. Но когда «Еврейский мир» стал издаваться еженедельно, и Цинберг был привлечен в редакцию, мы с ним стали часто встречаться и скоро подружились. Первой своей работой он был связан с редакцией и сотрудниками «Нового Восхода»[58]. И хотя он примыкал к Демократической группе, Винавер и его друзья не считали его своим противником. Когда было создано Историко-этнографическое общество, он был включен ими в число членов первого комитета. Когда они стали выпускать «Новый Восход», они настойчиво звали его в этот журнал. Но Цинберг предпочел работать в «Еврейском мире», где работали Дубнов, Браудо, Ан-ский и ценимый им Г. Ландау. В редакции «Еврейского мира» он занял место на стороне идишистов, но тогда он держался умеренных взглядов по этому вопросу. Цинберг не был вообще боевой натурой. Он уживался с людьми, чей образ мыслей или даже поступки он не одобрял. Дубнов, несравненно менее терпимый, чем Цинберг, но любивший и ценивший его, сказал мне однажды: «Из двух заветов, содержащихся в одном стихе – «отвернись от зла и твори добро»[59] – Цинберг безукоризненно выполняет второй завет, но не тверд в выполнении первого».

Придерживаясь строго принципиальных позиций как в литературной и общественной работе, так и в частной жизни, Цинберг чрезвычайно толерантно относился к высказываниям и действиям других, стараясь всегда найти оправдание смыслу или мотивам действий, вызывавших его неодобрение. Этим определялось его грешное, по мнению Дубнова, отношение к завету «отвернись от зла».

Цинберг был не только терпимым, но и терпеливым по отношению к своему окружению. Он никогда не требовал особых удобств для себя. За много лет моей близости к нему я никогда не слышал от него жалобы на недоброе или невнимательное отношение к нему лично, на нарушение его прав, интересов или спокойствия. В первые годы советской власти, когда вся его семья ютилась в одной комнате, он, работая дома по вечерам над историей еврейской литературы, занимал угол общего обеденного стола, не требуя для себя особого внимания и тишины. Обложившись необходимыми для работы книгами и рукописями, он тихо сидел, углубленный в свои занятия, стараясь не мешать другим, сидевшим в этой же комнате, за этим же столом. В таком положении я не раз заставал его за работой.

Самое поразительное в нем была его неимоверная работоспособность. В этом человеке небольшого роста и хрупкого телосложения таился какой-то секрет необыкновенной работоспособности. Отдавая свой день работе на одном из крупнейших заводов – Путиловском (ныне имени Кирова), где он заведовал химической лабораторией, Цинберг успевал писать статьи по своей специальности для русских и иностранных журналов, участвовать в общественных и научных совещаниях, писать статьи, брошюры и книги по истории еврейской литературы, участвовать в редакционной работе журналов «Еврейский мир» и «Еврейская старина» и готовить большую многотомную историю еврейской литературы. В последние годы военного коммунизма, он, полуголодный, пешком ходил ежедневно туда и обратно на завод, находившийся за несколько километров от его дома. При этом он любил бывать в театре, посещал выставки, следил за художественной литературой и аккуратно читал большую часть выходящих у нас журналов, принимал у себя друзей и бывал у них.

Как я уже говорил, с исчезновением большого еврейского Петербурга оставшиеся сблизились между собой, почувствовав как бы общую обреченность. В это время особую притягательную роль сыграл любимый всеми, ко всем терпеливый С.Л. Цинберг. В это время проявились положительные и отрицательные стороны того греха чрезмерной терпимости, за которые его укорял Дубнов. Цинберг стал центром еврейской культуры без различия направлений. К нему ходили люди различных, иногда противоположных, взглядов и настроений: гебраисты и идишисты, сионисты и их противники, ортодоксы и безбожники, горячие сторонники советской власти и скептики, не верившие в то, что большевизм избавит Россию и все человечество от всех зол. Все эти люди, только если они дорожили еврейской культурой, обращались к Цинбергу за справками и разъяснениями по интересующему их вопросу. И таким образом, даже когда в Ленинграде уже были ликвидированы остатки былых еврейских культурных обществ – ОПЕ и ИЗО, – Цинберг явился центром, объединяющим всех друзей еврейской литературы, искусства и науки. В этом была большая положительная сторона «чрезвычайной терпимости» Цинберга. Но это и привело к гибели Цинберга. Во всяком случае, это явилось непосредственным поводом к такому исходу.

Но прежде чем рассказывать о тех печальных днях конца жизни Сергея Лазаревича, мне хотелось еще вспомнить о тех грустных, сумеречных, но полных дружеской теплоты днях, проведенных в личной близости с друзьями последних лет печального конца небольшой группы былого еврейского Петербурга.

