Efimov1
"Заметки" "Старина" Архивы Авторы Темы Гостевая Форумы Киоск Ссылки Начало
©"Заметки по еврейской истории"

Февраль  2008 года


Игорь Ефимов


Грядущий Аттила


Прошлое, настоящее и будущее международного терроризма
Главы из новой книги

 

 

 

Вступление

Альфиды и бетинцы. Трёхтысячелетняя история терроризма

 

...загремит на подоконнике стекло,

станет в комнате особенно светло...

 

Так начнётся двадцать первый, золотой,

на тропинке, красным светом залитой,

на вопросы и проклятия в ответ

обволакивая паром этот свет.

 

Иосиф Бродский1

 

Как мы теперь знаем, «двадцать первый, золотой» начался 11 сентября 2001 года. Кажется, только одну неточность можно найти в поэтическом пророчестве, взятом эпиграфом к этому вступлению: не «пар» должен был пообещать поэт, а жирный чёрный дым. Горящий керосин практически не даёт пара. И ни в «Боингах», ни в разрушенных ими зданиях не было достаточно воды, чтобы произвести заметное облако. Да и человеческая плоть, сгорая, только дымит – трубы Освенцима подтвердили это экспериментально.

 

 

В остальном, строфы, сочинённые за сорок лет до события, точны и прозорливы. Именно наступления золотого века ждали миллионы радиослушателей и телезрителей во всём мире. Конечно, они слышали вой машин скорой помощи, несущихся к месту очередного взрыва в метро, видели горящие шины на шеях обречённых, развороченные автобусы, трупы заложников, выбрасываемые из захваченных самолётов, оторванную руку ребёнка – крупным планом. Но потом возникали кадры очередных мирных переговоров, улыбающиеся президенты и министры торжественно ставили свои подписи на листках бумаги, подносили близко к объективу свои рукопожатия. Наши признанные философы обещали то конец истории, который вот-вот сделает войны бессмысленными (Фрэнсис Фукуяма)2, то, наоборот, совершенно новую эпоху – Третью волну (Алвин Тоффлер)3, которая объединит всё человечество своими техническими чудесами. Простое слово «мир» подкреплялось новыми – высокоумными – словами-рецептами: «конвергенция», «глобализация», «компьютеризация». И казалось – хотелось – мечталось: да, вот-вот, ещё немного – и с кровавым безумием будет покончено. Ведь все-все люди – за редким исключением – разве не ясно? – хотят одного и того же: мирно жить и трудиться на этой – пусть уже немного тесноватой – планете. Нужно только выловить и запереть тех немногочисленных злодеев, которые сеют раздор и кровопролитие на земле.

            Но вожделенный мир всё не наступал – не наступает – не наступит. Новые волны взаимной ненависти, вражды, бессудных убийств вскипают то там, то тут, и миротворцам в голубых касках не по силам остановить этот пожар, даже если число их – каким-то чудом – увеличится в тысячу раз. Да и как – чем – какой угрозой можете вы остановить убийцу, утратившего страх смерти? Превратившего себя в живую бомбу? Видящего в своей гибели радостное свершение, венец, оправдание всей своей жизни? Как вы можете распознать его в пассажире пригородного поезда, мирно пристраивающего на коленях свой рюкзачок, с рожицей Мики-Мауса на кармашке? В водителе грузовика, подвозящего к воротам школы или больницы ящики с молоком? В девушке, поднимающейся по трапу самолёта, поправляющей лямку лифчика, отяжелевшего под весом взрывчатки?

Рецептов спасения – защиты – нет, зато «вопросы и проклятия» звучат всё громче. Особенно проклятия.

Смерть Америке!

Смерть Израилю!

Обезглавим врагов Ислама!

Готовьтесь к новому Холокосту!

Повторим одиннадцатое сентября! 4

Вопросы звучат не так громко и, по сути, сливаются в один: ЗА ЧТО ОНИ НАС УБИВАЮТ? ОТКУДА ХЛЕЩЕТ ГЕЙЗЕР ИХ НЕНАВИСТИ?

И самый частый – популярный – уверенно произносимый ответ:

МЫ ИХ ОБИДЕЛИ.

Это мы – мы сами – довели их до отчаяния. Их ненависть – нормальная реакция на нашу жестокость и несправедливость. На угнетение и эксплуатацию. На агрессию и оккупацию. Если мы уйдём из всех горячих точек планеты, где наше присутствие вызывает их гнев, вражда и кровопролития утихнут – увянут – сами собой. Если мы перестанем поддерживать жестокие и несправедливые режимы – под предлогом, что только этим режимам по силам удерживать крышку на котле народной ненависти, – освободившиеся народы немедленно учредят у себя демократию и начнут мирно и безмятежно питаться плодами с её цветущих ветвей.

Поколебать этот ответ – этот способ мышления – невозможно. Ибо люди с подобным складом ума (в другой книге я назвал их «уравнителями»), верят в изначальную доброту и миролюбие человека. Это для них непоколебимая аксиома. А коли так, причины зла, жестокости и кровопролитий в мире нужно искать в пороках и ошибках цивилизации. Сами того не замечая, они тоже пристрастились к наркотику ненависти. Только ненавидят они не убийц, а злых генералов, глупых политиков, жадных эксплуататоров – именно их они считают виновниками кровавого пожара на планете. Чем бессмысленнее, чем кровавее будет новое нападение террористов, тем выше взметнётся волна ненависти либерала-уравнителя к «угнетателям», тем острее будет пережитое им упоение собственной правотой и непогрешимостью.

 

 

Автор предлагаемой читателю книги должен сразу сознаться: ответ «мы их обидели, мы перед ними виноваты» не кажется ему убедительным. Уж как были виноваты немцы перед евреями или японцы – перед китайцами, а никакого особого направленного террора против немцев или японцев со стороны евреев и китайцев мы не видим. Автор не верит и в то – да простят его Жан-Жак Руссо, Лев Толстой, Махатма Ганди, президент Джимми Картер и миллионы их последователей, – что человек по природе своей есть незлобивое мирное существо, вроде полевого суслика или австралийского ленивца, готового мирно качаться на ветке, покуда на ней хватает вкусных листьев. За долгую жизнь автор насмотрелся – наслушался – начитался достаточно про дела человеческие. От гладиаторских цирков в Древнем Риме до публичных пыток на стадионах в Красном Китае, от костров инквизиции до подвалов НКВД, от сдирания скальпа с живого пленника американским индейцем до голубого пластикового мешочка, натянутого на голову камбоджийца юным соплеменником, – вот развёрнутый – панорамный – портрет зверя, живущего в каждом человеке и только и ждущего случая, чтобы вырваться на волю из-под оков цивилизации, морали, религии.

Конечно, и сострадание всему живому свойственно человеку. Есть, говорят, в Индии секта монахов-отшельников, которые живут в лесу, питаются травами, ягодами и кореньями, а когда навещают друг друга в темноте, непременно идут с фонарём и метут тропинку перед собой метлой – не дай Бог не наступить бы на какого-нибудь жука или муравья. Мы бережно храним память о святых и мучениках, приходивших людям на помощь с риском для собственной жизни и безопасности. Но подвиги милосердия потому так и ценятся, что они – величайшая редкость. Летопись бессмысленных – так называемых «бескорыстных» – убийств, хранящаяся в судебных архивах всех стран, длиннее в тысячу раз. А уж летописью убийств, совершавшихся во имя «великой цели», можно обмотать земной шар по всем широтам и меридианам в несколько слоёв.

Добрые и благоразумные люди склонны считать ненависть чувством тягостным, мучительным. Только мука ненависти может толкнуть человека на такой отвратительный акт как убийство – в этом они глубоко убеждены. Не имея собственного опыта ненависти, они не верят – не замечают – не хотят знать, что ненавистью можно упиваться, наслаждаться, разжигать её в себе до самоослепления. А когда на экранах показывают очередного серийного убийцу, переходившего от одной жертвы к другой без всякой ненависти, они прячут его под ярлык какого-нибудь психиатрического диагноза и забывают о нём. Упоение убийством? Такого не может быть, не бывает. Даже страшный 20-й век не смог разрушить их идеализма. Ликующее беснование толп, приветствовавших уничтожение армян в Турции, «шпионов» в СССР, евреев в Германии, классовых врагов в Китае, горожан в Камбодже, истолковывается идеалистами-уравнителями как случайность, аберрация, результат политических ошибок, натравливания, пропаганды. Автор с грустью предвидит, что добрые и благоразумные люди отложат его книгу, не пойдя дальше вступления.

К кому же он тогда обращается? Кого надеется увлечь поисками ответа на вопрос о природе терроризма? Кем хотел бы быть услышанным, если знает, что лучшая – добрая и благоразумная – часть читателей потеряна для него заранее?

ОН ОБРАЩАЕТСЯ К ТЕМ, КТО ГОТОВ ЗАЩИЩАТЬСЯ.

Он верит, что есть ещё на свете много людей, разделяющих его печальное убеждение: не бывает и не может быть в реальной политике выбора между добром и злом – только выбор между злом и кошмаром, между недобрым и чудовищным. Политическая история мира показывает нам наглядно и убедительно, что сплошь и рядом достойный человек, с чувством ответственности перед своим народом, культурой, верой, страной вынужден был добровольно становиться на сторону недоброго, злого, жестокого, чтобы противостоять очередной волне озверения, накатывавшей на мировую цивилизацию.

В веке 20-ом цивилизованный мир должен был отбиваться сначала от коричневой чумы, залившей планету под знаком свастики. Одновременно – от смертельных лучей «Восходящего солнца». Потом – от красной заразы, накатывавшей под символом серпа и молота. Судя по всему, новая волна ненависти, вздымающаяся перед нашим взором – нашими домами – нашими детьми сегодня, окажется зелёной и будет увенчана чалмой.

На первый взгляд, фронт сегодняшнего противоборства с мировым терроризмом может показаться разорванным на множество отдельных участков, не связанных между собой. Стрельба и взрывы в Белфасте объясняются старинной рознью между католиками и протестантами. Тамилы, курды, сикхи, баски, чеченцы объявляют своей целью национальную независимость. В Америке чёрные стреляют в белых, белые взрывают церкви чёрных, противники абортов открыли сезон охоты на врачей, а кто-то рассылает бомбы и бациллы сибирской язвы по почте. В Японии террористическая группа пустила ядовитый газ в метро, не удостоив мир объяснением своих действий.

