Genchikmaher1
©"Заметки по еврейской истории"
Апрель 2008 года

Марина Генчикмахер


Открытие писателя: проза Минкиной

Чем старше я становлюсь, тем труднее мне встретить книгу неизвестного мне автора, которая бы меня увлекла. За спиной горы отечественной и неотечественной классики, худо-бедно сформировавшей вкус и установившей довольно высокую планку требований к тексту. Самые нашумевшие, отмеченные премиями публикации современников зачитаны до дыр и неоднократно обсуждены с друзьями, одобрены, а порой и не одобрены, несмотря на свой громкий успех.

По самым значимым интересующим меня вопросам и темам накопилось столько информации и личных наблюдений, что удивить чем-то уже трудно. В книгах я ищу сейчас не открытия и без того известных мне истин, а редкого сочетания жизненности, мастерства и близости мироощущения. Мало того, каждый новый для меня писатель невольно вступает в жестокую конкурентную борьбу со своими талантливыми предшественниками, которую, к сожалению, часто и проигрывает: если я запоминаю фамилию, то не для того, чтоб искать на полках книги именно этого автора. К счастью моему, из этого правила порой встречаются исключения. Одно из них – проза Елены Минкиной (http://berkovich-zametki.com/Avtory/Minkina.htm)

 

Елена Минкина

 

Чем она так захватила меня? Именно в этом я и пытаюсь сейчас разобраться. Когда я была подростком, мне в руки впервые попала книга Шолом-Алейхема. Я, помнится, была от неё в глубочайшем восторге. И вот, что интересно: хоть и читала я Шолом-Алейхема в русском переводе (запас слов на идише у меня, увы, меньше, чем у любого антисемита), сомнений в общих национальных корнях у меня не разу не возникло. Не подумайте случайно, что мои предки с Молдаванки говорили со мной на колоритном наречии героев Бабеля. Бабушка моя еще при царизме кончила гимназию, а после революции - университет, и говорила на правильном русском. И таким же правильным литературным русским языком изъяснялся мой прадед, который ни университета, ни гимназии не кончал. Что уж говорить о моих родителях, идиша не употреблявших и получивших советское образование? Но в разговорах и мироощущении моих бабушки и прадеда была неповторимая интонация (не стоит только путать ее с акцентом или неправильностью речи), позволившая мне чувствовать героев Шолом-Алейхема своими родичами, несмотря на разницу в эпохе и социальном положении, то есть лишний раз ощутить себя еврейкой.

К чему это я пустилась в воспоминания столь далекого детства? Да к тому, что в произведениях Елены Минкиной в полный голос звучит эта любимая мною интонация. Да, та потрясающая оптимистичная еврейская нота, свойственная Шолом-Алейхему, которая делает этот жестокий и безжалостный к «лицам еврейской национальности» мир таким ярким, праздничным и живым – не выживающим, а живущим, несмотря на Холокост и обстрелы Ашкелона «кассамами».

Мне очень повезло: мое знакомство с Еленой Минкиной началось с ее удивительно-сильного рассказа «Автобиография». Казалось бы, простой и немудреный сюжет: на одном из юбилеев пожилая Сарра Раппопорт рассказывает своей дочке о своей нелегкой длинной жизни. Сарру немного смущает это внезапное внимание к подробностям ее ничем, казалось бы, не примечательной биографии, но сейчас многие интересуются прошлым своих семей, так почему бы и нет? И вот, она начинает припоминать прошедшие годы - от босоногой юности до этого юбилея, рассказывая обо всем удивительно просто, ничего не приукрашивая и не драматизируя. Напротив, о самых тяжелых моментах она упоминает как бы вскользь, нехотя, слишком уж глубокие боль и горе стоят за этими воспоминаниями и не хочется их ворошить лишний раз, лучше вспомнить о чем-то светлом, пусть даже незначительном - о том, например, как соседка научила печь удивительный торт «Наполеон», о музыкальной школе, куда сразу приняли пасынка. Сарра, казалось бы, вовсе не пытается обобщать и концентрируется на своих личных горестях, но её обмолвки, воспоминания об участи родственников, друзей, знакомых создают панорамную картину жизни в те годы - автобиография невольно вырастает в историю поколения советских евреев, да и не только евреев. Вот несколько цитат:

«Он (муж) в группе Тухачевского работал. Так всю группу и расстреляли.»