Постоянным участником наших чаепитий, по крайней мере, когда они происходили у нас дома, был также известный в старом Петербурге и новом Ленинграде библиофил, коллекционер и «оригинал» – Я.М. Каплан, внук поэта Л.О. Гордона. Сын известного в петербургских адвокатских кругах присяжного поверенного М.Б. Каплана, Яков Максимович в студенческие годы зарекомендовал себя как выдающийся математик, которому профессора петербургского университета пророчили блестящую будущность. Для пополнения своих знаний он много путешествовал по Европе, слушал лекции наиболее крупных ученых Германии и Франции, изучил в совершенстве несколько европейских языков. Из-за болезни он бросил свои занятия и вернулся на родину, где отдался коллекционированию редких книг и гравюр. Вращаясь в кругах оппозиционной русской интеллигенции, он принимал участие в деятельности политического Красного Креста[60]. Я с ним познакомился в доме А.И. Браудо и он стал часто бывать у нас. Приходил он обыкновенно поздно вечером и почти всегда с какими-нибудь редкими изданиями, на приобретение которых он тратил все свои деньги, сам живя впроголодь. Уходя от нас после полуночи, он еще отправлялся к своей старой приятельнице – композитору Ю.Л. Вайсберг, жившей недалеко от нас. Бывало, впрочем, и наоборот – после Вайсберг он в первом часу ночи являлся к нам. В то время такой поздний звонок не всегда воспринимался спокойно.

О его прошлом мне много рассказывал и Г.А. Ландау, с которым он, кажется, был связан со школьной скамьи. О еврействе Я.М. Каплан, в отличие от Ландау, знал очень мало и по-еврейски, насколько я помню, даже читать не умел, хотя, по его рассказам, его знаменитый дед учил его еврейской грамоте. Однако ко всему, касающемуся еврейства, он всегда относился с величайшим интересом.

После революции Каплан работал в качестве переводчика на иностранные языки в президиуме Академии Наук. Благодаря этой работе он был в курсе всех наиболее значительных работ в области науки и литературы в то время, когда большая часть интеллигенции была совершенно оторвана от Европы. Хоть он не отличался умением складно и ясно излагать свои мысли и знания, но его информация была по большей части весьма интересна. Погиб он от голода во время блокады. Его огромная бесценная коллекция редких книг и гравюр, попавшая после его смерти в руки мало культурных людей (он в последние годы жизни женился на хозяйке квартиры, в которой жил), была разрознена и распродана по мелочам, а частично расхищена и употреблена на растопку.

Яков Борисович Эйгер – популярный и любимый своими пациентами врач, старый сионист, пользовался уважением среди всех, знавших его, вне зависимости от партийной принадлежности. Не занимаясь «высокой политикой», он всегда активно и добросовестно работал над делом, которое он взял на себя. За короткое время существования небольшой еврейской общины он деятельно участвовал в некоторых комиссиях ее, и мне неоднократно приходилось наблюдать, как он после целого дня утомительной работы, с неослабевающим вниманием участвовал в заседаниях общины и ее комитетов. Знаток и любитель старой еврейской письменности, Эйгер работал в Историко-этнографическом обществе в комиссии по изучению этой письменности. Штернберг, который внимательно следил за работой этой комиссии, неоднократно говорил о добросовестном и серьезном отношении Эйгера к этой работе.

[Иосиф Александровых Клейнман]. В годы Первой мировой войны Клейнман работал в «Речи» и «Новом Восходе». В «Речи» он, кажется, работал еще в студенческие годы. Родом он был из Люблина, где учился в русской гимназии, и несмотря на казенный дух русско-польских гимназий он проникся там привязанностью к русской культуре и к идее либеральной российской государственности. Получив с детства традиционное еврейское воспитание, он в гимназические годы вращался в левонастроенных кружках люблинской еврейской молодежи. В «Речи» он писал по вопросам, касающимся Польши. По окончании юридического факультета он почти не занимался своей специальностью и большую часть своего времени отдавал журнальной работе. В годы войны он по поручению ЕКО-ПО и, не помню, как сотрудник или по поручению парламентской фракции Партии кадетов, участвовал в качестве адвоката в процессе о погроме в Красноярске[61]. Как сотрудник «Нового Восхода» он сблизился с винаверовской Народной группой. Во время подготовки к Учредительному собранию он по поручению этой группы выехал в провинцию и выступал там на предвыборных собраниях. Не знаю, с каким успехом он выступал в провинции. Как оратор он был склонен к частым патетическим выражениям, но не отличался страстью, увлекающей слушателей. В межгрупповых распрях петербургских еврейских общественных групп он держался в стороне, проявляя склонность к умеренно левым и национально настроенным еврейским группам.

После октябрьского переворота, когда вся небольшевистская пресса была закрыта, Клейнман некоторое время занимался преподаванием, чтением лекций по экономическим вопросам в школах для взрослых и затем перешел на адвокатскую работу и одним из первых записался в Коллегию защитников.

Еще в то время, когда он работал в «Новом Восходе», он сблизился с Цинбергом, который после закрытия «Еврейского мира» также писал для «Восхода», и оставался с ним в тесных дружеских отношениях до самого трагического конца Цинберга. Через Цинберга подружился и я с Клейнманом, и наша дружба длилась до того дня, когда и он вскоре за Цинбергом последовал по пути последнего.