И всё же большинство конфликтов окрашены одним и тем же противостоянием: мир ислама против немусульман. Палестинцы против Израиля, албанцы против сербов и македонцев, чеченцы против русских, кашмирцы против индусов, азербайджанцы против армян, абхазцы против грузин, и весь исламский мир – против Америки.

Мы изучаем землетрясения не только для того, чтобы уметь предвидеть их: поняв характер смещений земной коры, наши инженеры улучшают конструкцию сейсмоустойчивых зданий, башен, мостов. Объективы спутников, следящих за движением облаков, позволяют нам вовремя приготовиться к атаке урагана: спланировать эвакуацию, предупредить суда и самолёты, запастись водой и продовольствием. На страшном опыте наводнений мы выработали тактику строительства защитных дамб, плотин, водосбросных каналов. Пожарник, борющийся с лесным пожаром, знает, что он должен учитывать не только направление и скорость ветра, наличие или отсутствие дождя, но и состояние каждого отдельного горящего объекта – дерева, куста, пересохшей травы.

Горючее вещество пожара людской вражды – заряд ненависти в душе каждого человека.

Поэтому изучение бурь и пожаров мировой истории должно сочетаться с изучением микроклетки этих процессов – психологических свойств человеческой души, охваченной ненавистью. Только тогда оно сможет помочь нам в понимании – преодолении – укрощении – разрушительных сил стихии человеческих страстей.

Но было ли в мировой истории что-то похожее на то, что происходит в наши дни? Можем ли мы применить свои знания о прошлом для тушения сегодняшних пожаров? Индустриальная революция настолько преобразила мир, что стало очень трудно отыскивать аналогии в веках минувших. Всё вокруг нас выглядит таким новым, непривычным, небывалым. А главное – усиленным в тысячу раз.

Конечно, отдельные политические убийства и заговоры многократно случались и раньше. Но никогда ещё маленькая группа заговорщиков не имела доступа к таким могучим средствам разрушения. Когда английские католики попытались взорвать Британский парламент в 1605 году, они должны были сначала арендовать подвал в здании, примыкающем к Вестминстеру, незаметно привезти туда двадцать бочонков с порохом, потом – уголь и хворост, чтобы спрятать бочонки. На всё это ушло слишком много времени, слухи о заговоре просочились, заговорщики были схвачены, судимы и казнены. Сегодня к их услугам был бы грузовик с взрывчаткой или «Боинги», или ракеты «земля-земля» или даже «вода-земля» – с Темзы Вестминстерское аббатство представляет собой превосходную мишень.

Но, может быть, именно новейшая электронная техника может придти нам на помощь в поисках аналогов сегодняшней борьбы?

Если бы нам удалось заложить в память какого-нибудь суперкомпьютера ВСЕ вооружённые конфликты, случавшиеся в мировой истории; если бы мы сумели создать программу, сортирующую эти вооруженные столкновения по сходным признакам; если бы мы взяли какой-нибудь сегодняшний конфликт, описали его в простейших категориях, внесли это описание в нужное окошечко и нажали на кнопку «поиск», не засветились бы на нашем экране картины прошлого, позволяющие по-новому – глубже и шире – понять, из-за чего на нас нападают сегодня?

 

 

Возьмём для примера самый затяжной, самый жгучий, отдающийся болевыми импульсами во всём сегодняшнем мире конфликт – борьбу палестинцев против Израиля.

Как его можно описать в простейших терминах, очищенных от реалий и примет нашей эпохи?

Два народа – Альфа и Бета – находятся в долгом, непримиримом, мучительном противоборстве.

Народ Альфа намного превосходит народ Бета численностью, богатством, военной мощью. Тем не менее, бетинцы продолжают совершать нападения на альфидов, убивают их, захватывают в плен, требуют выкупа – и часто получают его. Воинская доблесть считается у бетинцев самым главным достоинством человека, гибель в бою – величайшим свершением, память о погибших – святыней. Будучи технически отсталыми, бетинцы не умеют производить оружие, которое можно было бы сравнить с оружием альфидов; но они ухитряются получать его от других народов или воруют у альфидов. Альфиды наносят ответные удары, но часто им приходится это делать вслепую, наугад, и удары попадают либо в пустоту, либо в мирных жителей, и их гибель вызывает всеобщее возмущение даже среди самих альфидов. Альфиды пытаются вести переговоры с бетинцами, пытаются достигнуть мира, установить твёрдые границы. Но бетинцы разделены на множество группировок; если одна или несколько согласятся на предложенные условия мира, всегда найдутся другие, которые отвергнут эти условия и будут нападать снова и снова.

Что же ответит нам наш воображаемый компьютер, если мы попросим его извлечь из памяти исторические конфликты, похожие на борьбу альфидов с бетинцами?

Скорее всего, на экране появится список, длина которого может поразить человека мало знакомого с мировой историей. Выберем из этого списка десяток-другой примеров и расположим их в хронологическом порядке.

1.    9-8 век до Р.Х.: кочевники арамейцы, халдеи, мидяне нападают на Ассирию и, в конце концов, разрывают её на части.

2. 7-6 век до Р.Х.: кочевые племена, возглавляемые персами, атакуют королевство мидян, а персидский царь Кир Великий в 539 году захватывает цветущее Вавилонское царство.

3. 6-5 век до Р.Х.: кочевники скифы многократно нападают с севера на могучую Персидскую империю, и контрнаступление Дария в 513 году не даёт никаких результатов.

4.  5-4 век до Р.Х.: кочевники галлы-кельты вторгаются в Северную Италию, разбивают этрусков, захватывают Рим.

5.  3 век до Р.Х.: кочевая империя гуннов уступает по численности Китаю в двадцать раз, но по территории и военной мощи они почти равны, так что в некоторых договорах упоминается дань, которую китайцы соглашаются платить гуннам, чтобы откупиться от их нападений.

6.   2 век до Р.Х.: новые вторжения кочевых племён на территорию Рима: нумидийцы нападают в Африке, тевтоны и кимвры – в Галлии и Италии.

7.   1 век до Р.Х.: гельветы обрушиваются на Заальпийские территории Рима, и, оттесняя их, Юлий Цезарь втянут в войну с галлами и германцами.

8.  1 век после Р.Х.: в Британии римляне отбиваются от икенов, возглавляемых царицей Боудикой, в Придунайских провинциях – от вторгшихся сарматов.

9. 2 век после Р.Х.: император Траян должен воевать с даками, Адриан – строить оборонительную стену в Британии, Марк Аврелий сражается с маркоманами.

10. 3 век после Р.Х.: к прежним врагам на северных границах Рима добавились новые – племена готов.

11. 4 век после Р.Х.: император Юлиан сражается против франков и алеманов; император Валент разбит – и убит – визиготами под Адрианополем.

12. 5 век после Р.Х.: северные границы Римской империи рвутся под напором гуннов, ведомых Аттилой.

13. 6 век после Р.Х.: Племена булгар, славян, аваров нападают на Византию из-за Дуная, и ни твёрдость императора Юстиниана Первого, ни искусство его полководца Велизария не могут сдержать эти вторжения.

14. 7-8 век после Р.Х.: нищие племена кочевников-бедуинов, одушевлённые проповедью Магомета, захватывают страну за страной, создают империю, простирающуюся от Атлантического океана до Индийского.

15.  9-10 век после Р.Х.: викинги-норманы неутомимо атакуют королевства Европы, захватывают один трон за другим.

16.11 век после Р.Х.: турки-сельджуки отвоевывают большие территории у Византии и Ирана; Англия захвачена норманами.

17. 12 век после Р.Х.: Русь отбивается от половцев и печенегов.

18. 13 век после Р.Х.: от Китая до Венгрии несётся кровавая волна монгольских завоеваний.

19. 14-15 век после Р.Х.: племена турок-османов отвоёвывают Малую Азию у Византии, создают Оттоманскую империю.

20. 16-17 век после Р.Х.: Московия ведёт войны с племенами татар, башкиров, киргизов.

21.  18-19 век после Р.Х.: Соединённые Штаты безуспешно пытаются добиться мира с индейцами.

22.  19-20 век после Р.Х.: Российская империя втянута в войны с чеченцами, дагестанцами, черкесами, туркменами. 

 

 

Можно предполагать – ожидать – опасаться, – что профессиональный историк решительно восстанет против предложенной схемы и откажется сводить многообразие событий к модели противоборства народа Альфа с народом Бета. Он приведёт нам тысячу убедительных фактов и документов, доказывающих уникальность каждой исторической коллизии.

Не будем отмахиваться от его возражений. Вглядимся в детали, в своеобразие нравов, обличий, верований. Вслушаемся в голоса, сохранённые нам летописями, сказаниями, могильными надписями, глиняными черепками, берестяными грамотами. Отличия важны необычайно – отбрасывать их было бы недопустимым легкомыслием и верхоглядством.

Но в одном убеждении – предположении – догадке – мы должны остаться упрямо непоколебимы:

В основных своих страстях и порывах древний египтянин, перс, грек, галл, римлянин, гот, славянин, монгол остаётся тем же самым, понятным и известным нам Homo Sapiens, чувства которого мало отличаются от чувств нашего современника. И среди этих чувств жажда самоутверждения и победы остаётся неизменным и главным во все века.

Всматриваясь в пять тысяч лет доступной нашему взору истории человечества, автор не обнаружил в них последовательной смены общественно-политических устройств, намеченных Марксом: общинно-родовой, рабовладельческий, феодальный, капиталистический, социалистический. (Прощайте, энное число миллионов читателей – до сих пор, увы! – марксистов.) Общественно-политические устройства исчезают и возвращаются, массовое использование труда рабов и крепостных обнаружим и в 20-ом веке (Гитлеровская Германия, Сталинская Россия), а все приметы социализма проступают в устройстве Древнего Египта, с его отсутствием частной собственности на землю, с его государственным планированием строительства храмов, каналов, пирамид. Но что движется – видоизменяется – непрерывно и необратимо – это уровень – процесс овладения всё новыми и новыми силами природы, имеющий однако резкие скачки переходов с одной ступени на другую.

Первая различимая ступень – человек живёт охотой и рыболовством, а также собирательством того, что растёт в местах его обитания на кустах и деревьях. Будем называть эту ступень охотничьим периодом.

Вторая ступень: приручены – одомашнены – не только животные, которые дают молоко, мясо, шерсть (эти заметны уже в охотничьем периоде), но и животные, являющиеся источником энергии: лошадь, верблюд, буйвол, лама. Кочевое скотоводство является самой заметной чертой второй ступени.

