Civin1
©"Заметки по еврейской истории"
Апрель 2008 года

Роман Цивин


Презент

 

Доктору Льву Блоху

 

 

Его встретил я в клубе. Не виделись уйму времени.

- Ты где пропадал?

- Там, где пропадают,- ответил он в лад. Бледен, похудел. Перехватив мой взгляд, констатировал сухо:

 - Операция на открытом сердце, четыре шпунта .

 Хотел его приобнять. Неудобно. Не звонил, ничего не знал. А ведь делились своими успехами-бедами.

 В углу на сцене била по клавишам пианино девчонка. Галдели посетители. Скоро спевка хора.

 - Пойдём на второй этаж, расскажешь. Заглянули в одну комнату, там распалялся лектор по иудаизму, другая заперта, наконец нашли свободную.

 - С чего начать?

 - С самого начала. У меня самого сердце пошаливает.

 - А я не знал прежде, с какой стороны оно бьётся. Радикулит, да, постоянно мучил, ну, от него не умирают.

- Что же случилось?

- В клятое число, 13 декабря, кололи руки. Принял для облегчения вольтарен и попёрся сюда, на заседание комитета выходцев из СССР. Старики – активисты напились дарового кофе, и пошла – поехала болтологическая машина. До самого вечера. Погода была сырая. мерзкая. На обратном пути чую давит изнутри. Доплёлся до афишного щита. Знаешь, напротив торгового центра, за него ходят справлять малую нужду. Темно, вокруг ни души. Вдруг острая незнакомая боль зигзагом пронзила грудь, вздулся живот. Не продохнуть. Сполз на тротуар, спиною проелозив по осклизлым объявлениям. Через пару минут отпустило. Поднялся с мокрой задницей и вперёд потихоньку домой.

 Жена спала на диване, укрывшись одеялом с головой. Зябко. Не стал её будить. Зачем? Еда не лезла в горло, однако, прожевал пару холодных котлет, чтобы принять таблетку вольтарена, и бухнулся в постель.

 Пару дней провалялся дома. Потом впрягся в свою обыденцию. Два месяца ещё мотался, пока не стал замечать: плечи на подъёмах тяжелеют.

 Мира Ароновна, наша участковая, отправила снять кардиограмму.

 И сразу ко мне. Развернула ленту.

 - Немедленно на кушетку. Вызываю скорую. У вас инфаркт.

 Вот он тот мокрый щит. Запекло под правым соском.

 - Правым?

 - Да. В больнице разъяснили: отражённая боль. Инфаркт «несвежий», приступы стенокардии. Подвели к ноздрям кислородный шланг, который мешал дышать, пичкают лекарствами. Валяюсь день за днём. Надо провести зондирование сердца, цинтур, а на него очередь. По утрам обход, завотделением покачивает головой. Не пойму, что это значит: то ли дела плохи, то ли койку даром занимаю.

 А тут ещё одно расстройство примешалось.

 Наша дверь неожиданно распахнулась. Заглянуло и разочарованно сморщилось чьё-то лицо. Стало слышно, как внизу гудел хор. Я закрыл дверь и подпёр её стулом.

 - Рассказывать всё?

 - Давай, давай.

 …Бессонница выгнала в коридор. Дежурный фельдшер выверенными шагами марширует взад-вперёд. Я ему мешаю.

 

 - Больной, зайдите в палату.

 - Но мне болит, болит…

 - Примите кордил.

 - Я уже пятнадцать таблеток высосал.

 - Примите шестнадцатую. Голова его набычилась.

 - Дайте дежурного врача.

 - Он занят.

 Я обманул цербера. Когда он делал укол в палате, пробрался к врачебному кабинету. Осторожно постучал. Ни звука. Заглянул в замочную скважину. Доктор крепко спал, половина его туловища опрокинулась на стол. Подстилкой ему служили наши истории болезней.

 Кто-то мягко тронул меня за плечо. Кивнула женщина без халата, и я последовал за ней.

 - Чего вы спорите с этим нелюдимом? Пойдёмте лучше в столовую.

 Свежевымытые карболкой столики подсохли. Полумрак. Разговор завязался как обычно бывает у олим. Кто,откуда, когда прибыли.

 - Мы из Беларуси, город Речица. Полтора года здесь.

 - Я с Украины, из Днепропетровска.

 - Бывала в нём. Большой город. Только гэто трубы сильно чадят, небо полосуют. А у нас дивные места. Дняпро чистый, голубой, за ним луга, леса. Мужа вот выхаживаю, булькает у него под рёбрами. Днюю и ночую здесь.