«Они в 39-ом поженились. И прямо в день их свадьбы арестовали Сонечкиного старшего брата, того, что ей отца заменил.»

«Землячка письмо прислала: «Я, такая-то, свидетельствую, что Раппопорт Мера Абрамовна расстреляна в 1942 году на моих глазах и похоронена в братской могиле».»

«Нет, тоже расстреляли. И сестру, и маму. Белоруссия, что ты хочешь...»

«Муж у нее был секретарь райкома, командир партизанского отряда, его бы семью точно убили. Кто мог представить, что убивать будут всех подряд?»

«Правда, один раз пришел мальчик (я тогда в школе работала) и говорит: «Не буду у тебя лечиться. Мама сказала, что ты еврейка и нарочно мне все зубы вырвешь»

«Под этим городом первую атомную бомбу и взорвали... Начальник строительства сразу погиб, а позже еще многие умерли от облучения»

Конечно, эта история глазами Сарры Раппопорт немного отличается от парадной, торжественной истории, которую знаешь по документам. В сводках и документах не прочтешь о потрясающе - красивом, длинном, крепдешиновом, - до полу - платье, которое она одевала дважды в жизни. И о Диночке, любимой доченьке, пережившей ссылку и так нелепо погибшей уже студенткой, в них тоже ничего нет. Но как эта судьба близка каждому: у кого же нет расстрелянных фашистами или репрессированных в тридцатые годы родственников, пусть даже седьмая вода на киселе, о которых, порой, и не знаешь, - рассказывать детям о них было опасно...

И вывод, к которому приходит Сарра, более чем закономерен: «Мы в феврале приехали, уже после Бориного инфаркта... Нет, не волновалась. А что мне было терять?... Когда меня высылали, на сборы дали 24 часа. А тут мы спокойно собирались». Вот казалось бы и все... И при этом, как талантливо написан рассказ! Даже сбои в речи и памяти старой женщины, прожившей очень нелегкую жизнь, переданы с редкой достоверностью. Впрочем, любая тема, к которой прикасается Елена Минкина, оживает, становится не просто рассказом, а как бы частью жизни самого читателя.

 

Елена Минкина с израильскими писателями Михаилом Лезинским и Марьяном Беленьким

 

Взять хотя бы рассказ «Полания». Такое ощущение, что я заскочила на огонек к соседке, и она, занимаясь обыденными делами, беседует со мной о самом наболевшем: о сыне, который не звонит ей в очень напряженный момент, о любимой подруге, об ушедшем муже... И все эти потрясающие подробности биографии, такие типичные для израильтянки, но необычные для меня ... Они так выпукло, психологически точно выписаны, что я невольно примеряю к себе судьбу этой ставшей мне близкой женщины и с ужасом выталкиваю из сознания признаки приближающейся, но неизбежной трагедии....

По сути своей проза Елены Минкиной – это своеобразная неформальная энциклопедия жизни современного еврейства. Ее повести охватывают историю нескольких поколений евреев России (например, замечательная повесть «Michelle, ma beal"); евреев из Европы ("Я с тобою, Шуламит.", «Полания»), колоритными яркими мазками обрисовывают панораму современного многонационального Израиля и России («Женщина по вызову»). Многонационального не в российском, а международном значении этого слова: люди собравшиеся из разных стран с абсолютно разными обычаями, жизненными укладами и понятиями практически обо всем на свете.