Когда установилась советская власть, он, как и большинство интеллигентов, противников большевиков, отошел от всякой политической деятельности и занял позицию лояльного советского гражданина. Всю свою энергию и склонность к общественной работе он направил на еврейскую культурную деятельность. При его активном участии была возобновлена деятельность Историко-этнографического общества, прекратившего было, после отъезда Дубнова, свое существование. В новом, образовавшемся под руководством Штернберга, Комитете он занял место секретаря и со свойственной ему энергией развил кипучую деятельность. При большой загруженности Штернберга и неспособности его к практической работе, Комитет смог развить в короткое время большую организационную работу, главным образом благодаря энергии и настойчивости Клейнмана. Благодаря его энергии Комитет смог вскоре после своего образования выпустить, после многолетнего перерыва, одиннадцатый том «Еврейской старины». В то же время он выпустил «Еврейский альманах», к которому привлек А.Г. Горнфельда, С.М. Гинзбурга и С.Л. Цинберга. При его активном участии было издано три сборника «Еврейской летописи». Всегда деятельный, всегда энергичный, он умел привлекать других к работе, стимулируя их активность. Считая себя, не без основания, наиболее посвященным во все дела Общества, он на заседаниях Комитета не пропускал ни одного слова других членов Комитета без своей реплики. Уставшие его товарищи по комитету добродушно посмеивались над страстью его и многоречивостью, а председательствующий Штернберг с обычной для него добродушной ворчливостью журил его за эту многоречивость, но все без исключения признавали его заслуги перед Обществом.

[На наших вечерах] Клейнман с обычной для него импульсивностью рассказывал нам о новинках польской и польско-еврейской литературы, за которой он следил. Рассказывал он также о юношеских годах в полуобрусевшем полухасидско-польском еврейском обществе города Люблина.

В разговорах о литературе и, в особенности, о еврейской литературе и науке проходили наши дружеские беседы, в которых мы чувствовали себя объединенными общим интересом и любовью к народу и его вековой культуре. Гинзбург, работавший тогда в архивах, обыкновенно рассказывал о своих «раскопках» и находках. Чувствуя доброжелательное отношение к себе, Гинзбург оживлялся, и присущее ему недоверие к окружающим, причинявшее ему так много огорчений и вызывавшее против него нарекания и неприязнь, казалось, исчезало.

В это время все устремления Гинзбурга были направлены в сторону еврейской историографии. И тем не менее он не мог или был уже неспособен отдаться всецело этой работе. Тора не простила обиду. За исключением двух-трех более или менее значительных работ, он довольствовался, как я уже писал, мелкими публикациями. Вместо подготовки и обработки солидных «кирпичей» для большого здания истории русского еврейства, он тратил свои силы на обработку щебня, который попадался ему под руки. А в его богатом архиве были не только щебень, но и материал для солидных кирпичей.

Появившиеся незадолго до смерти С.М. Гинзбурга три тома его исторических работ, изданных друзьями к его семидесятилетнему юбилею, интересны не только со стороны научной ценности опубликованных в них работ, но и как материал для биографии их автора[62]. Большинство статей, несомненно, очень ценно для истории русского еврейства, а прекрасное изложение материала, согретое теплым чувством автора, увеличивает их ценность. Но тома эти говорят и о личной драме их автора – о неудачах незаурядного деятеля, литератора и историка, жизнь которого была богата незавершенными крупными начинаниями, на которые было потрачено много лет и сил. Но ни одно из этих начинаний не было доведено до той стадии, которая могла бы дать душевное удовлетворение их зачинателю.

Постепенно распался и наш небольшой круг. Сперва уехал Гинзбург с женой. Они в последние годы только и думали о том, чтобы перебраться к сыну их раввину[63] в Париж, а затем переправиться в Америку. О переписке с уехавшим Гинзбургом не могло быть и речи, но от времени до времени окольным путем доходили сведения о нем. Потом получились три тома, посланных почитателями его, его исторических работ.

А затем... затем наступил 1937 год, год «бесовщины», который остался памятным для переживших его советских граждан. Теперь, после процесса Берии, после истории с врачами[64], стало известно в широких кругах, какую ценность имеют «признания» или «романы», как их тогда называли в небольших кругах столкнувшихся с такими «признаниями». Один мой университетский товарищ, уроженец Либавы, рассказал мне в 1939 году, когда я с ним случайно встретился после многолетнего перерыва, о таком своем «признании». Он состоял много лет преподавателем немецкого языка в высших школах Ленинграда. В 1937 году его арестовали и обвинили в шпионаже. На допросах «выяснилось», что он одновременно работал разведчиком для Латвии, Эстонии и Германии. После соответствующей обработки, он во всем признался. Через несколько месяцев все изменилось, его реабилитировали и освободили. Но прежде чем освободить его, следователь выразил ему свое удивление и даже возмущение по поводу того, что он, интеллигентный человек, профессор, не юноша и не слабосильный старец, написал «явно под диктовку бессмысленное и лживое признание». Что оставалось профессору, уличенному в лжепризнании, возразить против такого упрека со стороны следователя МГБ[65]?