Третья ступень: человек научился засевать поля, собирать и хранить урожай, строить каменные дома, прокладывать дороги и каналы. Это период осёдлого земледелия.

Четвёртая ступень характеризуется переходом к машинно-индустриальному производству.

Пятая ступень начинается у нас на глазах – скорее всего ей подойдёт название компьютерно-электронной.

Разные народы проходили – проходят – будут проходить – этот путь с различной скоростью, с разной мерой успеха. Они по-разному расплачиваются за мучительный подъём на следующую ступень, а некоторые гибнут в момент перехода и исчезают с лица Земли. И, по крайней мере, на трёх последних – то есть доступных нашему исследованию – стадиях-ступенях мы можем обнаружить – в разных сочетаниях – все известные формы политико-социальных отношений: рабовладение и вольных землепашцев, централизованные монархии и феодальную раздробленность, свободный рынок и централизованное государственное планирование, республики и тирании.

Эти формы могут видоизменяться, народ может свергнуть монархию, учредить республику, освободить рабов и крепостных или, наоборот, попасть под власть тирана, который всех уравняет в полурабском состоянии. Но мы не найдём ни одного примера, когда какой-нибудь народ вернулся от существования осёдло-земледельческого к кочевому скотоводству или шагнул обратно с машинно-индустриальной ступени на сельскохозяйственную.

Народ-охотник, народ-скотовод, народ-земледелец, народ-машиностроитель – мы можем найти их всех на Земле и сегодня, и отношения между ними часто бывают окрашены мучительными и неразрешимыми противоречиями. Именно вражда между народами и племенами, находящимися на разных ступенях технологического развития, будут привлекать наше внимание в первую очередь.

Пока мы наблюдаем эти противоречия и столкновения в сегодняшнем мире, в 21-ом веке, картина находится слишком близко от наших глаз – мы видим множество ярких мазков и пятен, но не в силах разглядеть общий ход – смысл – «сюжет» – происходящего. Взгляд в прошлое, хотя и даёт нам меньше деталей, имеет одно важнейшее преимущество: мы можем разглядеть начало и конец противоборства, мы знаем, сколько оно длилось и чем закончилось.

 

 

Проницательный читатель уже мог заметить, что все исторические примеры противоборства альфидов с бетинцами, приведённые двумя страницами выше, относятся к столкновениям кочевых – или мигрирующих – народов с осёдлыми земледельцами. Эти примеры будут подробно проанализированы в первой части книги. Во второй мы обратимся к примерам противоборства земледельцев с машиностроителями – к тому, что происходит в наши дни – вокруг нас – и уже вовлекает в кровавую борьбу нас и наших детей.

 

Часть первая

Кочевники против земледельцев. Великое оседание народов

 

Глава I-2. На границах древнего Рима. 500 до Р.Х. – 500 по Р.Х.

 

Мы не знаем, находились ли когда-нибудь племена латинов и сабинов, составившие первоначальное население Римского государства, в кочевом или мигрирующем состоянии. Легенда и традиция ведут отсчёт их истории от основания города Рима. 22 апреля праздновалось ежегодно как день, в который было совершено торжественное богослужение, знаменовавшее создание общего городского алтаря легендарным Ромулом. Хронологические таблицы монаха Дионисия Малого (6-ой век по Р.Х.), предложившего отсчитывать мировую историю от даты рождения Христа, определяют эту дату 753-им годом от основания Рима.1

Как разъясняет французский историк Фюстель де-Куланж, гражданская община Древнего Рима не состояла из отдельных лиц, но из семейств, курий (родов) и триб. Когда несколько семейств, имевших своих домашних богов, объединялись в курию, они основывали алтарь божества, общего всем семействам. Точно так же слияние нескольких курий в трибу знаменовалось учреждением нового культа, не отменявшего, однако, прежних богов. Наконец, слияние триб требовало учреждения нового алтаря и нового жреца при нём – так возникал город, urbis. (Аналогично этот процесс шёл и у греков: семейства сливались во фратрии, фратрии – в филы, филы – в город-республику.)2

Царь в Древнем Риме был одновременно и жрецом. Разница между царём и тираном состояла не в том, что царь был добрым, а тиран – злым, а в том, что тиран не выполнял религиозных обязанностей. Но военные дела часто требовали, чтобы царь покидал город вместе с войском. Отсюда возникла необходимость создания самостоятельной жреческой касты. Возможно, наличие верховного жреца, облеченного правом совершать богослужения, способствовало тому, что римляне в 510 году до Р.Х. свергли – за ненадобностью? – царей и учредили республику.

В первые столетия своего существования Рим находился в зависимости от – и под сильным влиянием – соседнего царства – Этрурии, располагавшегося на территории современной Тосканы. Могущество этрусков было испытано – и доказано – многими битвами на суше и на море. Ливий считает, что названия обоих морей, омывающих Италию – Тарентского и Адриатического – произошли от этрусских слов3. Есть много свидетельств, указывающих на то, что два важных элемента осёдлого существования – каменные здания и письменность – развивались в Риме по этрусским образцам. Фантазия историка так воссоздаёт для нас картину жизни на улицах Рима в середине 6-го века до Р.Х.:

«Мы бы встретили там этрусских джентльменов, этрусских посланников, этрусских ликторов с их символами власти – топор и связка розог, этрусских архитекторов, каменщиков, плотников. Мы также увидели бы римских патрициев, сопровождаемых немногочисленной свитой, лидеров латинских городов, прибывших на совещание с римским царём... На торговых прилавках блистали бы чёрные глазированные вазы, бронзовые статуэтки, мебель, железная утварь и оружие, изделия из кожи, зеркала – всё этрусского производства. Там и тут мелькали бы импортные товары из других стран... Царь Сервий устроил около храма Дианы ежегодную ярмарку, открытую без всякой дискриминации для латинян, этрусков, греков, сирийцев, карфагенян».4

Однако отношения двух государств ни в коем случае нельзя уподобить отношениям между «народом Альфа» и «народом Бета». При всём экономическом, военном и технологическом превосходстве этрусков, оба народа сходны в главном: у них есть каменные города, и землепашество является основным видом трудовой деятельности. Каждое государство имеет определённую территорию, они заключают договоры и союзы, ведут торговлю, а если воюют, то ради какой-то определённой цели, а не ради уничтожения друг друга. Эти отношения так занимают всё внимание этрусков и римлян, что они как бы «проглядели» страшную опасность, надвинувшуюся в начале 4-го века до Р.Х. на них и на всю Италию с севера.

 

Вторжение кельтов

 

Они шли в бой, испуская дикий боевой клич. Их трубачи несли высокие трубы, издававшие оглушительный рёв. Их копья имели боковые зазубрины, раздиравшие рану в ширину. Мечи их всадников достигали метра длины, шлёмы были увенчаны железными птицами. Отборные части вступали в битву обнажёнными, наводя ужас на противника зрелищем своей мощной мускулатуры.

Римская армия, встретившая войско кельтов на подступах к городу в 390 году до Р.Х., в ужасе бежала. Остатки её укрылись в крепости Капитолия, которая, конечно, не могла вместить всех жителей столицы. Старики, женщины и дети остались в домах ожидать своей участи. Впервые за 350 лет существования государства враг ворвался в Рим. «Стоны женщин, плач детей, рёв огня, треск рушащихся зданий терзали сердца воинов на стенах Капитолия... Толпы вооружённых варваров носились по знакомым улицам, неся гибель и разрушение. Никогда ещё люди с оружием в руках не были в таком жалком положении – запертые в крепости, они должны были смотреть, как всё, что было им дорого, гибло под мечами врагов».5

Видимо, отчаяние вернуло мужество защитникам крепости. Попытки кельтов взять Капитолий штурмом были отбиты. Началась осада, которая прославила не только римских воинов, но и римских гусей: это они, своими ночными криками, предупредили стражу о том, что враги карабкаются по утёсу, считавшемуся неприступным. Проходил месяц за месяцем, но римляне не сдавались. В самом начале осады, увлёкшись грабежом, кельты неосмотрительно дали сгореть запасом зерна в городе. Их попытки добывать продовольствие в окрестностях часто кончались гибелью посланных отрядов. От скученности, от гниющих неубранных трупов, среди кочевников начались болезни. «Удушливые облака пыли и пепла поднимались при каждом дуновении ветра... Жара была невыносима для кельтов, привыкших к влажному прохладному климату... Болезни начали косить их, и у живых не было сил хоронить мёртвых – их просто сваливали в кучи и сжигали».6

В конце концов, и осаждённые, и осаждающие были так измучены голодом, что согласились на переговоры. Римляне были готовы уплатить тысячу фунтов золота в качестве выкупа. Однако, к этому моменту, их знаменитый полководец, Фурий Камилл, сумел собрать – сформировать – воодушевить – армию из римлян, остававшихся в других городах республики. С этим войском он явился под стены столицы и нанёс сокрушительное поражение захватчикам.7 Уцелевшие кельты бежали за Апеннинские горы, где их племена давно уже обосновались – обжились – в долине реки По и по берегам Адриатического моря. Оттуда они возобновили свои набеги на Рим и другие земледельческие государства Италии.

Если спросить сегодняшнего старшеклассника или даже студента исторического факультета «кто такие были кельты?», разве что считанные отличники смогут ответить что-то вразумительное. Однако причина этого не в лени студентов или в низком качестве преподавания, учебников, энциклопедий. Где данный народ жил и когда? – вот первое, что мы пытаемся узнать, погружаясь в «племён минувших договоры». Но оказывается, что кельтов невозможно вписать ни в какую хронологическую сетку, невозможно поймать и в сеть, образованную меридианами и широтами. Создаётся впечатление, что они проникали повсюду, обитали – кочевали – везде и всегда – только под разными именами. Тех, кто избрал территорию современной Южной Франции, называли галлами, на территории Швейцарии обосновались гельветы, на Балканском полуострове и в Малой Азии – галаты, в Богемии – бойи, в Испании – кельтиберы. Кельтские захоронения археологи находят в Бретани и Нормандии, Ирландии и Уэльсе, Шотландии и Дании. Учёные лингвисты обнаруживают следы кельтских наречий в древних сагах европейских и скандинавских народов.