Написать правдивый, запоминающийся портрет современного еврея, не исказив при этом своеобразного баланса его национальных особенностей и современных черт характера, мне кажется одной из самых сложных задач для автора, пишущего о еврейской жизни. С одной стороны, отличия быта и уклада еврейской семьи, например, в бывшем Союзе от нееврейской незначительны: религиозные обряды и традиции, привычные героям Шолом-Алейхема для большинства ушли в прошлое. Между Тевье и Гинзбургом из «Michelle, ma beal" разница не меньше, чем между Путиным и Алешей Поповичем. Но из-за сложившихся благодаря любимому классику стереотипов, при слове «еврей» я тут же представляю себе полюбившегося мне бородатого неунывающего молочника. Стереотипы, связанные с евреями-современниками значат для меня не меньше. Словосочетание «еврейский мальчик» вызывает в воображении бледного дрожащего ребенка, пиликающего на скрипке, а при словах «книга на еврейскую тему», я прежде всего думаю о Холокосте. В повестях Минкиной нет послушно-пиликающих на скрипке мальчиков; но евреи в них живые и узнаваемые - таких встречаешь на каждом шагу в реальной жизни и запоминаешь надолго. Возможно, запоминаются они именно из-за их отличия от привычных стереотипов, вернее из-за бунта против этих стереотипов: «Так вот, это была хорошая еврейская девочка. В понимании его родителей, конечно. Бесполезно спорить. У них на все было свое мнение, свой взгляд, – отживший и вечный взгляд, как парадный костюм отца в шкафу. Какое-то время его пытались знакомить с дочками друзей, всегда тот же джентльменский набор – университет, музыкальное образование, любовь к литературе и искусствам, нелепые юбки до колен. А настоящей еврейской девочкой была как раз Орна. Куда уж более еврейской, – три поколения в Израиле! Адская смесь американских сионистов, польских кибуцников и почтенных иракских банкиров. Тощая как галка, с гладкими прямыми волосами и маленькими острыми грудями, не знающими лифчика. И конечно, совершенный иврит, веселое пренебрежение традициями...» («Женщина на заданную тему»)

«Мы не признавали галстуков. Мы не признавали костюмы, платья и всю эту ерунду, принятую у религиозных. Еще не хватало, чтобы нас с ними путали! Мы хотели равноправия, мирного созидания, дружбы с соседями, транспорта по субботам. Нельзя стоять два тысячелетия, упершись носом в Стену!» («Полания»)

Но все эти подчеркнуто-современные евреи (и кругленькая бизнес-леди Ирина Розенфельд - в деловом костюме на конференции, и толстый солидный доктор-анестезиолог Эли Айзенберг остро чувствуют свою неразрывную связь с еврейским народом, с его древней историей и обычаями. Поэтому Айзенберг («Полания»), несмотря на подчеркнутое отрицание сходства с «религиозными», отказывается от дежурства в Пейсах: «У меня есть все права сидеть за столом в Пасхальный Седер, спокойно сидеть в собственном доме, с собственными детьми и читать Пасхальную Агаду так, как ее читали мой отец и мой дед, и, я надеюсь, будут читать мои сыновья!», а Ирина Розенфельд мысленно сравнивает своего возлюбленного с Иаковом.

Ох уж эта Ирина Розенфельд! Плоть от плоти своего непростого времени смешанных и неполных семей и международных конференций, она превосходно в нем ориентируется, неплохо устраивается и настолько владеет ситуацией, что может организовать поездку за рубеж для свидания с любимым. Она современна во всем - от карьеры до на редкость современных переживаний по поводу якобы «несовременной» фигуры и души. С древней Рахелью Ирину роднит лишь ее семитское телосложение и не очень счастливая любовь к Якову, но, как ни странно, аналогия эта не кажется смешной или напыщенной. Может быть, оттого, что чувства человеческие не подвластны времени?

 

Книга Елены Минкиной в Библиотеке "Еврейской Старины"

 

Елена Минкина удивительно пишет о любви: о любви к детям, родителям, и, разумеется, о любви мужчины и женщины. Причем эта любовь всегда искренна, целомудренна и чувственна одновременно. Иногда она приводит к счастью, такому, как у Оськи Гинзбурга и Анны Львовны Резниковой («Michelle, ma beal"), иногда вспыхивает ненадолго, чтобы чудом осветить небольшой отрезок жизни, как у Ирины Розенфельд и Якова Розенфельда. Но она всегда целомудренна и возвышенна, пусть даже судьба против этого чувства: любимый женат, у него есть дети, которых бросить невозможно. «Разве это можно было рассказать? Все сразу становилось обычной банальной историей – роман студентки с женатым преподавателем. Скучно и мерзко. Гинзбург бы никогда не простил. Никто бы не понял и не простил. Никто бы не поверил, что она совершенно не жалеет, что ЭТО было, было и останется с ней. Навсегда останется с ней». Для Елены Минкиной не существует «банальных историй» там, где глубокие чувства руководят человеческими взаимоотношениями. Без этой любви жизнь лишается всякого смысла; ради нее самой жизнью жертвуют без малейших колебаний. И описана эта жертвенность любви очень просто и даже буднично.