Цинберг, как мы достоверно знали, признания не писал, друзей, товарищей и знакомых своих не только не впутал в свое «дело», но всякую попытку в этом направлении со стороны следователя пресекал. Но его самого без всяких оснований, втянул в «дело» один из ходивших к нему посетителей – раввин Г. Лично я неоднократно высказывал Цинбергу свое отрицательное мнение о Г. не потому, что я предвидел возможность предательства с его стороны, а потому, что я не мог с доверием относиться к его мешанине из Талмуда, Спинозы, Маркса и Ленина. Цинберг посмеивался над его путаной философией, но видел в нем «мечтателя гетто». Не знаю, по какому делу Г. попал в МГБ. Кажется, что первоначально он попал за нарушение налоговой дисциплины. Попав туда по экономическому делу, он, смертельно напуганный, стал «спасаться» и, спасаясь, стал «под диктовку» писать «роман» и, между прочим, запутал Цинберга приписывая ему пропаганду еврейских националистических, антиправительственных идей. На очной ставке с Цинбергом он, не глядя на него, с опущенными глазами, повторил как бы заученные показания, «изобличающие Цинберга в антиправительственной деятельности». При этом он называл некоторых друзей Цинберга, с которыми он случайно встретился у него. Потому ли, что Цинбергу удалось разубедить следователя и выгородить друзей своих, или потому, что у следователя не было достаточно для того оснований, но против них немедленно не были приняты соответствующие меры[66].

Я не хочу теперь, когда я пишу эти строки, через семнадцать лет после описанных здесь событий поддерживать то мнение, которое создалось у родных и друзей Цинберга, что Г. сыграл роль обычного провокатора. Вероятнее всего это был слабый, напуганный, неискушенный человек, нервы которого не выдержали первого натиска следователя, и пошедший поэтому по наименьшему, по его мнению, пути сопротивления. Сколько людей более опытных и культурных, чем Г., пошло в то время по этому пути «признаний», а затем и «чистосердечных показаний».

Ни протесты Цинберга, ни заявления и прошения родных его, поданные по разным инстанциям судебной и административной власти, не помогли. Его этапом отправили на «вечное поселение» на самый Дальний Восток. Доехав до Владивостока, он скончался в пересыльной тюремной больнице на шестьдесят четвертом году своей жизни. В полученном семьей из Владивостока кратком письме, написанном очевидно за несколько дней до его смерти, он между несколькими успокаивающими фразами, грустно прибавил, что находится «ближе к милому пределу»[67]. Он, надо полагать, уже чувствовал, что приходит конец его физическим силам. Пока он жил при возможном в сложившихся условиях домашнем уюте, под неусыпными заботами неутомимого преданного друга Розы Владимировны, он поражал всех своей работоспособностью и жизнерадостностью. Но вырванный из домашнего очага, оторванный от любимой работы, от обычного окружения, от заботливого глаза жены, друга и товарища, с которой он прожил сорок лет своей жизни, он [нрзб.], сердце его не выдержало и оборвалось, прежде чем он успел доехать до последнего пункта намеченного этапа.

С тех пор прошло много лет. За это время гитлеровские полчища погубили много миллионов людей, но и теперь, как и тогда, когда я узнал о его гибели, предо мной стоит неразрешимый вопрос: кому нужна была эта жертва? Чем провинился этот человек с голубиной душой, этот примерный гражданин, не оставивший в самое трудное время гражданской войны свою работу на заводе, ходивший ежедневно пешком туда и обратно, чтобы сохранить ценные для завода и для государственного металлургического производства анализы, этот серьезный, добросовестный ученый, ни на день, даже в самые тяжелые времена, не прерывавший свою работу над историей литературы своего народа? Кому нужна была эта жертва? За что обошлись с ним так жестоко?

Когда на утро, после того как его увезли из дома, Роза Владимировна глухо сообщила мне по телефону о случившимся, после первого впечатления, которое произвело на нас это сообщение, я и жена моя сразу подумали о тех катастрофических последствиях, которые случившееся может иметь, если не удастся добиться скорого освобождения. Его возраст, его хрупкое здоровье, его неумение заботиться о себе, отстаивать свои интересы, его неприспособленность к жизни вне семьи, а тем более в тяжелых условиях тюремного режима, вызывали самые зловещие мысли. Но хотелось верить, что мы имеем дело с явным недоразумением, которое должно и может быть разъяснено. Я поэтому прежде всего подумал о лицах из литературного и научного мира, которых следует ознакомить и заинтересовать этим делом, которые могли бы помочь обратить внимание видных членов партии и правительства на происшедшее недоразумение. С этими мыслями я поехал к Цинбергам. Семья Цинберга прибавила к названным мною именам известного химика, академика Байкова, члена Государственного Совета, лично знавшего и ценившего Цинберга как химика. Вслед за мной к Цинбергам приехал И.А. Клейнман, также извещенный о случившемся. Клейнман предложил не медлить, не ждать, пока мы найдем подходящих людей для ходатайства, а обратиться письменно к самым крупным государственным деятелям с соответствующими заявлениями. Но все эти заявления, которые были поданы от имени жены и дочери, были оставлены без ответа. Все люди, к которым обратились за помощью, среди тех людей, которые хорошо знали Цинберга и до последних дней признавали его заслуги, устранились от всякого вмешательства в это дело. Люди боялись какого бы то ни было прикосновения к любому политическому делу, чтобы это не набросило тень на их благонадежность. Байков через некоторое время, когда настроение несколько изменилось, выразил готовность поднять вопрос о несправедливости и безосновательности этого дела, хотя уклонился в критический момент от всякого содействия. К несчастью, Цинберга уже не было в живых и согласие Байкова на хлопоты уже ничего не могло изменить. Трудно осуждать Байкова за отсутствие смелости, когда гораздо более близкие к Цинбергу люди столь же «осторожно» отстранились тогда от всякого прикосновения к заподозренному человеку.