В 335 году до Р.Х. одно кельтское посольство добралось даже до далёкой Македонии и посетило двор Александра Великого, с предложениями союза и дружбы. Если верить историку Страбону, Александр принял их доброжелательно и спросил во время пира, есть ли на свете что-то, чего бы они боялись, ожидая, что они укажут на него самого. «Мы не боимся ничего, – ответили кельты. – Ну, разве что – вдруг небо упадёт нам на головы». Спустя двенадцать лет кельты снова упоминаются среди посетителей ставки великого полководца – теперь уже в захваченном Вавилоне.8 Возможно, именно эти посольства принесли кельтским племенам известия о богатствах азиатских царств и стимулировали их последующую экспансию на восток.

Те кельтские племена, которым удалось закрепиться в 4-ом веке до Р.Х. на севере Италии, назывались инсубры, сеноны, лингоны, циноманы. Долгая борьба Рима с этими племенами протекала по всем этапам и по всем стандартам характерным для противоборства народа Альфа с народом Бета. Уже при атаке на Рим в 390 году кельты продемонстрировали иррациональную тягу к бессмысленному разрушению, к тотальному уничтожению мирного населения. «В течение многих дней варвары грабили дома... потом сжигали их дотла... Они разгромили весь город, предавая мечу старых и молодых, мужчин, женщин и детей».9

Заключение «прочного мира» с кельтами было невозможно просто потому, что – как и у других кочевников – вся социально-иерархическая структура их племён была создана для войны – определялась войной – испытывалась набегами и сражениями. Вождём становился тот, кто сумел отрубить больше иноплеменных голов и награбить больше добычи. Воинственная молодёжь стремилась примкнуть к такому, чтобы завоевать себе славу и престиж в следующем набеге. Вождь, который попытался бы «призвать к миру с соседями», был бы немедленно сброшен, и на его место найден другой.

Учебники истории рассказывают нам о войнах Римской республики с Карфагеном, с Эпиром, с Сиракузами, с Грецией. Но для войн с кельтами в учебниках не хватило бы страниц, потому что они происходили чуть не каждый год, хотя часто сводились к пограничным набегам и грабежам. Римские ответные карательные экспедиции не достигали цели. Враг, не имевший городов, как бы исчезал – растворялся – в горах, болотах, лесах. Попытки основать военные колонии на территории кельтов были затруднены отсутствием безопасных дорог; любой гонец с приказом, любой обоз с продовольствием или снаряжением мог быть легко перехвачен и уничтожен.

Всё же случались и крупные сражения. В 283 году до Р.Х. римляне разбили племя сенонов и основали колонию на берегу Адриатического моря. В 225 году объединённая армия бойев, инсурбов и тауритов двинулась на Рим через Этрурию. В столице паника была так велика, что сенат принял решение возобновить человеческие жертвоприношения: два пленных галла были зарыты живыми на Форуме, чтобы умилостивить богов.10 То ли богам понравились жертвы, то ли римские легионы были уже не те, что 150 лет назад: в тяжёлой битве кельты были разгромлены, потеряв 40 тысяч убитыми и 10 тысяч взятыми в плен. Их удалось оттеснить за Апеннины, но семь лет спустя они опять угрожают Риму – теперь уже в составе армии вторгшегося Ганнибала.11

На этом моменте следует задержаться.

Не один Ганнибал использовал кочевников в качестве военных наёмников. Дионисий Первый, тиран Сиракуз, и его сын, Дионисий Второй (правили в 405-344 годах до Р.Х.), всегда имели кельтские отряды в составе своих армий, причём не только тех, что действовали в Италии. К северу от Альп жило кельтское племя гесатов, которое, кажется, ничем другим не занималось, кроме военной службы за плату – и под любыми знамёнами. Кельтские наёмники часто упоминаются при описании войн, бушевавших в Малой Азии в 3-м веке до Р.Х. На знаменитом Пергамском алтаре мы видим изображения поверженных кельтов, в том числе скульптуру, получившую в римской копии название «Умирающий галл». (Кельты, стр. 77, 84) Военная доблесть становилась «дефицитным товаром» в осёдлых государствах, и покупка её у кочевников представлялась выгодной сделкой. В награду наёмники получали не только деньги, но часто – и территории для расселения. Увы, своей природе они изменить не могли и вскоре начинали набеги с этих территорий на своих бывших нанимателей.

Управлялись кельтские племена военной знатью и жрецами-друидами. В отличие от скифских курганов, богатые захоронения кельтских аристократов не содержат следов человеческих жертвоприношений. Зато усопшего снабжали, кроме оружия, боевой повозкой – двух- или четырёхколёсной – и чашами для вина, этрусского или греческого производства.

Процесс оседания на землю тянулся у кельтов так же долго, как и у иудеев. В середине 1-го века до Р.Х. только половина галльских племён на территории современной Франции обитала в деревянных городах и занималась землепашеством. Эти племена охотно вступали в союз с Римом, искали у него защиты от воинственных кочевников, перенимали римские порядки и обычаи. Инсубры и сеноны в Италии ассимилировались и получили римское гражданство только в 89 году до Р.Х. – то есть четыре века спустя, после того как они впервые появились со своими стадами на берегах реки По. Но сто лет спустя, во времена империи, мы уже находим потомков кельтов во всех слоях римского общества. Великий Вергилий, родившийся в краях, издавна заселённых кельтами (под Мантуей), был галлом.13 Галлом был и его друг, Гай Корнелий – полководец и первый префект Египта.14 Отец Горация был вольноотпущенником, то есть начинал свой жизненный путь в рабском состоянии.15 Поэт Марциал гордился своим кельтоиберским происхождением. Апостол Павел, обращаясь с проповедью-увещеванием к галатам, наоборот, не вспоминает об их происхождении от кельтов. Для него они такие же римляне – язычники, которых надо спасти благой вестью Иисуса Христа.

Однако северная граница империи по-прежнему оставалась открытой нападениям новых волн кочующих и мигрирующих племён. Их названия были трудно произносимы для римлян, не укладывались в классическую латынь. Но одно из них вскоре оттеснило – перевесило – превзошло мерой ужаса все остальные:

 

Германцы

 

К концу 2-го века до Р.Х. Рим покоряет и завоёвывает Карфаген, Македонию, Грецию, Испанию. Казалось бы, нет силы, которая могла бы угрожать – сопротивляться – могуществу римлян. И вдруг – как гнев богов – как молния Юпитера – форсируя Рейн – заливая Южную Францию – пересекая Пиренеи – на территорию республики вторгается 300-тысячная армия неведомого до сих пор германского племени кимвров. Высокие, сильные, бесстрашные, светловолосые – они наводили ужас на римские провинции. Их семьи следовали за ними в фургонах («слыхали, у них дети рождаются уже седыми!?»), и жёны подбадривали криком сражающихся воинов. В 113 году до Р.Х. они разбивают римскую армию при Норике. В 105-ом году окола ста тысяч легионеров гибнут в сражении при Аравсионе.16 Одновременно союзники кимвров – тевтоны – приближаются с севера к Альпам, грозя пересечь их и хлынуть в Италию.

Паника охватила столицу. Перепуганный народ, в нарушение конституции, выбирает на второй срок подряд консулом – то есть полководцем – Гая Мария, отличившегося в войнах с африканскими кочевниками. Марий срочно возвращается в Италию, принимает консульство, возглавляет армию, но в битву не спешит. Он начинает с разведки и с тренировки солдат. Ему очевидно, что главные преимущества врага: храбрость и выносливость. Если римляне сравняются с варварами в этих двух свойствах, римская дисциплина в бою должна взять верх. С утра до вечера легионеры тренируются, сражаясь друг с другом мечами и копьями – тупыми, но вдвое тяжелее, чем настоящие, упражняются в метании дротиков, в стрельбе из лука. И каждый день – марши в полном вооружении. После долгого перехода по жаре – обязательная постройка укреплённого лагеря, с глубокими рвами и частоколами.

Наконец, в 102 году, за Альпами, происходит встреча с войском тевтонов. Но и здесь Марий медлит, изучает врага. Тевтонские всадники скачут вблизи валов римского лагеря, пытаются выманить римлян на бой. Тщетно. Тогда варвары решают не терять времени на этих трусов, а идти прямиком на Рим. Один за другим их отряды проходят мимо римских укреплений. «Что передать вашим жёнам в Риме? – с насмешкой кричат тевтонские воины. – Мы скоро будем забавляться с ними.» По свидетельству Плутарха, варварское войско, со всеми обозами, тянулось мимо лагеря шесть дней.17 Только после этого римляне снялись с места и двинулись вслед за неприятелем. И снова, как на учениях: дневной переход, постройка лагеря, короткий ночной отдых. Переход, лагерь, отдых...

Судя по всему, знаменитая битва при Аквах Секстиевых (Южная Франция) завязалась почти случайно. Противники слишком приблизились друг к другу во время водопоя коней, и маленькая стычка у реки стремительно стала перерастать в сражение по всему фронту. Поднявшаяся пыль помогала римлянам, скрывала от них многочисленность врагов. Сомкнув щиты, легионеры упорно продвигались вперёд, шаг за шагом, рубя врага с неутомимостью, отработанной долгими упражнениями. Помогало и более высокое качество вооружения: германские мечи часто гнулись от ударов об римские щиты, соскальзывали с прочных стальных шлемов.

В какой-то момент тевтоны не выдержали и обратились в бегство в сторону своего лагеря. «Но там их встретили женщины, вооружённые мечами и топорами, – пишет Плутарх. – Испуская дикие крики, они накинулись на бегущих и на их преследователей, одних разя как предателей, других – как врагов... Голыми руками вцеплялись они в щиты римлян, хватали их мечи, не обращая внимания на полученные раны». Столько трупов осталось лежать на поле боя после этой битвы, что местные жители в последующие годы собирали здесь неслыханные урожаи, а из костей строили ограды.18

Однако поражение союзников-тевтонов не напугало – не остановило – кимвров. Год спустя им удалось прорваться на территорию Италии. «Их конница, числом 15 тысяч, блистала великолепием. Шлёмы всадников изображали головы и пасти диких зверей. Благодаря плюмажам из перьев воины выглядели выше своего роста. Железные доспехи и щиты сверкали на солнце. Длинный меч и два дротика завершали вооружение каждого».19

Но и эта армия не могла устоять перед римской дисциплиной и сплочённостью. Разгром кимвров в битве при Верцеллах (101 год до Р.Х., к западу от Милана) сопровождался теми же душераздирающими сценами в их лагере. «Женщины, стоя на фургонах в чёрных одеждах, убивали всех, кто бежал с поля боя – мужей, братьев, отцов; собственными руками душили своих детей, бросали их под колёса и под копыта, потом убивали себя. Рассказывают об одной, которая повесилась на оглобле фургона, а двое детей болтались, привязанные за шею к её ногам... Несмотря на такую резню, победителям досталось 60 тысяч пленных, которые были проданы в рабство, в погибших было вдвое больше».20

Казалось, на этот раз опасность, нависшая над республикой, была отбита, устранена. Слава Гая Мария была так велика, что народ избирал его консулом снова и снова. Однако там, где военная необходимость заставляет передавать слишком много власти в руки одного человека, над страной нависает тень единовластия. А где единовластие – там борьба между претендентами. И вот два бывших соратника, сражавшихся рядом против варваров, два опытных военачальника, Гай Марий и Корнелий Сулла, становятся во главе двух враждебных лагерей. Начинается нечто неслыханное до сих пор в четырёхвековой истории Римской республики: гражданская война.