 - У меня ангина-пекторалис.

 - Ангина? – переспросила удивлённо.

 - Да нет, так по латыни болезнь. Грудная жаба.

 - Жаба?

 - Стенокардия. Сердце щемит.

 На сестринском посту зажёгся яркий свет. Кому-то плохо. Теперь я отчётливо видел женщину. Лет за пятьдесят, глаза, синие под цвет кофты, молодили её. Скинула платок, оправила волосы.

 - Рыбак у меня муж, то есть, натурально, слесарь-инструментальщик, на метизном заводе работал. Каждую неделю с пятницы готовил снасти, подкормку. Ранёхонько в субботу нет уже деда (у нас разница в десять лет, так я его прозвала). Дети росли, заботы, а у деда ни одного пропуска, хоть и ноги стали болеть, там же сырость. Всё сама. Домик свой, хозяйство небольшое. Жили мы, в общем-то, неплохо. Никуда б не тронулись, кабы не этот Чернобыль.

 Я прикрыл глаза. Справа ныло по-прежнему. Помолчали.

 - Да вот! – неожиданно вскрикнула женщина. И даже ударила кулаком по задребезжавшему столику. – Только амидар получили, две сухие комнатки, кухня с широким светлым окном, в съёмной-то вода стекала по стенам, и на тебе – слёг дед. Дети поустраивались, сын шофёрит, дочка-няня в детсаду, там и внучка при ней. Руки её заходили ходуном.

 Встрепенулся и я.

 - Как амидар! Третий год наведываюсь, и даже не обещают. Маемся, гвоздь не забить без разрешения владельца.

 - Как же вам удалось?

 Посмотрела на меня испытывающе.

 - Гэто вы лежите в крайней палате с кислородом?

 - Я.

 - Усё законно. Оно, конечно, и люди помогли. Не верите. Давеча приезжал к вам гость, в жёлтом тулупчике. Он и посоветовал, к кому и куда обратиться. Естественно, я в долгу не осталась.

 - Марк его зовут? – прохрипел я.

 - Нет, кажись, по другому.

 - Так что ж вы оговариваете человека!

 - Да какое вам дело, - спохватилась она, - Марк, шмарк. По справке, по справке получили. Дед задыхается, в кресле согнувшись сутками сидит.

 Встала. И, не дожидаясь меня, ушла.

 Всю оставшуюся ночь я ни на грамм не заснул.

 Марк, Марк, друг моей юности. С ним я сошёлся по окончании университета. Точнее, он подгрёб к нашему еврейскому плоту. Веня, Наум, Сима, Женя, Миша, вместе ходили на танцы, шлялись почти ежевечерне по проспекту, рассуждали обо всём на свете. Марик был неговорлив, зато деловит, увёртлив. С простодушно-усталыми глазами, глядя прямо на контролёра, мог за три билета провести в кино всю компанию. Доставал к 8 марта дефицитные французские духи. У него можно было угоститься замечательным чаем, не грузинским из мятых пачек, цейлонским, английским, китайским. Импорт он держал в коричневых высоких жестяных банках с завинчивающимися крышками.

 Жил Марк с матерью, отца в 38 году, по его словам, «изъяли». Больше к этому вопросу он никогда не возвращался.

 Однажды сделал мне по дружбе сногсшибательное предложение. Мать уезжает к сестре. Есть хата. А девочки за тобой. Я замялся. Нету – так будут. На мою долю выпала заготовка горючего. Взял три бутылки «Бенедиктина», дешёвого сорокаградусного ликёра, вина «Степи Украины», пива. Авоську чуть не оборвал.

 Девочки поначалу стеснялись и хлопали рюмки наравне с нами. Я подмешивал им, а Марк подмигивал. Одним словом, куролесили. Беленькая с локонами не сходила у Марка с колен. А мне досталась шустрая с визгом брюнетка. Затеяла игру в прятки. Гонялся за нею, пока не растянулся в проёме между комнатами. И всё. Отключился. Очнулся, когда луч солнца из окна достал веко. Вскочил с чугунной башкой. Скорее в спальню. А девчонок и след простыл. Марк сидел за безобразным столом и цедил пиво, ухмыляясь.