Любовь к ребенку - «мучимая чувством вины, Мирьям Моисеевна скормила Шеле последние остававшиеся в доме крохи и перешла на половину своего пайка. Конечно, это не могло долго продолжаться, - сказала Валя, - так многие матери поумирали. А за ними и дети. Известная история» . («Michelle, ma beal")....

Любовь к мужу - «Через месяц после папиной смерти она вдруг в заграничное турне собралась. По всей Европе!... И вернулась такая веселая, детям дорогие игрушки привезла, свитера из натуральной шерсти... А на следующий день ее в кровати нашли, уже холодную. И ни записки, ничего! Но я-то знаю, неинтересно ей стало жить...» («Полания»)

Любовь к жене - «Но 137 таблеток! Ни больше, ни меньше! Совсем не так просто было накопить. Последние два дня я только и делал, что размешивал их в бутылке. К счастью, они совсем не видны в темном вине. Но я на всякий случай еще добавил меду и варенья.... Как все просто. Только не успел сказать Додику, как я любил его. Но он и так поймет, мой мальчик. Он поймет».. («Я с тобою, Шуламит»)

Любовь - это как талант, способность к которому передается от поколения к поколению. В «Michelle, ma beal" описывается история семьи, три поколения которой достойно встречают и проносят сквозь жизнь это чувство, такое разное для каждого. Одна из самых существенных граней этого таланта – умение понять и принять другого человека. Умение его услышать. Именно это умение помогает преодолеть различия в миропонимании, обычаях, привычках и делает жизнь человека счастливой и полной, несмотря на кажущуюся неуспешность. Поэтому Додик («Я с тобою, Шуламит»), бросивший университет и женившийся на «самой обыкновенной, черненькой пигалице Мазаль (в каждой марокканской семье таких полдюжины!)», кажется счастливее «самого благополучного» Шмулика.

Шмулик - порядочный, честный человек: «Я получил хорошее образование, я правильно женился, я честно и непрерывно работал, я родил собственных детей и дал им образование...». Но при этом он не чувствует своей жены; не оттого даже, что она не интересна ему («Иногда мне так хочется просто посидеть с тобой рядом, ты до сих пор прекрасно выглядишь, ты до сих пор привлекаешь меня»), но оттого, что он ее не хочет услышать, заранее считая все нытьем и ненужными жалобами. Они живут в абсолютно разных мирах, интересуясь абсолютно разными вещами. Меня, к примеру, поразила разница в его и ее интерпретации одного и того же события:

«Признайся, ты вскоре полюбила магазин. Все переставила по-своему, начала шить какие-то наряды. Помнишь, ты даже сшила Галю форму для каратэ? И потом, в армии, ты же всех его друзей обеспечила какими-то своими сумочками! Чего тебе не хватает?»

«Да, ты прав, со временем я полюбила наш магазин. Я даже начала шить на заказ, я всегда любила рукодельничать. А какой прекрасный костюм для каратэ я сшила Галю! И как быстро он вырос из этого костюма...

А потом он принес эту сумочку... За два дня я сшила эту сумку. Замечательную сумку, легкую и прочную. Граната плотно лежала в наружном кармане и выскакивала при малейшем движении, я примеряла много раз. Мой мальчик мог спокойно достать ее при первой необходимости. И первым убить....

Я сшила такие же сумки всем мальчикам его взвода...

Потом я сшила кармашки для пулеметных патронов. Чтобы они выскакивали бесшумно, и арабский снайпер не мог засечь моего сына по треску пулеметной ленты.

Я не сошла с ума Я даже не обратилась к врачу, хотя реальный мир надолго оставил меня. Но с тех пор я не могу шить. Просто не в силах взять в руки иголку. Давние заказчицы до сих пор обижаются. Ничего, пройдет и это».

 Это взаимонепонимание сопровождает Шмулика и Ханну во всем: и в вопросах секса, и в обсуждении рожать ли первого ребенка, и в решении ехать ли в Индию... О каком счастье идет речь?