Война 88-83 годов не только отличалась взаимной жестокостью – она была запятнана бессудными убийствами политических противников. У нас нет никаких оснований думать, что, в случае победы, Марий не объявил бы себя диктатором и не ввёл бы проскрипции, как это сделал Сулла. Когда сторонникам Мария удалось на некоторое время захватить Рим в 87-ом году, он казнил множество сторонников Суллы. Тем не менее, всесильный повелитель начинал казаться людям единственным избавлением от кровавого хаоса междоусобиц.

У человеческого ума нет более увлекательного занятия, чем отыскивать причины тех или иных событий. Есть большой соблазн объявить вторжения варваров причиной перерождения Рима из республики в империю. Думается, правильнее было бы сказать, что республиканское правление утратило доверие граждан потому, что оно не могло больше справиться с главной задачей любого правительства: обеспечить людям политическую стабильность и личную безопасность. Варвары были лишь одной из многих угроз. Они, по крайней мере, не стояли под стенами столицы, как армии популяров (марианцев) и оптиматов (сторонников Суллы). А когда, через несколько лет после смерти Суллы, по стране покатились армии восставших рабов под командой Спартака, сея разорение и смерть, многие римляне поневоле вспомнили относительно спокойные дни диктатуры. Не следует забывать и о том, что возвышение первого единовластного повелителя – Юлия Цезаря – началось именно с его противостояния очередному варварскому вторжению.

Книга Цезаря о Галльской войне – бесценный источник, который можно сравнить по ясности мысли и стилистическим достоинствам разве что с воспоминаниями другого великого военачальника: Уинстона Черчилля. Цезарь занимал пост губернатора Северной Италии и Южной Франции, когда в 58 году до Р.Х. туда вторглись кельтские племена гельветов и тигуринов. Плутарх пишет, что по численности и боевому духу эти племена не уступали кимврам и тевтонам, опустошавшим эти края сорок лет назад. До вторжения гельветы обитали в горах южной Швейцарии. Есть сведения о том, что они готовились к походу два года, собирая оружие, продовольствие, лошадей, повозки. Судя по всему, внутри племён шла борьба между теми, кто звал в поход, и теми, кто хотел остаться и жить мирно на старом месте. Победили сторонники кочевой жизни и, чтобы не оставлять своим противникам надежды на возвращение, они постановили сжечь все свои города – числом двенадцать, и около четырехсот деревень.21

В тяжёлой битве римлянам удалось разбить гельветов. Но вместо того чтобы продать пленных и их семьи в рабство, Цезарь предложил отпустить их на свободу, при условии что они вернуться в свои края и восстановят сожжённые города и деревни. Этот поступок ясно показывает, как рано и прозорливо великий полководец понимал стоявшую перед Римом политико-стратегическую задачу: помочь кельтским племенам перейти к осёдлому существованию, сделать их союзниками Рима и превратить в защитный вал, в буфер против вторжений германцев.

Среди галльских племён, обитавших на территории современной Франции, тоже шла упорная борьба – «за» и «против» осёдлой жизни. Многие племена уже имели укреплённые деревянные города, обрабатывали поля, прокладывали дороги и даже обменивались новостями при помощи «голосового телеграфа». «О каждом сколько-нибудь крупном и выдающемся событии галлы дают знать криком по полям и округам; там, в свою очередь, их подхватывают и передают соседям... То, что на восходе произошло в Кенабе, стало известно ещё до окончания первой стражи в стране авернов, то есть приблизительно за 160 миль».22

Сторонники осёдлой земледельческой жизни искали помощи у Рима, противники – у германцев. Цезарь внимательно вглядывался в эту борьбу и так описал её: «В Галлии не только во всех общинах и во всех округах и других подразделениях страны, но чуть ли не в каждом доме существуют партии. Во главе этих партий стоят лица, имеющие в общественном мнении наибольший вес, на их суд и усмотрение передаются все важнейшие дела.»23

Цезарь видит, что осёдлая жизнь неизбежно ведёт к ослаблению боевого духа. «Было время, когда галлы превосходили храбростью германцев, сами шли на них войной и... высылали свои колонии за Рейн... Теперь германцы продолжают пребывать в той же нужде и бедности и по-прежнему терпеливо выносят их; у них осталась такая же пища, как прежде, и такая же одежда. Что же касается галлов, то близость римских провинций и знакомство с заморскими товарами способствует развитию у них благосостояния и новых потребностей; благодаря этому они мало-помалу привыкли к тому, чтобы их побеждали, и после многих поражений даже и сами не пытаются равняться в храбрости с германцами».24

Уклад жизни германских племён – столь далёких от земледельческой стадии – тоже вызывает у Цезаря горячий интерес.

«Земледелием они занимаются мало; их пища состоит, главным образом, из молока, сыра и мяса. Ни у кого из них нет определённых земельных участков и вообще земельной собственности; но власти и князья каждый год наделяют землёй, насколько и где найдут нужным, роды и объединившиеся союзы родственников, а через год заставляют их переходить на другое место. Этот порядок они объясняют различными соображениями; именно, чтобы в увлечении оседлой жизнью люди не променяли интереса к войне на занятия земледелием, чтобы они не стремились к приобретению обширных имений и люди сильные не выгоняли бы слабых из их владений; чтобы люди не слишком основательно строились из боязни холодов и жары; чтобы не нарождалась у них жадность к деньгам, благодаря которой возникают партии и раздоры; наконец, это лучшее средство управлять народом путём укрепления в нём довольства, раз каждый видит, что в имущественном отношении он не уступает людям сильным.»25

Военные операции в Галлии очень скоро показали Цезарю, что превратить оседлые галльские племена в независимые буферные государства будет практически невозможно: внутреннее политическое брожение и военная слабость делали их слишком уязвимыми для германских вторжений. С другой стороны, и подчинить их власти Рима, сделать римской провинцией, было не так-то легко. Слишком силён был ещё дух независимости и жажда свободы. Племя, казалось бы подчинившееся римскому господству и выражавшее дружеские чувства, вдруг могло восстать и поставить под угрозу римские войска, находившиеся на его территории.

В конце Галльской войны (около 53 года) армия Цезаря осадила город Алесию, где укрылась армия восставших кельтских племён арувени и карнутини, под командой вождя Вергенторикса.26 Высокие стены города и многочисленность укрывшегося там войска делали задачу римлян крайне трудной. И тут вдруг, с севера, в тыл осаждавшим ударила огромная армия – по Плутарху, 300 тысяч человек, – состоявшая из добровольцев от всех галльских племён, включая и тех, кто искал союза с Римом.

Римляне не были готовы к такому предательству. Им пришлось срочно выстроить валы, кольцом окружавшие их и город от нападения с тыла. Осаждавшие внезапно превратились в осаждённых. Спасло их, видимо, то, что галлы из разных племён не умели сливаться в единое войско, подчинённое одному командиру. Они были сильны, когда сражались бок о бок с родичами и соплеменниками. Цезарь воспользовался их разрозненностью и нанёс им тяжёлое поражение. Вскоре капитулировала и армия, запертая в Алесии. Вождь Вергинторекс сдался живым и был впоследствии проведён в цепях по улицам Рима, когда город устроил триумфальное шествие своему победоносному полководцу.27

Галлия была завоевана – покорена – усмирена, но германские племена за Рейном оставались неустранимой угрозой. Планируя вторжение на их территорию, римляне за десять дней построили деревянный мост через Рейн – чудо инженерного искусства. Стотысячная армия переправилась по нему на восточный берег и двинулась вглубь – но куда? Перед ней не было ни вражеского войска, ни городов, ни крепостей. Только бескрайние густые леса и горы. Бедность и мобильность германцев делали их такими же неуязвимыми для римской армии, какими были скифы – для персов. «Когда Цезарь узнал от разведчиков, что свебы (тогдашнее общее название для германских племён – И.Е.) удалились в свои леса, он решил не двигаться дальше из боязни недостатка провианта, так как германцы... очень мало занимаются земледелием.»28

И будущее показало, что он поступил мудро. Последующие попытки римских императоров подчинить власти Рима германские племена между Рейном и Эльбой закончились страшным разгромом в Тевтобургском лесу (9-ый год по Р.Х.). Три римских легиона и многочисленные вспомогательные отряды были истреблены почти полностью, командовавший ими полководец Корнелиус Вар покончил с собой. Торговлей германцы не интересовались, поэтому пленных не продавали в рабство – их просто прибили к деревьям, в назидание тем, кто снова решится покушаться на их независимость.

Противоборство с кочующими – налетающими и исчезающими – племенами заполняет всю историю императорского Рима, а потом – и Византии.

42-43 годы – император Клавдий воюет с кельтскими племенами в Британии.

61-ый год – при императоре Нероне, легендарная царица племени икенов Боудикка захватывает только что основанные римлянами города: Лондон, Кольчестер, Сент-Элбанс (дать старинные названия).

85-88 гг. – император Домициан ведёт безуспешные войны против даков на территории современной Румынии.

101-106 гг. – императору Траяну удалось покорить Дакию, но это расширение территории сделало римскую границу уязвимой для ударов задунайских племён: бастарнов, роксоланов, карпов и других.

122 год – император Адриан вынужден начать строительство оборонительной стены в Северной Британии (длина 118 километров, высоты 6 метров, толщина 3 метра, 17 фортов, 80 ворот) для защиты от нападений каледонских племён.

140-150-е годы – император Антоний Пий строит оборонительный вал в Шотландии (от залива до залива) против набегов пиктов и скоттов.

166-174-е – император Марк Аврелий ведёт тяжёлые оборонительные войны против маркоманов и квадов на дунайской границе, против германцев – в Верхней Италии, против сарматов – на Балканах.

