Предисловие
Виктора Кагана
Стихи Марины Генчикмахер уже публиковались в 81-ом
выпуске «Заметок» и, казалось бы, нет никакой нужды в её представлении
читателю. Да и вообще, кто может сказать о поэте больше, чем говорят его стихи?
И если я пользуюсь возможностью произнести несколько слов, то, прежде всего для
того, чтобы попытаться как-то одеть в слова своё отношение к её поэзии.
Знакомство с Мариной около года назад было главным
подарком за время моего недолгого пребывания на одном из литературных сайтов.
От передозировки стихов слух притупляется подобно обонянию у запойного
курильщика. И вдруг сквозь непрерывный многоголосый гул версификаций и
неизбывного у поэтов «в круг сойдясь, оплёвывать друг друга» (Дм. Кедрин)
слышишь:
То, что они не допели, нам не допеть.
То, что они не достроили, нам не достроить.
Где-то к бессмертию-смерти шагают герои
Под колокольную, под непреклонную медь.
Господи, будь! Ради умерших мальчиков, будь!
Небытие ощеряется черным оскалом.
Господи, дай бесшабашную удаль Валгаллы
Тем, кто когда-то сосал материнскую грудь.
Пусть веселятся в неясном, заоблачном “там”.
Пусть под сумятицу труб и небесных свирелей
Напрочь забудут и песни - они их не спели, -
И неживые глаза их живых еще мам…
или
Ни золота, ни царских диадем,
Ни голосов из ангельского сада...
Придётся строить собственный Эдем
На собственную скудную зарплату.
И мастерить придётся всё подряд:
Полы и потолки, крыльцо и стены.
Но каждый уголок в нём будет свят,
И каждая стена – благословенна.
В земном Эдеме очень трудно жить:
Звезда с небес не упадёт в ладони.
Но другу можно яблок предложить, –
И никого за это не изгонят...
и понимаешь, ощущаешь себя в стихии не
версификации, но поэзии ...
В поэзии Марины Генчикмахер меня привлекают
глубина и зрелость – не те, что приходят с жизненным опытом, а те, благодаря
которым опыт этот не приходит сам по себе, но обретается, становится опытом
опыта – человеческим и сугубо своим, собственно, и позволяющим не просто стихи
слагать (мало ли их слагается?), но и прозреть, расслышать Поэзию в шуме
обыденности и дать услышать её читателю. Живое и сильное творчество не
сбивается на новации ради новаций или на филологическую бижутерию, претендующую
на философичность, – оно просто живёт в пространстве философии переживания
жизни, а не рифмованного умствования о ней. Поэзия Марины в лучшем смысле слова
традиционна, так что стих оказывается её инструментом, а не клеткой – пусть
даже золотой. Полное достоинства и не стесняющееся себя женское начало предохраняет
даже прожжённого скептика от слов «поэтесса» и «женская поэзия». Марина –
русский поэт в том смысле, о котором говорил Андрей Тарковский, отвечая некоему
любителю определения концентрации «юдогена» в крови: пишущий на русском языке
поэт – русский поэт. И вместе с тем она – еврейский поэт: по стилю мышления, по
образному и ассоциативному ряду, по глубинной боли и той жестковыйности, с
которой следует своему еврейству. Это не смешение интонаций, это их сплав, в
котором еврейство – не тема, а дух бытия, в том числе и поэтического.
Пёсик Фафик сказал: «Нет собаки, на которой нельзя
наловить блох». При желании их можно наловить в стихах любого поэта, и Марина –
не исключение. Но идя по осеннему парку, было бы верхом идиотизма ворчать по
поводу опавшей листвы на дорожках.
Однако, стихи ждут...
Виктор Каган
О чем
твой плач, поэт?
И скажут: «Он погиб, не заслужив ни почестей,
ни денег, ни софитов…
Твори, поэт, пиши, покуда жив,
для сетевого кладбища пиитов...
Алексей Порошин
О чём твой
непрерывный плач, поэт? Тернист твой путь? Компьютер неисправен? В унылый гроб
сойдя, старик Державин забыл благословить на интернет? А прочие не бросят свой
престол, чтобы признать тебя под гром салюта... И ты в тоске насилуешь
компьютер тем, чем когда-то захламлял свой стол?
В сетературе, милый, как везде: кто о нетленном,
плюнув на нетленку, а кто идет по свежей борозде, протоптанной другим, снимая
пенки. Один в князья, другой смакует грязь, один в – тоске, другой – всегда в
экстазе, а третий, не стыдясь и не таясь, открыто льстит, завязывая связи.
Кому-то в кайф лохмотья вместо брюк и жалкое юродство, как реклама: ведь
публике начхать на наши драмы – чем живописней, тем эффектней трюк. Всеядны
глотки шумных площадей: сожрут дешёвку и сожрут святыню...