Уходя от Цинберга в тот трагический день, мы с Клейнманом, потрясенные случившимся, пошли пешком по набережной Фонтанки, обсуждая меры, которые должны были принять, и возможные последствия, Клейнман, знавший об адвокатском мире и больше моего знавший о положении возникавших тогда каждодневно так называемых политических дел, смотрел более пессимистически, чем я, на исход этого дела. «Вовсе не нужна какая-нибудь серьезная причина, – сказал он мне, – для того, чтобы кого-нибудь из нас постигла завтра участь С.Л. Достаточно того, что мы были знакомы и вращались среди людей, которые либо заподозрены в нелояльности, либо находятся за пределами советской страны».

Клейнман как будто предвидел свой конец. Прошло немного времени и Клейнмана постигла участь Цинберга – он также был оговорен «чистосердечно признавшимся» своим приятелем. На этот раз это был не раввин, запутавшийся в учениях Талмуда, Сталина, Маркса и Ленина, а русский образованный писатель П. Губер. По существу своему скептик, ни во что не верующий, любитель «красивых», ни к чему не обязывающих слов, он, надо полагать, кокетничал в каком-то знакомом доме «острыми» словами. Слова эти дошли до сведения надлежащих органов, а когда он был призван к ответу, он «чистосердечно признался во всем» и повлек за собой всех, кто только пришел ему на память. С Клейнманом он когда-то встречался в доме журналиста, бывшего кадета и брата печальной памяти министра Протопопова, Д. Протопопова. С тех пор прошло много лет, но, насколько я знаю со слов жены Клейнмана, которая повидала мужа несколько раз до отъезда его в ссылку, это не помешало Губеру представить эти свидания как организованную контрреволюционную группу, в которой Клейнман участвовал. По относительно легкой мере воздействия, которая была применена к нему, – ссылка на недалекий Север с правом переписки – можно полагать, что и власти не придавали особого значения этому показанию. Но скоро наступила война – два его сына пали на поле сражения, жена умерла от паралича сердца, а он безвестно погиб.

Так исчезли все еврейские общественно-культурные учреждения в Петербурге, и затем все люди, имевшие отношения к этим учреждениям и, если кто-либо еще остался, то он притаился и старался, чтобы о нем забыли и случайно не вспомнили о том, что он когда-то, пусть и много лет тому назад, принимал участие в общественной и культурной жизни своего народа.

(к предыдущему разделу  <<<  |  >>> к следующему разделу)

 

Примечания



[1] Общество ремесленного и земледельческого труда среди евреев в России (ОРЗТ, ОРТ) – учреждено в 1880 по инициативе С.С. Полякова, первым председателем был он же;  после него Д.С. Поляков, Я.М. Гальперн, Г.Б. Слиозберг, в 1920-х Ю.В. Гольде; активно участвовали М.И. Бомзе (в 1910-х казначей), Л.М. Брамсон, И.А. Вавельберг, барон Д.Г. Гинцбург и др.; ОРЗТ изучало экономическое положение евреев, развивало сеть ремесленных училищ, курсов и классов при начальных учебных заведениях, помогало развитию кустарных промыслов и земледелия, выдавало ссуды ремесленникам и крестьянам, вело издательскую деятельность; после Октября ЦК ОРЗТ выехал за рубеж; в 1922-1938 по мере сил содействовал еврейским сельскохозяйственным поселениям в Крыму и на Украине, вел издательскую деятельность. 

[2] «Будущность» – В 1899-1904 еженедельник (на русском языке), близкий сионистским кругам; ред. С.О. Грузенберг.

[3] «Свобода и равенство» – В январе-августе 1907 орган ЕНГ.

[4] Николаевские солдаты – евреи, отслужившие при Николае I полный рекрутский срок (25 лет) и получившие право проживать на всей территории Российской империи.

* Г.О. Гинцбурга.

[5] Миллионер Поляков – Здесь это может быть как Яков Поляков (1832-1909), банкир, меценат, вице-президент ЕКО, так и Самуил Поляков (1337-1888), член той же семьи, тоже банкир и меценат, один из создателей ОРЗТ.

[6] Еврейское литературное общество (ЕЛО) – основано С.М. Гинзбургом, С.Л. Каменецким и Л.Н. Нисселовичем в 1908; имело целью изучение и развитие еврейской литературы на иврите, идише и русском; вело издательскую, благотворительную и просветительскую работу; ликвидировано в 1911 циркуляром П.А. Столыпина

[7] Еврейское историко-этнографическое общество (ЕИЭО) – организовано в Петербурге в 1908; имело целью научную (в том числе полевую) и просветительскую работу; ликвидировано в конце 1929.