193-211 гг. – император Септимий Север в Месопотамии воюет с племенами, захватившими в плен римские гарнизоны и требовавшими в качестве выкупа удаления римлян с их территории.

234-235 гг. – император Александр Север сражается против алеманнов на Рейне.

245-247 гг. – император Филипп Павел Араб (действительно, араб по происхождению), отбивается на Дунае от готов.

270-275 гг. – император Аврелиан успешно воевал с сарматами, вандалами, ютунгами, но вынужден был оставить Дакию под ударами готов и карпов.

Эту кровавую летопись можно продолжать и дальше, вплоть до начала 5-го века, когда внутренний развал Римской империи сделал её практически беззащитной и кочевые племена хлынули на её территорию через Рейн и Дунай, почти не встречая сопротивления. В этот период вожди племён вместе со своими воинами всё чаще поступали на военную службу в римскую армию (вспомним, что уже первые императоры имели германцев в качестве личной охраны), но не всегда на них можно было полагаться: они часто восставали, переходили на сторону врага, убивали римских командиров. В 3-4-ом веках мало кому из императоров удалось умереть в своей постели. Большинство было убито собственными взбунтовавшимися солдатами или погибли в боях с узурпаторами – претендентами на престол.

На сегодняшней географической карте Европы мы найдём много названий, сохранивших отзвук имён тех народов, которые мечами прокладывали здесь себе путь к оседанию. Франция напомнит нам о франках, Германия – о германцах, Бельгия – о бельгах, Шотландия – Scottland – о скоттах, Венгрия – Hungary – о гуннах (Hunny), Ломбардия – о лонгобардах, Саксония – о саксах, почтовые марки Швейцарии имели надпись Helvetia (гельветы). Но был один народ, чьё имя сегодня с трудом можно найти на географической карте, зато оно проникло в историю мирового искусства. Готический стиль в архитектуре, готические соборы, готический шрифт – откуда пошли эти слова? Кто такие были

 

Готы

 

Их судьба своеобразна, трагична, поучительна.

Похоже, они проникли в центральную Европу из района Балтийского моря, где отзвук их имени слышен в названии острова Готланд. В 1-ом веке по Р.Х. они были в подчинении у кельтского племени лугинов и у германского – вандалов (назывались тогда «гутаны»). Но уже в середине 3-го века они обрели независимость и, наоборот, сами ведут за собой другие племена. Их первые крупные вторжения на территорию Римской империи в районе Дуная историки относят к 238 году. Как и другие кочевые племена, в это же время они поставляют наёмников в римскую армию: в 242 году император Гордиан Третий имел в своих войсках отряды готов, которых он использовал в войне против Персии.29 Однако прочные союзнические отношения установить не удалось, и дальше следуют десятилетия кровавого противоборства между готами и Римом.

250-ый год – крупное вторжение через Дунай под предводительством короля Книвы, в союзе с другими племенами.

251-ый год – римская армия пытается остановить готов, возвращающихся с добычей, но терпит полное поражение при Абритусе; император Деций и его сын убиты.

253-268-е годы – вторжения готов достигают Греции, Малой Азии, они появляются в Приднепровье и Крыму.

269-ый год – император Клавдий Второй побеждает готов в битве при Найси, но уже в следующем году они возобновляют свои нападения на море и на суше.

271-ый год – новый император, Аврелиан, ведёт успешные бои против вандалов, ютунгов, готов и даже получает почётный титул «Аврелиан Готический»; но, как ни странно, после всех этих побед римляне оставляют придунайскую провинцию Дакию.

Военные столкновение не утихают и дальше, но они так многочисленны, что историки до сих пор не в силах восстановить полную картину и последовательность событий. В одном они сходятся: что с 295 по 323 год отряды готов становятся постоянным компонентом римской армии на правах союзников-федератов. Причём 323 год вовсе не означает «измену» готов. Просто в Риме началась очередная гражданская война между двумя претендентами на императорский титул – Константином и Лицинием. Готы оказались в армии Лициния потому, что он был губернатором тех провинций, где дислоцировались готские подразделения. Они сражались до конца, защищая своего главнокомандующего, и император Константин, победив соперника, сделал уцелевших готов объектом преследований.

Здесь, пожалуй, нам пора прервать военную хронику. Прервать и попытаться ответить на правомочный и давно висящий над этим повествованием вопрос, который должен был созреть в душе «нормального» – то есть миролюбивого – читателя: «А почему варвары нападали с таким упорством? Рисковали жизнью и гибли в походах? Неужели они не могли прожить без “добычи” – без золота, дорогих тканей, узорных светильников, серебряных чаш для вина? И, с другой стороны, неужели римляне не могли расселить их на пустующих землях обширной империи, сделать римскими гражданами и дать возможность мирно трудиться на земле?»

История готского племени даёт нам лучшую иллюстрацию – ответ – пример того, что ждёт народы Альфа и Бета на пути примирения, какие опасности – порой гибельные и неодолимые – им придётся преодолевать даже в том случае, когда обе стороны искренне хотят покончить с враждой.

Начать с того, что весной 291 года произошло окончательное – давно назревавшее – разделение готов на два племени. Одна часть, получившая впоследствии название остготов, двинулась на восток и на север. В исторических атласах чёрные стрелы их походов дотягиваются до Богемии, до Чёрного и Азовского морей, до Малой Азии. Другая часть, получившая название визиготов (другое название – вестготы), осталась на берегах Дуная. Именно с этой частью император Константин Великий в 332 году заключил договор (foedus), дававший визиготам право торговли с Римом на укреплённых переправах через Дунай, при условии военной службы по защите границ римской империи. И визиготы исправно соблюдали договор: исторические хроники упоминают об их военных операциях против вандалов, сарматов, гепидов и других кочевников, угрожавших империи с севера.

Примерно в это время на сцене исторической драмы под названием «Готы» появляется новое действующее лицо – христианство. И связано это появление с именем человека, который выглядел в глазах визиготов наставником, принесшим свет новой веры, пророком, святым. Как ирландцы почитают Святого Патрика, грузины – Святую Нину, русские – Святого Владимира, так визиготы почитали своего первого епископа – Ульфилу.

Ещё молодым человеком Ульфила впервые появляется в Константинополе в составе делегации вождей визиготов, прибывших для переговоров с императором (330-е годы).30 Возможно, он выполнял функции переводчика, ибо известно, что он владел латынью и греческим свободно, писал трактаты на этих языках. Скорее всего, он принял христианство где-то раньше, потому что мог свободно обсуждать Библейские тексты со служителями христианской церкви. Видимо, таланты молодого человека произвели на них такое сильное впечатление, что уже в 341 году, на соборе в Антиохии, он был облечён саном епископа визиготов.

Есть много указаний на то, что христианство распространялось среди задунайских племён и до Ульфилы. Оно проникало туда не только с миссионерами, но и с пленниками. Сохранилось сообщение римских христиан, попавших в плен к визиготам о том, как они «превратили своих хозяев в своих братьев».31 Среди участников Никейского экуменического собора (325 год) некий Теофил из Готии упоминается вслед за епископом из Крыма, где готы-христиане появились тоже довольно рано.

И всё же центральная роль Ульфилы несомненна. Это он создал готический алфавит, которым были написаны самые ранние дошедшие до нас тексты визиготов. Он предпринял гигантский труд: перевёл Библию на готский язык. Интересная деталь: в своём переводе он опустил все четыре Книги Царств, считая, по-видимому, что они слишком насыщены кровопролитиями и насилием. Проповедь же Ульфилы и вся его деятельность были пронизаны миролюбием, что далеко не всем представителям его племени было по вкусу. Легко себе представить, какой нелепостью казался воинственным визиготам призыв Христа «подставить правую щёку, когда тебя ударили в левую». Но, с другой стороны, в готских традициях был один обычай, который резко отличал их от других кочевников: в могилы своих вождей они не клали оружие.32 Видимо, даже до принятия христианства, они воображали себе загробную жизнь царством мира и покоя, где оружие понадобиться не может.

Споры и борьба вокруг вопроса о христианстве вскипали среди готов с такой же страстью, как и у других народов. Соплеменников, принявших христианство, готы-язычники изгоняли, а самых упорных топили в реке, побивали камнями, сжигали. Сохранились имена готских великомучениц: Инна, Рима, Пина. Епископ по имени Годдас отыскал впоследствии останки погибших, и их могилы стали местом поклонения. Готский вождь Вингурик сжёг 26 новообращённых христиан, и визиготская принцесса Гаата тайно переправила кости погибших на территорию империи.33 Сам Ульфила в какой-то момент вынужден был отправиться в добровольное изгнание в провинцию Мёзия (современная Сербия).

Конечно, визиготы-христиане смотрели на Рим, в котором христианство было объявлено главной религией (при императоре Константине Великом, 306-337), как на землю обетованную. Видимо, им казалось, что, слившись – соединившись – с братьями по вере, они смогли бы в корне изменить свою жизнь, расстаться с готскими традициями, делавшими войну главным занятием человека на Земле. Многие из них незаметно просачивались в римские города, образовывали свои районы-кварталы-общины точно так же, как сегодня жители земледельческих стран Азии и Африки вселяются в пригороды Лондона, Парижа, Нью-Йорка, Лос-Анджелеса.

Увы, очень скоро эти переселенцы узнали, что и христианство не могло гарантировать безопасность и мир. Они обнаружили, что внутри империи продолжалась жестокая борьба между христианами-католиками и христианами-арианами – последователями александрийского пресвитера Ария. На Никейском соборе Арий был объявлен еретиком, через два года реабилитирован, потом снова осужден, потом снова оправдан на соборе в Тире и Иерусалиме (335 год). «Арий утверждал, что сын Божий Христос – не истинный Бог, а лишь превосходнейшее творение Бога-Отца»34, то есть отрицал Божественную природу Христа. На беду визиготов, их духовный вождь, Ульфила, выбрал – и всю жизнь поддерживал – арианское вероисповедание, которое никогда не стало доминирующим в Риме. Но, с другой стороны, в Риме так много зависело от того, какой веры придерживался император! Вот в 361 году солдаты провозгласили императором язычника Флавия Клавдия Юлиана – и он чуть не вернул всю страну к поклонению Юпитеру, Марсу, Диане и прочим олимпийцам. А в 364 году на престоле в Константинополе оказался арианин – император Валент. Не означало ли это, что религиозная жизнь империи примет новый курс?