 Холостяцкие гульки раньше всех он и оборвал. Женился на пигалице. Правда, и сам был неказист. Росток ниже Ленина, сырые белесые пробелы под слипшимися волосами. Встречались всё реже. Позвонит: выходи. После двухсот-трёхсот граммов в забегаловке он заводится. Не привечаешь мою жену. А Роза приносит со смены до десяти рублей из своей кассы в «Детском мире». Копейку недодаст, а где их наберёшься. А ты за классное руководство сорока гавриками трёшку имеешь за месяц. (Сам он работал экономистом за 120 р на заводе электроламп). – Батя ейный, модельный сапожник, Достоевского, положительно, не читал, а куда нам до его вышки.

 Марк вступил в первый жилищный кооператив в городе и скоро переселился в отличную квартиру возле парка по улице Воровского. В гаражном сообществе состоял и в список на «Жигули» успел записаться.

 В 1974 году Марк собрался в Израиль. На прощание оставил старый телевизор «Огонёк».

Вестей от него не было. Да я и не ждал их.

Кто же мог предугадать, что ровно через двадцать лет просеменит он мимо меня в сандалях на босу ногу, усохший, потемневший, но с животиком, нависшим над сползающими джинсами.

- Марк!!! - Он вздрогнул, недоверчиво обернулся. Снял темные очки. - Маркс – Энгельс!

 - О, Элоим! Не может быть! Ты, ты! Вязаная кипа едва не слетела с его голой, лоснящейся, как арбуз на солнце, головы.

 В советском паспорте он был записан Марксом, как назвал его шибко партийный покойный отец. Сокурсники, прознавшие про то, добавляли имя второго классика.

 - Теперь я Мордехай или попросту Мордко (по мне уж лучше Маркс).

 Обнимались. Хмель воспоминаний не давал устоять на месте. А помнишь… А знаешь…А теперь где? В прожаренный полдень ящерка, высунувшись из чрева куста, тут же нырнула обратно. Пекло чуть не сварило нас.

 - Я тут по делу,- махнул Марк в сторону своей длинной с обвисшим крокодильим пузом машины «Пежо». Подвезти?

 - Не надо.

 - Значит так. В моцей шабат к нам. Я за вами заеду.

 Дом у Марка в два этажа. Вилла. Ухоженный садик, обсыпанное лимонами деревцо у входа.

 - Одни остались. Дети в центре, старики, зихроно ле враха, отошли.

 Роза, теперь Шошана, из бывшей пигалицы превратилась матрону, точнее матрёшку, одинаково круглую со всех сторон. Служила в банке, в прошлом году вышла на пенсию. А Марк ещё промышлял в маклерской конторе.

 «Шульхан ароах». Зажгли свечи. Марк читал молитву. Блюда текли одно за другим. Роза разъясняла моей жене Софе кашрут, как и что, в какой посуде готовится, а мы с Мариком опять предавались воспоминаниям. Подогрелись израильскими винами основательно. Раскрасневшаяся хозяйка переменила пластинку.

 - Вот вы, из этой алии, всё получаете от государства: денежное пособие, электротовары бесплатно, машины вполцены, а нам пришлось всё добывать своими руками. Каждую лиру пересчитывать. Акцент её тягучий с подвыванием резал ухо.

 Я перестал слушать. Огляделся. Мебель стильная, итальянская. На зеркальных полочках низкого серванта купались в своём отражении хрустальные рюмки, фужеры, вазочки. Вдоль стены постеры в коричневых рамочках под цвет мебели. Стулья с высокими резными спинками. И только в дальнем углу, выбиваясь из общего строя, стоял на обыкновенной тумбочке пузатенький самовар, словно памятка о родине.

 Долго мы сидели с Софой в своём убежище, не в силах успокоиться после пышного приёма. Наш пострел везде успел. А что мы? Софа хоть метапелет, а я целые дни слушаю русское радио, пугаюсь от срочных сообщений, непомерной критики комментаторов. Марк обещал пристроить меня, да, видно, не с руки. Савланут, савланут.

 На больничном потолке замельтешила трещинка. Повернулся на бок. Марк не лез из головы. Жёлтый тулупчик, в кипе, пожалел несчастную женщину. Перед кем она «в долгу не осталась?»

 Снова толкнулись в дверь. Стул нехотя подвинулся.

 Я вернул стул на прежнюю позицию и сел на него для прочности запора.

 - Продолжай, теперь не помешают.

 - Утром пришёл новый доктор. Высокий, уверенный в себе. По русски говорил чисто, интеллигентно.

 - Залежался, истомился? Будем лечить, сделаем цинтур.

 - Когда же наконец?

 - Сегодня. Я же и сделаю.

 Подошла его ассистентка с длинной белой косой. Подложила на прикроватную тумбочку документ о согласии на цинтур, подмахнул его. На молодом хорошеньком её лице пробилась жалость. Ещё мне не хватало сомневаться. Это сосед-араб боялся цинтура. как огня.