А ты скулишь, как древний иудей, сменивший рабство на хамсин пустыни... И клюв раззявив жадно, как птенец, выклянчиваешь манну славы в блюде... Но избранность не лавровый венец, а сопричастность к ожиданью чуда. А чудо что? Тут каждый о своём; об этом стоит расспросить Мессию, и мы, кто в Иудее, кто в России, довольно долго молимся о нём. А до Мессии, в шутку ли, всерьез, ты сам себе пророк и сам Гораций, и, если что не так: «Спасите, братцы! Не признают, не уважают! SOS!»... Кто говорил, что стихоплётство рай, где твёрдые расценки на прозренья? Но ты свободен, словно в день творенья, ты сам себе хозяин – выбирай...
Создатель, очумевший от нытья, из хора многих
выдернет немногих...
Но все зачем-то просятся в пророки, на жёлтые страницы бытия. А у пророков
странная лафа: их урожай – насмешки или камни... И я бы призадумалась – куда
мне? Не высока ли плата за слова? Клочок обетованного песка – служенье муз не
балует комфортом! И все твои наличные – тоска и клавиши потёртого keyboard'a….
О первом псалме Давида
Блажен муж, который не ходит на совет нечестивых
и не стоит на пути грешных, и не сидит в собрании развратителей.
Бестолковые мы муравьи,
Что в Москве, что в Техасе!
Как нам хочется петь о любви,
Позабыв о заразе.
Как не хочется лезть в дребедень,
В эти склоки и дрязги,
Где сгущается чёрная тень
Из прадедовской сказки ...
Мы обходим и зданье суда
В равнодушии строгом,
Мы поэты, и нам не сюда,
Мы поём о высоком!
Мы не судим, кто прав, кто не прав –
Взор наш чист и кристален.
Но бессмертный, как смерть, Голиаф
За спиной, как хозяин.
И бессменно сидит по судам
Его серая свита,
Перед нею стоит Мандельштам
Щуплый отпрыск Давида.
Вот он слово кладет на весы,
Беззащитный и хрупкий...
А хозяин смеётся в усы
И сосёт свою трубку...
***
В стране зелёных пальм, где осень – только сон,
Бред перёлетных птиц и перелётных граждан,
Где чудится домам одноэтажным,
Что каждый в мире счастлив и влюблён,
Живем отнюдь не сказочные мы,
Угрюмо чужеродные, другие.
Болезненно лелеем ностальгию,
Досадуем на то, что нет зимы.
Со смутным ожиданием вины
Мы ждем того, чего мы ждать не вправе –
Когда же сказка чуждой стороны
Вновь обернётся нам знакомой явью…
***
Там по утрам пророчат петухи,
А камни ждут пришествия мессии.
Но тоненькой девчушке из России
Не хочется замаливать грехи.
Она во сне брела по мостовым,
Где бредят спецпайками и валютой,
Где ветер дышит холодом и смутой,
И ненавистью к мертвым и живым.
А тут тяжелый зной под сенью пальм.
Арабы, говор, золотые шпили,
Но тут не помнят о грехах Марии,
А за окном чужой Ерушалайм.
***
А по ночам мне будут сниться лица –
Доверчивые, тёплые, живые.
А по ночам мне будет сниться Киев,
А что ещё ночами может сниться?
Там будет много проще, легче, лучше,
Но есть ли мука горше и острее,
Чем непроизносимые созвучья
Под языком, как леденцы лелеять?
Чем наслаждаться пылкими речами
О чём-то незначительном и светлом
На улицах, которыми – ночами,
С друзьями, до которых – километры ...
***
Фаиночка, Региночка,
Алёнка, Саша, Миша!
Вы помните тропиночки,
Где каждый вольно дышит?
Фаиночка с Алёнкою,
Улыбчивые лица!
Мне ваши песни звонкие
Ночами будут сниться!
Мы были дружбой связаны,
Хоть каждый независим.
Теперь одними фразами,
Квадратиками писем.
Крутись, вертись, как хочется,
На друга не надейся.
Сплошное одиночество –
Сиреневые рельсы.
Друзья мои хорошие!
Ильюшка, Юрка, Димка!
Уходит наше прошлое
В мерцающую дымку.
И вновь грядёт прощание,
И рельсы, словно змеи…
Но в сумраке отчаянья
Одно мне сердце греет –
Что где-то деток вынянчат
И радостью подышат
Региночка, Фаиночка,
Аленка, Саша, Миша…
***
Бархан за барханом. За сроком кончается срок.
Бессрочны лишенья. Бессрочны пески и пустыня.
Куда он ведёт нас, безумный, гневливый пророк,
С цепями порвавший кормившую нас пуповину?
Мы сами безумцы. Мы сами пророку подстать.
Какую свободу мы в землях неведомых ищем?