[8] Музыкальное общество – Об-во еврейской народной музыки (ОЕНМ), существовало в 1908-1924; председателем его был В.С. Мандель, в комитет входили С.М. Гинзбург, М.Ф. Гнесин, А.М. Житомирский, З.А. Кисельгоф, П. Львов, П.С. Марек, С.Б. Розовский, Е.Л. Шкляр, Д.С. Шор; активное участие принимали И.Ю. Ахрон, Р.И. Грубер, А.А. Крейн, Д.Г. Маггад и др.; ОЕНМ устраивало концерты музыкальные собрания, предпринимало фольклорные экспедиции, занималось издательской деятельностью.

[9] Еврейское театральное общество – организовано в Петрограде в 1916, существовало до начала 1920-х.

[10] Эмиграционное общество – Общество для урегулирования еврейской эмиграции (ОУЕЭ), основано в 1907, учредители и члены правления: Л.М. Брамсон, А.И. Браудо, С.Е. Вейсенберг, С.М. Дубнов, А.В. Залкинд. А.Д. Идельсон, М.Н. КреИшш, И.А. Розов, И.В. Яшунский, А.Ф. Перельман и др.; ОУЕЭ оказывало юридическую и материальную помощь переселенцам, устанавливало отношения с поддерживавшими эмигрантов заграничными учреждениями и т. д. 

[11] Земского и Городского союзов – Всероссийский земский союз и Всероссийский союз городов, созданные в июле-августе 1914, помогали правительству в снабжении действующей армии, обеспечивали оборонные нужды продукцией предприятий мелкой и кустарной промышленности; 10 (23) июля 1915 был создан объединенный комитет «Земгор», с теми же задачами; ликвидирован в январе 1918 декретом СНК РСФСР.

[12] Институт высших еврейских знаний (Высшая школа еврейских знаний, Петроградский Еврейский ун-т) – открыт (после многолетней подготовки) в феврале 1919, существовал до 1925; ректором был С.М. Лозинский, ученым секретарем С.Л. Цинберг, преподавали Г.Я. Адмони, М.Е. Айзенштадт, Ю.Д. Бруцкус, Н.В. Брюллова-Шаскольская, Ю.И. Гессен, С.М. Гинзбург, И.Я. Гинцбург, С.М. Дубнов, И.А. Клейнман, И.М. и М.И. Кулишеры, И.Ю. и М.Л. Маймоны, С.Б. Розовский, В.В. Струве, С.Л. Цинберг, А.З. Штейнберг и др.; имелись «литературно-филологический» и «историко-социалъный» факультеты и секции (комиссии) по факультативному изучению юриспруденции, медицины и агрономии; работал лекторий.

[13] Музей ЕИЭО – существовал с 1916 по 1929 (с перерывом в 1918-1923), имел этнографический, исторический, музыкальный и художественный отделы. После ликвидации ЕИЭО коллекции музея были переданы в Историко-бытовой (Этнографический) отдел Русского музея (с 1934 – Музей этнографии народов СССР, ныне Российский этнографический музей).

[14] журнал «Сатирикон» – Неточность: в 1905-1906 З.И. Гржебин участвовал в издании не «Сатирикона», а «Жупела» и «Адской почты».

[15] Издательство «Шиповник» – организовано З.И. Гржебиным совместно с С.Ю. Копельманом летом 1906; выпускало как художественную, так и разного рода специальную лит-ру; в апреле 1914 Гржебин покинул изд-во из-за конфликта с Копельманом, в конце 1914 тот был призван на военную службу, что почти прекратило деятельность изд-ва; в начале 1919 Копельман, пригласив в партнеры А.М. Брамсона и Н.Е. Елецкого, попытался возобновить предприятие, осенью 1919 «Шиповник» переехал в Москву, но к концу 1922 был закрыт властями по политическим мотивам.

[16] Демократическая фракция  группа, оппозиционная официальному руководству мирового сионистского движения во главе с Теодором Герцлем; возникла в 1901 накануне пятого Всемирного сионистского конгресса, существовала до 1904; активистами Фракции были молодые выходцы из России во главе с X. Вейцманом и Л. Моцкиным, требовавшие демократизации руководства, внимания к проблемам культуры и ограничения влияния религиозных кругов. 

[17] «Berliner Tagenblat» («Берлинский ежедневник») – С 1872 рекламное издание, в 1906-1933, под руководством Т. Вольфа, важнейшая либеральная газета Германии с тиражом до 300 000; после пожара Рейхстага (1933) попала под государственный контроль и утратила влияние, но закрылась лишь в 1939.

* Ферейн (нем. Verein.) – общество, объединение. 

* Abganszeugnis (нем.) – «выходное свидетельство», документ об окончании курса.

[18] «Поалей Цион» («Рабочие Сиона») – рабочее движение, сочетавшее идеи сионизма с социалистической идеологией; возникло в России в конце XIX века, в 1906 было преобразовано в Еврейскую социал-демократическую рабочую партию «Поалей Цион» во главе с Бером Бороховым.

[19]  Хейрус («Свобода») – В 1901-1904 группа, созданная для организации массовых протестов в еврейских центрах всего мира с целью заставить еврейские благотворительные организации (ЕКО и пр.) направить все средства на переселение в Палестину.

[20] Еврейское Колонизационное общество – создано в 1891 как благотворительная организация для содействия переселению евреев из Российской империи, в том числе в Палестину.