Впрочем, вся повесть Елены Минкиной «Я с тобою, Шуламит» о взаимопонимании между женами и мужьями, детьми и родителями. Нелегком уже хотя бы потому, что «мать пережила Катастрофу, у нее не осталось сил жить, не осталось сил даже на любовь к собственным детям», «Шмулик всегда делал, что хотел», Додик ушел из университета, Эяль - «самый добрый, самый талантливый мальчик» уехал в Америку со своей женой Мариной, которая «его не любит и ни в какой Америке не будет ему с ней радости». Но каждый в этой большой семье обладает ярко-очерченной индивидуальностью, по-своему видит все, что происходит, вызывает горячую симпатию и убеждает читателя в своей правоте. А я, как читатель, по очереди проникаюсь точкой зрения каждого и понимаю каждого из них не хуже, чем собственных родителей или друзей. И отчаиваюсь, совершенно искренне отчаиваюсь, что на вопрос «Марина, что хорошего мне сделать, чтобы ты любила меня?» ответа не существует...

Хотелось бы сказать пару слов о своеобразном стиле Е. Минкиной. Практически вся повесть состоит из своеобразных монологов и как бы рассказана теми, о ком читаешь. Может быть, именно благодаря этому появляется ощущение редкой правдивости и реальности происходящего и так легко отождествить себя с каждым из них. Смотришь на мир глазами Ицика Шварца, болтаешь о том, о сем, припоминая то старую шутку, то детские годы своих детей, то милую женщину - доктора Розенблит, которая настолько умна, что не стала скрывать страшный диагноз любимой жены, но снотворного прописывать не желает ... И кажется, что нет ничего более простого и легкого, чем изложение свободного и непроизвольного потока немудреных мыслей этого немолодого, любящего своих жену и детей, симпатичного старого еврея - он ведь ни о чем особом и не говорит. Да и дети его, и жена, и невестки говорят о своем, наболевшем, каждый со своей колокольни, очень просто, естественно, совершено не задумываясь о том, какое слово употребить, какой эпизод припомнить. А между тем, читаешь повесть на едином дыхании, интерес не ослабевает до самой последней страницы. Не будь случайные, казалось бы, детали и эпизоды тщательно продуманы, колоритны и выразительны, шутки уместны, а рассуждения образны, внимание непременно рассеялось бы, а сам Ицик и его семья пополнили бы хранящийся в закоулках памяти читателя длинный список случайно встреченных в жизни зануд. В голову невольно приходит старое избитое сравнение с мастерством гимнаста, об умелости которого лучше всего говорит именно кажущаяся легкость и ненатужность выполнения сложнейших трюков.

Благодаря Елене Минкиной, Израиль для меня теперь куда ближе и реальнее - я как бы смотрю на него глазами тех, кто в нем живет. Ведь одно дело прочесть в статье о теракте, и совсем другое, услышать замечание, брошенное как бы мимоходом: «я выпросил у отца машину, чтобы поехать к Шаулю в Тель-Авив. Он был единственный, с кем я искренне дружил в университете. Знаешь, никогда не смогу примириться, что он сел в тот автобус, какая невезуха!». Или: «Еще пару лет, и Оферу в армию идти. А за ним и остальным. Даже Илане. Не могу представить нашу красавицу в форме. После твоего-то баловства и любви! Я знаю, они настоящие люди, все сделают, как положено, но... Как подумаю, аж тошнит от ужаса, еще не хватало с тобой об этом говорить! И деваться некуда, нет у нас другого дома».

Слово «дом», похоже, лучше всего описывает отношение самой писательницы к Израилю; чувствуется, что Елена успела врасти в эту страну настолько, что она давно стала ей родной. Портреты давно живущих в Израиле ашкенази или сабров выходят у нее ничуть не менее достоверно и живо, чем портреты русских переселенцев. Ицику Шварцу веришь, как живому, его любишь, за него переживаешь и пытаешься мысленно с ним спорить. Даже на русскую эмиграцию Елена Минкина часто смотрит не изнутри, как большинство известных мне русскоязычных, писателей, а глазами «нерусских израильтян», живущих в Израиле чуть ли не с рождения. Образ вырисовывается очень своеобразный, но симпатичный:

«Ну да, Яэль была русская. Они приехали втроем из какой-то прибалтийской республики... Вернее, они приехали вдвоем – Яэль и ее мама на седьмом месяце беременности. Авиталь уже здесь родилась. Вы думаете, ее маму смущало, что она – одиночка, да еще дети неизвестно от каких пап? Вы думаете, она принялась прибирать соседские вилы, горестно вздыхать и одевать детей в старые платья, подаренные хозяйками этих вилл? Как бы не так! Двух лет не прошло, как она уже работала в престижной электронной фирме. Никто и не заметил, когда она успела выучить иврит и окончить курсы! А по вечерам она гуляла в парке со своими прекрасными дочерьми в прекрасных платьях, с прекрасными белокурыми волосами и прекрасными современными именами». («Полания»)

Конечно, это взгляд на удачный вариант адаптации ... В Израиль часто ехали люди, которые «ничего не понимали ни про страну, ни про традиции». И, разумеется, встречались со сложностями, на которые не рассчитывали. Эмиграция сама по себе очень тяжела, я сужу об этом по своему американскому опыту. Я тоже довольно долго «покупала всегда одно и то же – молоко, хлеб и толстые негнущиеся индюшачьи ноги. По вечерам .... нудно пересчитывала дневные расходы». Michelle, ma beal" (у нас, правда, ноги куриные).

Но в Израильском обществе, похоже, куда больше противоречий, связанных с культурой, обычаями и религией. «А сколько мучений было с именем. «Мар-рыя! Шем ноцри» - морщила нос Маайан. «Шем ноцри! Шем ноцри!» - радостно вторили мальчишки, прыгая вокруг как козлы»- случись подобное тут, я бы пригрозила судом руководству школы. «Оказалось, что любить свой народ проще издалека, когда не видишь крикливых восточных соседей и местечковых политиков». И это помимо того, что «противно думать, что там сейчас происходит, - жуткие пустые тротуары, с которых только что отскребли следы последнего взрыва, бесконечные полицейские, солдаты с автоматами наперевес. Особенно жалко солдат - потные, злые, затравленные взглядами арабских торговцев. Иностранцы испуганно оглядываются, торопливо обходят кафе и автобусные остановки». Невольно понимаешь Марину из «Я с тобою, Шуламит». И которая уехала и увезла детей в Америку, не желая растить их «для войны».

Но еще большее уважение и удивление вызывают люди, которые сумели врасти в этот нелегкий, пугающий быт настолько, что считают эту страну своей и преуспевают даже по местным меркам: «Сразу после ульпана они попали в крупную программистскую фирму, сначала папа, а через месяц и мама. Ляля вдохновенно учила иврит, шила свои смешные наряды, бегала в какой-то культурный центр, а потом неожиданно для всех устроилась работать экскурсоводом на Via de la Rosa , еще и шутила, что каждую неделю восходит на Голгофу. Даже трудно вспомнить то время, когда они ходили за индюшачьими ногами, сейчас все продукты папа покупает раз в неделю, просто заезжает в огромный супер и нагружает машину, - мясо, фрукты, Данькины памперсы. И квартира у них огромная, с балконом и садиком, где Ляля разводит розы, а Гинзбург курит свою трубку. Правда, маму с папой Мишель почти не видит, - у них бесконечная работа, авралы и дополнительные часы» (”Michelle, ma beal")

Почти обо всех рассказах и повестях Елены Минкиной можно писать с восторгом; в каждом ее произведении есть своя изюминка. Но я бы хотела напоследок порекомендовать зарисовку из жизни израильской русскоязычной писательницы, которая, по-моему, наиболее автобиографична из всего, что я прочитала. В рассказе «Войти в мир искусства» с таким юмором описывается переплетение профессиональных и непрофессиональных интересов и жизненных вопросов врача, писательницы, мамы и жены в одном лице, что не прочесть этот рассказ было бы большим упущением. Тем более, что все мы, так или иначе, пытаемся совместить эти столь непохожие жизненные роли (разумеется, вместо врача может выступать программист, инженер, бухгалтер; мама может быть бабушкой, и т.д.). И первое ощущение после прочтения рассказа, - что он просто обо мне, что я сама могла бы написать такой же... Могла бы, конечно, если бы сумела писать так ярко, увлекательно и талантливо, как пишет Елена Минкина.

 


К началу страницы Написать отзыв К оглавлению номера


    
         
___Реклама___