Мы сделали выбор. Нам не на что больше роптать.
Какие дворцы нам заменят родные жилища?
Мы сделали выбор. Мы бросили вызов судьбе.
Столетье сменяет столетье – евреи уходят.
Но как ты уйдёшь от Египта, который в тебе
Стал голосом памяти, формулой крови и плоти?
Колеса скрипят и надрывно кричат поезда.
Небесную ткань прорывают кресты самолетов.
Бессрочно над миром пульсирует болью звезда,
А сердце сжимает тоской безысходность исхода…
Г. Нейману
Куда б мы ни пошли, безжалостный рычаг
Сметает нас с земли неласковой и подлой.
Сжигают стройных Рив в освенцимских печах,
На Хайфских площадях взрывают рыжих Мотлов.
Кровавую лапшу расхлебывать невмочь.
Как уязвима плоть, и как душа ранима!
Я сумрачно гляжу в сгустившуюся ночь:
Благословен Господь, что взрывы нынче мимо!
Обрывки грозных сур все жестче, все мрачней.
Вавилонянин хмур, хоть ты его и славишь...
О бабушке своей, о внученьке своей,
О ком ты в Йом Кипур читаешь, ребе, Кадиш?
Какой по счёту год мы плачем при свечах,
А книга скорбных дней поныне не закрыта...
И молится еврей, чтоб род наш не зачах –
Презренный жалкий род, бессмертный род Давида.
Ицкаху Скородинскому
Счастье и боль с географией связаны слабо:
В обетованных песках Беершевской пустыни
Плачет еврей, как медведь, искалечивший лапу,
Кровью своей запятнавший колючую льдину...
Плачет еврей: неподъёмны скрижали Талмуда,
Сух опреснок, и кровит изнурённое сердце,
Да и повсюду ты чудо, которое «Юде»,
Жалкий чудак, по которому плачет Освенцим...
Даже крещёный – иуда ты, жид и пархатый;
Бритый – похабно пройдутся по выбритым пейсам;
Весь от любви изойдёшь, но носатого брата
Может, полюбят, но будут жалеть за еврейство.
Даже на землях, которые обетованны
Каждая мелочь тебе, как заморское чудо
Ты в этом мире чужой, как пейзаж Левитана
И возвращенье твое, как начало галута...
Смотришь на быт и обычай сынов Моисея,
Как на индейцев смотрел Америго Веспуччи.
Вот и помянешь за стопкою водки Рассею,
Там, как ни туго, а всё-таки чем-то да лучше...
Розовой кажется старая школьная парта,
Там обзывали жидом, но хотя бы по-русски...
Вот и заплачешь, как плакал художник с Монмартра,
Тоже еврей: итальянский, а может французский.
Виснет в шкафу чёрно-белым полотнищем талес.
Плачет еврей от того, что он миром не признан,
Плачет о счастье, которое не состоялось,
И об отчизне, которая вряд ли отчизна...
***
Ох, еврейское счастье! Хоть смейся с тобой, хоть
плачь!
Всё труды, да заботы, да нервы о судьбах
близких...
Плачет жалобно скрипка. О том ли, мой друг
скрипач,
Как аидише мама пыталась зубрить английский?
Все идут на работу, а мама сидит одна,
Как послушная девочка пишет в тетрадь глаголы.
Времена не даются... Нелёгкие времена
Для сменивших страну, начинающих новосёлов!
У аидише папы ночами болит плечо.
На занозистых тропках срываются в слёзы дочки.
С младшей будто бы легче – чудесный растёт внучок!
А вторая поныне парит в облаках и строчках.
И ничем не помочь, не спасти от чужого зла.
Всё труды и заботы – на всё не хватает суток...
Но аидише мама берётся учить компьютер
И сдаёт на права... Между прочем, уже сдала!
Тевье-молочник
Тевье-молочник, плесни мне в стакан молоко!
Дай на закуску послушать твои прибаутки!
Дочка за дочкой, и с каждой тебе нелегко,
Шутка за шуткой, но жизнь, к сожаленью, не
шутка...
В нашей семье лишь одна, но и с ней – не зевай!
Вывести б в люди живого, как ртуть человечка!
Я зажигала вчера ханукальные свечки
И по бумажке читала: «Ату Адонай»
Да у брахи по бумажке и привкус не тот.
Время такое, и тут ничего не попишешь:
Я в переводе на русский читаю твой идиш,
Дочка его на английском, наверно, прочтёт...
Древним обычаям следуют только в кино.
Всё по другому, но это не повод к минору.
Сколько по воле Господней сияла Менора?
Светит поныне, взгляните на наше окно!
И на иврите опять произносится слово
И за свечою свечу зажигает рука...
Тевье, твоя ли гуляет по небу корова,
Лунным серпом пронося вдоль созвездий рога?