 В два часа укрытого двумя одеялами повезли в исследовательский корпус. Высокий доктор сел у моих ног, вколол местную анестезию, сделал подрез на бедре и повёл эластичный полый жгутик до самого сердца. Огромный экран справа фиксировал мой путь на голгофу.

 - Смотрите, смотрите, не бойтесь. Вспыхнуло чёрное облачко. – Понятно, - сказал доктор и погасил экран.

 - А сердечко у вас крепкое. Когда тромб перекрыл подачу крови, оно пробило другой ручеёк. Рубец невелик. Молодец.

 Меня вывезли в соседнюю комнату. Доктор позвал жену. – Сосуды забиты на 90%. Нужна срочная операция. Я дам вам микрофильм, отвезёте его сами в больницу «Кармель». Так будет быстрее и надёжнее. Возьмите записку от меня.

 Я всё слышал через неприкрытую дверь.

 - Доктор, не знаю как вас по имени отчеству, - засуетилась жена, мы вам так обязаны (всплакнула), мы отблагодарим. Зачем-то полезла в сумочку. Высокий доктор погладил её по плечу: зовут меня Лев, двадцать лет назад я репатриировался из Вильнюса. Надеюсь, человеком остался.

 Через два дня скорая помчала меня в Хайфу. Дальше как у всех. Оперировали. Ноги не протянул. В реанимации, правда, тронулся. Выступал на иврите (так мне казалось) в споры с персоналом. Разоблачал профессора, де он возглавляет шайку бандитов: за операцию берут огромные деньги с государства, а ничего не сделали, только порезали грудь. Как младенцу поставили заграждение на кровать, а я чуть не перемахнул его. Требовал телефон. Даже когда через два дня вывезли из реанимации, убеждал жену, что мне всё известно про врачей, пытался даже вырвать из живота дренажную трубку. Очнулся полностью на третью ночь, весь облепленный датчиками. Посадили в кресло. Тошнило. Но уже поднялся самостоятельно. Принял душ. На пятый день, израильские чудеса, выписывают.

 Переоделся, опираясь на Софу. В дверях увидел Марка. Он широко улыбался. Марк привёз Софу и повёз нас обратно. На серпантине, по которому полз вверх его «Пежо», заложило уши и навалилась слабость. Выехали на площадку. Бодрый голос Марка разрезал тишину в кабине.

 

 - Поедем к нам? Водку-закуску не предлагаю… Бенедиктинчику разве!- хихикнул он. А лучше всего чаю. Знаешь, какой он у меня. Тепло, спальня пустая, просторная. Поживёте, сколько хотите.

 Жена резко запротестовала.

 - Я всё приготовила. Батарею на 16 секций купила. Ему сейчас нужен покой, лёгкие прогулки. И ни о чём не думать.

 А вот этого я не мог себе позволить. Задёргался рубец от непривычного, полулёжа, положения на заднем сидении.

 - Чай из самовара пить будем? – невпопад сказал я.

 - Что, - переспросил Марк и оглянулся. Знакомое простодушно-усталое выражение проступило на его лице.

 - Из самовара,- повторил я.

 - Кстати, обновим, ещё не пили из него.

 Жена с недоумением уставилась на меня. Какой самовар, наркоз что ли не прошёл.

 - Домой, домой, дома и стены помогают.

 - Поехали,- спросил Марк и выжал газ.

 Её самовар, её, - стучало в мозгу. Польстился на презент. А скорей, на большее. И тумбочку не успел подобрать. Сионист хренов. Зачернело в глазах.

 Дома было натоплено. После больничных палат квартирка выглядела совсем крошечной. Жена помыла раны, уложила в чистую хрустящую постель. Тело потихоньку отходило от варварства, свершённого с ним.

 - Не спишь. Что ты, это самое, затеял с Марком. У тебя есть доказательства? Одна баба сказала. Всегда был сумасшедшим.

 Старая песня. Устала, измучилась.

 Зазвонил телефон. Сын спешил ко мне прямо с ночной смены.

 - Аркадию ничего не говори.

 - Образумился, слава богу. Ты получил самый дорогой презент – жизнь.

 Громких слов я не любил. Включил РЭКу. Жена вышла греть бульон. Вот и всё.

 Помолчали. Поднялись.

 -А дед так и помер в кресле,- сказал приятель на выходе.

 Хор внизу грянул - А-ли-лу-я.


К началу страницы Написать отзыв К оглавлению номера


    
         
___Реклама___