[21] «Гашилоах» – (по библейскому источнику Силоам) – литературный, научный и общественно-политический ежемесячник на иврите, выражавший идеи «духовного сионизма»; выходил в 1896-1926. 

[22] Серповцы – члены Социалистической Еврейской Рабочей партии (СЕРП).

[23] Сионисты-социалисты – члены основанной в 1905 Сионистско-социалистической партии во главе с Н. Сыркиным.

[24] «Календарь русской революции» – «Историко-революционный альманах издательства "Шиповник"», подготовленный В.Л. Бурцевым в 1907; по постановлению суда тираж был конфискован и (за исключением нескольких экземпляров) уничтожен; в 1917 сборник был переиздан с некоторыми изменениями и под новым названием «Календарь русской революции».

[25] Территориалисты – сторонники создания еврейской автономии на любой территории.

[26] Любители Сиона («Ховевей Цион», палестинофилы) – общественная организация, созданная в России в 1882 и имевшая целью «возрождение еврейского народа на родине предков»; это движение предшествовало политическому сионизму.

[27] Возрождение – В 1903-1906 еврейская социалистическая группа во главе с М.Б. Ратнером; имела целью создание национально-культурной автономии евреев в странах их проживания. 

[28] Антоколь – дачное предместье Вильно, ныне район Вильнюса.

[29] после покушения на Столыпина  Имеется в виду покушение 12 августа 1906.

[30] Териоки – ныне г. Зеленогорск в Курортном районе Петербурга.

[31] американского еврейского еженедельника «Дер Идишер Кемпфер» («Еврейский борец»), выходивший в Нью-Йорке в 1906 под ред. К. Мармора.

[32] Союз для достижения полноправия еврейского народа в России (СДПЕНР) – учрежден весной 1905, действовал до 1907; включал представителей всех российских политических течений, за исключением левых групп боролся за гражданские, национальные и политические права евреев, автономию еврейской общины, свободу языка и образования, оказывал юридическую помощь пострадавшим от погромов 1905; обеспечивал участие евреев в выборах в Государственную думу. 

[33] как еврей, до 1904 года числился помощником присяжного поверенного – По российским законам еврей, прежде чем приступить к самостоятельной адвокатской практике, должен был гораздо дольше православного (до двадцати лет) оставаться в должности «помощника»; в 1904 Винаверу было сорок два года и, вероятно, он отбыл в «помощниках» именно традиционные двадцать лет.

[34] Историко-этнографическая комиссия при обществе Просвещения  создана в 1892, затем преобразована в Еврейское историко-этнографическое об-во. 

[35] Еврейская демократическая группа (ЕДГ) – организована в 1905, после ликвидации Союза за полноправие евреев в России, объединив тех его членов, кто был близок к народническому направлению; противостояла как сионистам, так и ЕНГ; учредителями и руководителями ЕДГ были И.М. Бикерман, Л.М. Брамсон, А.И. Браудо и Г.А. Ландау; ЕДГ выступала за равноправие евреев и за компенсационное предоставление им прав национального меньшинства; в России действовала до 1919. 

[36] ЕКОПО (Еврейский комитет помощи жертвам войны, также ЕКПЖВ) – создан в 1914 для помощи еврейским беженцам, семьям солдат и др. жертвам войны; был связан с др. российскими и зарубежными организациями (с «Земгором», Джойнтом, ЕКО, ОПЕ, ОРЗТ и др.); в 1920 присоединен к созданному большевиками Еврейском общественному комитету (Евобщестком, Идгезком), окончательно ликвидирован б январе 1930.

[37] «Дер Фрайнд» («Друг») – ежедневная газета на идише; выходила с 1903 в Петербурге, ее издателем был Ш. Раппопорт (1862-1928), редактором (первые два года) – С.М. Гинзбург.  В декабре 1905 издание было приостановлено властями, до 30 июня (13 июля) 1906-го выходило под названием «Дос Лебн» («Жизнь»), в 1908 по финансовым причинам было приостановлено, затем стало выходить в Варшаве под ред. Ш. Розенфельда (1869-1943); в 1913 по цензурным причинам было приостановлено и стало выходить под прежним названием «Дос Лебн»; в августе 1914 газета была закрыта окончательно.

[38] Народная партия – Фолкспартей– основана С.М. Дубновым в 1907, имела программной целью достижение политической и культурной автономии евреев в местах проживания, создание Всероссийского еврейского национального собрания и общинных культурных организаций; после Февраля утратила свое значение. 

[39] «Русское богатство» – В 1876-1918 один из самых влиятельных русских журналов, фактически орган народнического движения; с 1893 им руководили Н.Ф. Анненский, В.Г. Короленко, Н.К. Михайловский.

[40] статьи Винавера «Конфликты в первой Думе» – М. Винавер Конфликты в первой Думе. СПб., 1907. 

[41] Общество для научных еврейских изданий (ОНЕИ) – создано в 1906; председатель М.И. Шефтелъ, учредители Ю.И. Гессен, барон Д.Г. Гинцбург, Л.И. Каценельсон, М.И. Кулишер и др.; ОНЕИ выпускало и распространяло книги по истории и культуре евреев, участвовало в издании «Еврейской энциклопедии».