Представляется логичным предположить, что именно одинаковое вероисповедание помогло новому императору найти общий язык с визиготами-арианами. И в 376 году был заключён договор между вождём визиготов Фритигерном и Римской империей. По этому договору всему племени, числом около 300 тысяч человек, было разрешено переправиться – на римских судах – через Дунай и обосноваться во Фракии (северо-запад Болгарии) на правах союзников-колонистов. Видимо, император надеялся таким образом заполучить для своей армии мощный контингент единоверцев, на который он смог бы опираться не только в войнах с внешними врагами, но и во внутренней религиозной борьбе. Первые два года римляне обещали снабжать переселенцев продовольствием, с тем, чтобы потом они научились обеспечивать себя сами, трудясь на отведённой им земле. Казалось бы, всё было продумано, всё предусмотрено, обе стороны хотели одного и того же. План умиротворения дикого враждебного племени просто не мог не прийти к успешному завершению!

Но с первых же недель переселение стремительно стало превращаться в порабощение. Римские военные администраторы запирали визиготов, добровольно сложивших оружие, в огороженные загоны, запрещали выходить наружу, вступать в торговлю с местным населением. При этом на родственные и клановые связи не обращали внимания, члены одной семьи часто оказывались оторваны друг от друга, разбросаны в разные поселения. Обещанное продовольствие свелось к заплесневелой муке, дохлым овцам, червивой конине, собачьей падали. Но и за это переселенцев заставляли платить несусветные деньги. Чиновники наживались, а визиготы с каждым днём теряли силы и надежду. От отчаяния матери торговали своими детьми, мужья уступали жён за кусок хлеба, сами продавались в рабство. После года мучений готская гордость не выдержала: переселенцы восстали. Вооружённые одними дубинами, они рассыпались по провинции, нападали на римские гарнизоны, захватывали склады и арсеналы. И летом 378 года римская армия, прибывшая для подавления восстания, встретилась под Адрианополем с грозным войском визиготов, поджидавших врага в укреплённом кольце из походных фургонов.

Можно, конечно, обвинить во всём жадных римских чиновников и офицеров, разрушивших чудесный план умиротворения. Или искать корни возобновившейся вражды в ненависти римских католиков к визиготам-арианам. Но давайте вообразим – хотя это так нелегко! – что в другой подобной ситуации чиновники будут честны, добры и человеколюбивы, что религиозная рознь утихнет, что жажда мира одолеет тягу «бетинцев» к войне. И что тогда? Мы увидим вчерашнего кочевника мирно идущим за плугом? Разбрасывающим пригоршни семян в свежую борозду? Терпеливо ждущим осеннего сбора урожая?

Высокоумные миротворцы, планирующие и направляющие взаимоотношения народов, обычно имеют очень слабое представление о повседневной жизни людей разных культур. И уж, во всяком случае, выращивание зерна и овощей, уход за курами и овцами, орошение и удобрение почвы не кажется им слишком сложным занятием. Ведь в их странах каждый безграмотный крестьянин легко справляется с этими обязанностями! Неужели кочевнику или охотнику трудно переучиться за пару лет и стать земледельцем?

Миротворец-планировщик, из своего абстрактного высока, не в силах разглядеть невыполнимость предлагаемых им преобразований. Он не понимает, что речь здесь идёт не о переучивании и перемене профессии, а о сломе всей привычной жизни человека. Считая крестьян в своей стране невежественными, он забывает о той «академии сельскохозяйственных наук», в которой каждый из них обучался первые пятнадцать лет своей жизни – у отца, у деда, у соседей. Конечно, и среди визиготов могли найтись единицы, которые осознали бы уже преимущества оседлого существования, проявили бы талант и склонность к земледелию и за приемлемо короткий срок овладели бы тайнами выращивания зерна. Но в глазах остального племени они не были бы смелыми первопроходцами, которым следует подражать. Нет, они выглядели бы предателями, изменившими традициям предков и священным обычаям своего народа. А коренное население смотрело бы на них как на чужаков, отнимающих у местных кусок хлеба. Невозможно представить себе, чтобы такие отдельные смельчаки, отвергнутые соплеменниками, ненавидимые соседями, смогли сделаться самостоятельными фермерами, способными конкурировать с крупными латифундиями и поместьями римских землевладельцев. Реальная альтернатива для них была бы одна: сменить статус гордого воина на статус подневольного – в лучшем случае – батрака, в худшем – раба.

Эта альтернатива должна была предстать перед переселенцами, переправившимися через Дунай в 376 году, во всей своей безжалостной ясности и простоте. Они должны были отчётливо увидеть, что христианский Рим – точно так же, как раньше – Рим языческий, – почитал – ценил – уважал только три вещи: власть, богатство и силу. Было только одно занятие – одно умение – одно искусство, в котором визигот мог сравняться с римлянином: искусство войны. И знаменитое сражение под Адрианополем, 9 августа 378 года, показало, что к этому моменту речь шла уже не о равенстве, а о превосходстве.

Когда вчитываешься в отчёты об этой битве, создаётся впечатление, что обе стороны до последней возможности хотели избежать её. С утра между ставкой императора Валента и вождя готов Фритигерна сновали послы, привозившие всё новые и новые условия возможного примирения. Неужели единоверцы-ариане не смогут мирно выяснить взаимные претензии и договориться друг с другом? Тем временем римская армия должна была в полном вооружении, по жаре, покрыть расстояние в одиннадцать миль – от городских стен до укреплённого лагеря визиготов.

Переговоры ещё продолжались, когда две римские когорты «вступили в бой без приказа, и битва началась... На помощь визиготам вскоре подоспела кавалерия гретунгов и аланов, которые с ходу ударили в правый фланг римлян... Фритигерн вывел свою пехоту из кольца фургонов и атаковал римские легионы в лоб. В это же время его кавалерия обошла противника с тыла. Легионеры не сумели сохранить боевой порядок, всё смешалось, и началась резня. Окружённая со всех сторон римская армия была почти полностью уничтожена. Погиб император и весь высший командный состав. Спаслась едва треть войска, в основном – конница, и то лишь потому, что ночь успела опуститься на поле поздно начавшейся битвы».35

После Адрианопольской битвы начинается сорокалетие скитаний визиготов по территории Римской империи. Пришедший скоро к власти император Феодосий Первый (379-395 гг.) умел ценить воинскую доблесть визиготов. Он возобновил мирный договор с ними, но, в отличие от своего предшественника, соблюдал его честно, исправно платил воинам, снабжал продовольствием, не покушался на внутреннее самоуправление. И визиготы сражались под его началом яростно и самоотверженно. В решительной битве с узурпатором Евгением при речке Фригидус (394 год) визиготы были в авангарде и потеряли почти половину своего корпуса.

Но после смерти Феодосия империя окончательно распалась на две половины – Западную и Восточную. На обоих престолах оказались дети – сыновья Феодосия, Аркадий и Гонорий, однако реальная власть перешла в руки их опекунов – военачальников и прелатов церкви. Капризные, непоследовательные, легко впадающие в панику правители постоянно призывали визиготов для участия в различных военных операциях или для охраны тех или иных провинций, но потом либо «забывали» платить, либо тайком предлагали своим наёмникам самим получить плату с охраняемых городов. Немудрено, что часто визиготы выглядели в глазах местного населения этакими «рэкитирами в государственном масштабе». Варварские племена не смели вторгаться в области, охраняемые визиготами, население пользовалось благами мирной жизни, не видело убийств, пожаров, грабежей и склонно было вообразить, что никакая охрана ему не нужна.

Церковная пропаганда тоже настраивала население против визиготов. В 381 году, на 2-ом Вселенском соборе в Константинополе, католичество было объявлено единственной «правильной» формой христианства. Визиготов-ариан терпели, потому, что они были мощной военной силой в борьбе с всё ещё очень сильным язычеством, сплотившимся вокруг узурпатора Евгения. Но в 392 году языческие культы были запрещены императорским указом, в 394 году армия Евгения потерпела поражение, в том же году отменили последние языческие торжества – Олимпийские игры. Армия визиготов, в глазах духовенства обеих империй, превратилась в опасное войско еретиков-ариан, и оно всячески интриговало против них при дворах обеих империй.

Это отразилось и в историографии, которая целиком перешла под надзор церкви. Труды историков-язычников той поры изымались из обращения, подвергались цензуре, сжигались. Знаменитый историк Гиббон, писавший в 18-ом веке свой капитальный труд «Закат и падение Римской империи», с трудом мог отыскать лишь отрывки из сочинений Кассиодора, Публия Дексиппа, Иордана, Прокопия, Синесия из Кирены, Зосима, Олимпиодора и других. Работа над этими источниками убедила его в том, что военные действия визиготов на территории Римской империи в период 395-418 годов никак нельзя приравнять к вторжениям варваров, сжигавших всё на своём пути. Многократно отмечает он сдержанность, политическую мудрость и терпение короля визиготов Алариха, который в течение нескольких лет вёл переговоры с двором императора Гонория, настаивая на выплате причитавшегося его воинам жалованья в размере 4000 фунтов золота. Только когда переговоры зашли в окончательный тупик, Аларих отдал приказ о штурме Рима.

Падение Рима в августе 410 года ошеломило весь тогдашний мир. «Если падёт Рим – что на свете может устоять?», восклицал Святой Иероним.36 Представить себе, что город-крепость, центр мировой славы и власти, стоявший неколебимо тысячу лет, может быть захвачен неприятелем, со всеми своими храмами, базиликами, форумами, колизеями, триумфальными арками, – как можно в это поверить? И кто же посмел захватить столицу, которая не подпустила к своим стенам ни Пирра, ни Ганнибала, ни кимвров-тевтонов? Какая-то малоизвестная орда, именующая себя визиготами, возглавляемая каким-то Аларихом! Откуда они взялись? Как посмели поднять меч на Вечный Город?

Но не меньшее изумление вызвало сдержанное поведение победителей. Они грабили город всего три дня и потом ушли, нагруженные добычей. Конечно, имели место и убийства, и зверства, но они, в основном, совершались союзниками – гуннами, аланами – и вырвавшейся из-под власти порядка римской чернью. Аларихом был отдан строгий приказ: не трогать мирное население, выставить караулы у церквей, предотвращать поджоги, тушить пожары. Уже через несколько месяцев после катастрофы город начал возвращаться к нормальной жизни – если, конечно, не считать того, что запасы золота и драгоценностей в сундуках и шкатулках римских богачей сильно поубавились.