[42] «Восход» – крупнейший еврейский ежемесячный журнал на русском языке; выходил в Петербурге с 1881 под ред. А.Е. Ландау, с 1897 под ред. С.О. Грузенберга, в 1899-1906 номинально под ред. М.Г. Сыркина, фактически под контролем группы М.М. Винавера (ЕНГ): «Восход» выступал против сионизма и призывал к сближению с русской культурой, хотя и с сохранением еврейских национально-религиозных традиций.

[43] «Забытая эпоха» – С.М. Гинзбург. Забытая эпоха: Историко-культурные очерки // Восход, 1896. Кн. 1-12.

* «Дос месерл» (идиш) – «Ножичек».

[44] «Гацефира» («Время») – газета на иврите, выходившая в Варшве в 1861-1931 (с перерывами); задумана как научно-популярное издание, но в 1885, когда соредактором стал Н. Соколов, научный раздел сократился, уступив основное место политике.

[45] Налевки – предместье Варшавы, до Второй мировой войны заселенное в основном евреями. 

[46] Форвертс («Вперед», «Jewish Daily Forward»!», с 1982 «The Forward») – еврейская газета (в 1897-1982 ежедневная, после 1982 еженедельная), выходящая в США; основана в 1897 в Нью-Йорке умеренным крылом американской Еврейской рабочей партии; расцвет ее приходится на 1903-1951, когда редактором был А. Каган, при котором она была ведущей еврейской газетой США с тиражом, временами (например, в Первую мировую войну) доходящим до 200 тыс.

[47] «Арбейтерцайтут» («Рабочая газета») – выходила в 1891-1896.

[48] «Тагблат» – «Идише тогблат» («Еврейский ежедневник»), издавалась в 1885-1929.

[49] Ист-энд – бедный район Лондона, где с 1880-х во множестве селились русские и польские евреи. 

[50] «Сборник еврейских песен» – С. Гинзбург, П. Марек. Еврейская народная песня в России. СПб., 1901. 

[51] «если оставишь ее на один день,..» – Из талмудического трактата «Пиркей авот» («Поучения отцов»).

[52] «наши дети...» – Из поэмы И.-Л. Гордона «Для кого я тружусь». 

[53] Евсекция (Еврейская секция РКП/6/) – в 1918-1930 партийное подразделение, созданное для работы среди евреев, т.е. для борьбы с бундовцами, сионистами и всеми «еврейскими буржуазными организациями».

[54] ЕКОПО – См. примеч. 36.

[55] Джойнт (American Jewish Joint Distribution Committee) – благотворительная организация, основанная в США в 1914 для оказания помощи российскому еврейству.

[56] пришлось снять – С.М. Дубнов в эмиграции выступал с публичной критикой политики Советской власти по национальному вопросу, так что в СССР его книги фактически были запрещены. 

[57] широко известен – См. об этом: Г. Элиасберг. «Один из прежнего Петербурга». С.Л. Цинберг – историк еврейской литературы, критик и публицист. М. 2005,

[58] Новый Восход» – Имеется в виду «Новый Восход», выходивший в 1910-1915, хотя с 1911 по цензурным соображениям под разными названиями; в первые годы издания контролировался группой М.М. Винавера.

[59] «отвернись от .зла и твори добро» – Псалом 33:15 («Уклоняйся от зла и делай добро; ищи мира и следуй за ним»).

[60] Политический Красный Крест – нелегальные группы помощи политзаключенным, возникавшие с середины 1870-х внутри страны и за границей.

[61] Погром в Красноярске – 1 мая 1916, одна из характерных вспышек антисемитизма в годы Первой мировой войны.

[62] три тома – Ш Гинзбург Исторические труды. Т.1-3. New York, 1937-1938 (на идише).

[63] к сыну их раввину – Неточность: сын С.М. Гинзбурга Михаил Гинзбург (1894-1968) не был раввином, а преподавал в ун-тах сначала во Франции и затем в США.

[64] после истории с врачами – Речь идет о «деле врачей», провокации 1952-1953, приведшей к аресту ведущих деятелей медицины, в основном евреев (некоторые из них погибли) и к оголтелой антисемитской кампании; сразу после смерти Сталина кампания прекратилась, а уцелевшие «убийцы в белых халатах» были освобождены и реабилитированы.

[65] МГБ – Эти строки писались не ранее 1953, так что автор использует тогдашнее название Мин-ва госбезопасности, хотя в 1938 это ведомство называлось НКВД (Наркомат внутренних дел).

[66] Потому ли – Допустимо предположить, что судьбу Цинберга определил не только оговор Г., но и тот факт, что на протяжении 1920-1930-х он вел оживленную переписку с зарубежными коллегами, печатался в западноевропейских и американских научных изданиях, а дом его был центром неофициальной еврейской культуры, — и все это не могло быть не замечено НКВД, в структуре которого было специальное подразделение для борьбы с «буржуазным национализмом». 

[67] «ближе к милому пределу» – Из стихотворения А.С. Пушкина «Брожу ли я вдоль улиц шумных» («И хоть бесчувственному телу / Равно повсюду истлевать, / Но ближе к милому пределу / Мне все б хотелось почивать»).


К началу страницы К оглавлению номера




Комментарии:


_Реклама_