Оба чуда – падение Рима и гуманное поведение варваров-победителей – требовали объяснения. Современник событий, Блаженный Августин, наблюдавший за военными действиями в Италии из своего Гиппона (северный берег Африки), истолковал происходившее как несомненное вмешательство самого Творца. «Не было примера в истории, – писал он в своей книге «Град Господень», – чтобы кто-то мог спастись от победоносного врага в храмах своих врагов... [Обычно] девиц и юношей тащат в плен, детей вырывают из родительских рук; матерей насилуют победители; дома и храмы загажены и разорены, повсюду пожары и убийства; улицы завалены телами сражающихся, залиты кровью, переполнены стенаниями».37 И если ничего подобного не произошло в захваченном варварами городе, если люди нашли надёжное убежище в христианских храмах, разве можно сомневаться, что сам Господь простёр свою длань и защитил верующих в Него?

О том, что захватчики сами уже были почти полвека верующими христианами, Августин не упоминает. Ведь тогда пришлось бы отвечать на следующий естественный вопрос: почему же Господь даровал победу не правоверным римским католикам, а еретикам – визиготам-арианам?

Аларих умер в том же 410 году. Но его наследники упорно продолжали ту же политику, старались убедить императора и сенат в том, что визиготы стремятся лишь к одному: стать друзьями и защитниками Рима. Всё, что для этого требуется: выделить им какую-то автономную территорию – провинцию – область и платить умеренное жалованье, или позволять собирать налоги с местного населения. Снова они сражаются с врагами Рима, снова их посылают на опасные участки почти не прекращающейся войны с кочевниками – то в Южную Францию, то за Пиренеи. И, наконец, в 418 году, мечта визиготов осуществилась: римское правительство выделило им провинцию Аквитанию – от устья Гаронны до устья Лауры на севере, с городами Бордо, Тулузой и другими (юго-запад Франции). (См. «Пелагий-Британец»)

Конечно, это отнюдь не означало, что между визиготами и Западной Римской империей установится прочный мир. Чехарда правителей на престоле исключала возможность последовательной и дальновидной политики. В один момент мы видим визиготав в роли защитников римских владений от вандалов в Испании, от кочевников в Африке; в другой они снова с угрозой подступают к Римским городам в Галлии, требуя условленную – обещанную – плату. Императорский двор ведёт себя непредсказуемо, порой – предательски: нанимает отряды гуннов и подбивает их нападать на визиготов. И всё же в знаменитой Каталунской битве (451 год, вблизи города Труа, Франция) визиготы сражаются плечо к плечу с римлянами. Это была битва, в которой противники были разделены не верой, не языком, а только одним признаком: земледельцы сражались против кочевников – гуннов, амалов, остготов. Король визиготов Теодерик Первый был убит, но дотоле непобедимый Аттила впервые должен был отступить с поля боя. С Каталунской битвы начинается быстрый закат могущества гуннов.

Если мы будем отсчитывать историю королевства визиготов с 418 года, получится, что оно просуществовало почти три века. Формально независимым оно стало в 475 году, когда Рим пал под ударами вандалов и германцев и Западная Римская империя, заключившая союз с визиготами, перестала существовать. Первоначальной столицей визиготов была Тулуза, но потом королевство расширилось за Пиренеи, и двор королей обосновался в Толедо. Политическая и военная власть находилась в руках визиготского меньшинства (около 250 тысяч человек), но семь миллионов жителей Пиренейского полуострова принимали их господство без видимой враждебности.38 В конце 6-го века визиготы перешли из арианства в католичество, и это удалило последнюю важную стену, отделявшую их от местного населения. В 7-ом веке визиготское королевство переживало значительный экономический и культурный подъём, строились превосходные храмы, Исидор Севильский создавал свою первую «энциклопедию». Но всему этому пришёл конец, когда с юга, из Африки, в королевство хлынула следующая волна кочевников – мусульман-берберов.

Некоторые историки считают визиготов предками сегодняшних испанцев. Процесс их оседания на землю был мучительным, путь – далёким и извилистым, время – два века, если считать с первых нападений на Рим. Но именно визиготы заложили основы национального самосознания испанцев, они были костяком тех христианских королевств, которые выжили в Северной Испании, они начали освободительную войну против захватчиков-мусульман, завершившуюся полным освобождением Пиренейского полуострова в 1492 году. И если сегодня мы встретим на улицах Мадрида, Толедо, Барселоны блондина с голубыми глазами, скорее всего, это будет отблеск визиготских генов, переживших полтора тысячелетия бурной испанской истории.

Многовековое противоборство Рима с варварами даёт материал для двух наблюдений важных для дальнейшего исследования.

Первое: мирное просачивание отдельных представителей диких племён в тело империи начинается задолго до военных вторжений и идёт параллельно с ними. Никто в те времена не проводил демографических обследований, но этот процесс заметен хотя бы в фигурах, поднимавшихся на вершины власти. Уже в 3-ем веке по Р.Х. среди римских императоров мы видим фракийца, мавра, араба. В 4-ом веке военная римская знать пестрит варварскими именами. Военачальник императора Гонория, Стилихон, был вандалом, военачальник Валентиниана Второго, Арбогаст – франком, император Феодосий Первый имел среди своих генералов иберийцев, готов, германцев. Община визиготов обжилась в Адрианополе задолго до битвы под этим городом. (Император Валент, опасаясь предательства с их стороны, приказал изгнать их за пределы городских стен, но добился лишь того, что армия Фритигерна пополнилась обозлёнными изгнанниками.)39

В наши дни процесс просачивания земледельческих народов в индустриальные государства идёт с опасной быстротой. Либеральная иммиграционная политика многих европейских стран ведёт к стремительному изменению их этнического состава. Если эти темпы сохранятся, у земледельцев не будет нужды штурмовать Лондон, Париж, Мадрид, Копенгаген, Амстердам – власть в этих столицах перейдёт к ним путём прямого и честного демократического голосования.

Второе важное наблюдение связано с анализом причин военной агрессии кочевников против осёдлых государств. Размышляя над ними, историки часто выдвигают «теорию домино». Например: готы двинулись на Рим, спасаясь от наступления аланов, а аланы пришли в движение, потому что опасались нашествия гуннов. Спрашивать, кто «толкнул» гуннов, считается бестактным. Наверное, тоже была какая-то угроза – мы просто ещё не выяснили, какая именно.

Теорию «домино» с самого начала трудно было принять тем, кто своими глазами читал Геродота, Ливия, Цезаря, Плутарха, Аммиана Марцеллина. Уж очень непохожи были грозные кельты, кимвры, тевтоны, германцы, готы на испуганных беглецов. Если визиготы видели в аланах и гуннах врагов пострашнее римлян, каким образом могли они при штурме Рима в 410 году включить в свою армию вспомогательные отряды из представителей этих племён? Если остготы «спасались» от гуннов, как они оказались их союзниками в Каталунской битве в 451 году?

Не вяжется с фактами и теория «военная агрессия как способ избавления от перенаселённости». Новейшие раскопки показывают, например, что в период наступления кельтов на Этрурию и Рим (5-4 век до Р.Х.) места их прежнего обитания к северу от Альп практически опустели (число захоронений резко уменьшается).40 Леса, населённые германцами, были настолько просторны, что порой казались вторгшимся римлянам необитаемыми. Гельветы после поражения, нанесённого им Цезарем, вынуждены были вернуться на свою прежнюю территорию, которая иначе оказалась бы пустующей.

Как ни отрадно было бы найти причину атак кочевников среди явлений материального мира, честный исследователь, повздыхав, должен будет оставить эти попытки. Снова и снова мы будем вынуждены отказываться от «научно-рационального» подхода и искать движущий импульс этих извержений военной энергии в загадочной микроклетке явления – в душе воина-кочевника, скачущего со своим копьём – мечом – луком – на неприступную каменную стену – города – крепости – замка, построенную народом-земледельцем. Тем более, что в следующей главе нам предстоит рассмотреть завоевательные походы народов, которых уж точно никто не мог «толкнуть», потому что они жили на окраине обитаемого мира, которым не грозила никакая «перенаселённость», потому что просторы их были бескрайними: арабов, норманов, монголов.

 

Примечания

 

1. Словарь античности (Москва: «Прогресс», 1989), стр. 185.
2. Fustel de Coulanges, Numas Denis. The Ancient City (Garden City, N.Y.: Doubleday, 1956), p. 190.
3. Livy. The Early History of Rome (Baltimor: Penguin Books, 1960), p. 379.
4. Scramuzza, Vincent. The Ancient World (New York: Henry Holt & Co., 1980), p. 410.
5. Livy, op. cit., p. 388.
6. Ibid., p. 394.
7. Ibid., pp. 395-96.
8. Cunliffe, Barry. The Ancient Celts (New York: Oxford Univ. Press, 1997), p. 80.
9. Plutarch. The Lives of the Noble Grecians and Romans (New York: The Modern Library, 1864), p. 168.
10. Duran, Will. Caesar and Christ (New York: Simon & Schuster, 1944), p. 47.
11. Cunliffe, op. cit., p. 77.
12. Ibid., p. 84.
13. Duran, op. cit., p. 235.
14. Словарь античности (Москва: «Прогресс», 1989), стр. 120.
15. Duran, op. cit., p. 244.
16. Словарь античности, ук. соч., стр. 261.
17. Plutarch, op. cit., p. 504.
18. Ibid., p. 507.
19. Ibid., p. 509.
20. Ibid., p. 510.
21. Ibid., p. 865.
22. Caesar, Julius. The Battle for Gaul (Boston: David R. Godine, 1980), p. 136.
23. Ibid., p. 119.
24. Ibid., p. 126.
25. Ibid., p. 125.
26. Plutarch, op. cit., p.870.
27. Ibid., p. 871.
28. Caesar, op. cit., p. 127.
29. Wolfram, Herwig. History of the Goths (Berkeley & London: Univ. of California Press, 1988), p. 44.
30. Ibid., p. 76.
31. Ibid., p. 78.
32. Ibid., p. 40.
33. Ibid., p. 80.
34. Словарь античности, ук. соч., стр. 46.
35. Wolfram, op. cit., p. 127.
36. Ibid., p. 159.
37. Augustin, Saint. The City of God (London: Penguin Books, 1972), p. 37.
38. Encyclopaedia Britannica (1988), v. 28, p. 22.
39. Man, John. Attila the Hun (London: Bantam Books, 2005), p. 29.
40. Cunliffe, op. cit., p. 75.

 

 

(окончание следует)

 


   


    
         
___Реклама___