Wajsberg1
"Заметки" "Старина" Архивы Авторы Темы Гостевая Форумы Киоск Ссылки Начало
©"Заметки по еврейской истории"
Июнь  2007 года

Владимир Вайсберг


Библиотекарь

Трудился, трудился я, совершенствуя и налаживая технику и технологию обогащения руд цветных  и черных металлов на металлургических комбинатах Страны Советов, обеспечивая получение дополнительных сотен тысяч тонн железа, меди, молибдена, вольфрама, золота... (смотри таблицу Менделеева), пока вдруг не обнаружил, что благодарное отечество в лице его  лучших представителей  нашло простой, но эффективный способ, как меня за  труд  мой и старания отблагодарить. Случилось это в начале февраля девяносто первого года. Незаметно как – то, исподволь стали распространяться слухи, что в Ленинграде готовятся еврейские погромы. Я забыл, от кого первого услышал это, но хорошо помню, что сказал мне секретарь парткома любимого «Механобра» товарищ Поляков, когда я случайно встретил его во дворе института.

Я был ведущим научным сотрудником, но евреем - и евреем беспартийным, и в силу этого  Поляков обычно проходил мимо, почти меня не замечая и очень сдержанно   отвечая на мое всегда неизменно вежливое: «Здравствуйте».

А тут он бросился ко мне навстречу и закричал радостным звучным голосом:

«Здравствуйте, Владимир Михайлович! Здравствуйте! Я очень рад Вас видеть. Мне непременно надо с Вами поговорить. Непременно и безотлагательно».

Вопреки моим ожиданиям он не пригласил меня к себе в кабинет, а проследовал с очищенной главной дорожки институтского двора в сторону  заснеженного малого п - образного дворика, образованного зданиями старого лабораторного и старого административного корпусов,  и остановился у  памятника Владимиру Ильичу с протянутой  вдаль рукой и снежной шапкой на голове.

Поляков  внимательно огляделся вокруг, удостоверился в том, что нас никто не подслушивает и начал говорить, но уже тихо и медленно,  четко и задушевно:

«Владимир Михайлович! Мы Вас очень уважаем. Мы высоко ценим в Вас блестящего специалиста, труженика и умницу!»

У меня появилось ощущение, что  присутствую на собственных похоронах.      Я попытался возразить, отшутиться. Но Поляков не дал мне произнести ни единого слова. Напористым шепотом он продолжил:

«Более всего мы ценим Ваши высокие человеческие качества. Товарищи просили меня поговорить с Вами и довести до Вашего сведения некоторые крайне неприятные факты. Мы делаем это для того, чтобы у Вас были  время и возможность принять меры для спасения самого себя и Вашей семьи. Над Вами нависла грозная опасность. Двадцать третьего числа, в День Советской Армии ожидаются еврейские погромы...».

И он стал подробно говорить о том, что, по его словам,  ему  самому известно стало непосредственно от ... Он не сказал от кого, но многозначительно показал пальцем вверх, в небо.

Поляков был атеистом, и мне пришлось предположить, что в роли информатора  секретаря парткома выступал сам Горбачев. Я многозначительно  кивал головой и повторял многократно:

«Благодарю... благодарю... благодарю за доверие...».

Вечером, когда я добрался домой и рассказал обо всем моей покойной жене, светлая ей память, Фридочке, то услышал в ответ, что то же самое ей говорили  коллеги по консерватории. Намечаются еврейские погромы, организовывает их общество «Память», активисты которого разбиты на десятки, каждая из которых  будет организованно убивать и грабить евреев  в ночь на двадцать третье февраля по месту их – евреев жительства. Для этого  в ЖЭКи (жилищно–эксплуатационные конторы) приходили  представители «Памяти»  и составляли специальные списки будущих жертв.

Позвонил знакомой, работавшей бухгалтером в нашем домоуправлении. Та отрицала все это, но при этом добавила, что мол, слышала, что в другие конторы, действительно, приходили. Легче не стало. 

В «Последних известиях» на ленинградском телевидении выступил секретарь обкома – татарин с ученой степенью доктора химических наук. Ученый -  партийный вождь - высказался в том смысле, что действительно есть сведения о предполагаемых попытках некоторых кругов развязать межнациональную рознь. Но коммунисты всегда осуждали и в дальнейшем  будут стоять на страже...

Стало еще тоскливее.

Позвонил друзьям. Информация такая же.

Стало не только тоскливо, но и тревожно. Сразу вспомнились военные времена, когда во дворе нашей хибары в Джамбуле бандиты убили польского еврея, учившего детей в еврейской школе - Хедере. Перестал спать спокойно. Стал ставить рядом со своей постелью тяжелый острый топор. Твердо решил про себя, что просто так, без сопротивления свою жизнь и жизнь моих жены и дочери не отдам. Убью по крайней мере пару бандитов, а там будь, что будет.  Моя комната примыкала к лестничной площадке, что позволяло при желании слышать  передвижения лифта и шум, производимый его дверью. Так я и проводил ночи, просыпаясь при всяком прибытии лифта на наш седьмой этаж и хватаясь каждый раз за рядом стоящий топор. Квартира наша уже несколько лет охранялась милицией. Уходя из дома, мы предварительно набирали по телефону определенный номер и квартиру сдавали.  Затем быстро выходили. При возвращении следовало также набрать    секретный номер.

Теперь мы додумались до того, что стали сдавать квартиру, не покидая ее на ночь.   Я делал все как обычно: звонил по телефону, хлопал выходной дверью, но при этом мы все не выходили, а оставались внутри. По нашему соображению при взломе двери налетчиками, милиция должна была прибыть  к нам в течение нескольких минут.

В консерватории, где работала жена и училась дочь, наступили зимние каникулы. На семейном совете было принято решение о том, что Фрида и Юля на недельку отправятся в Комарово, в дом отдыха Всероссийского театрального общества, членом которого много лет была моя жена. Я остался в доме один.

А меж тем по городу поползли слухи, что погромов будет два и первый из них назначен уже на шестнадцатое февраля. Радости и бодрости слухи эти не добавляли.

Наступил вечер пятнадцатого февраля. Ленинградские евреи забаррикадировались   в своих квартирах.  Я тоже  заперся изнутри на все замки двух дверей своей сталинской квартиры и сдал сам себя  милицейской охране. Вечер проходил печально и тревожно. Читал, смотрел телевизор, но думал об одном.

Внезапно раздался телефонный звонок. Решив, что звонит жена, быстро схватил трубку.

«Слушаю Вас».

Но незнакомый мягкий  женский голос ответил мне:

«Здравствуйте! Меня зовут Инга Петровна Микита. Я хотела бы поговорить с Фридой Михайловной».

«Здравствуйте! Меня зовут Владимир Михайлович, я – муж Фриды Михайловны. К сожалению, позвать ее к телефону  не могу. Она и дочь Юля уехали в Москву».

Я  не стал упоминать Комарово и ВТО.

«Жаль, очень жаль, хотя и хорошо тоже. Но позвольте, я поговорю немного с Вами».

«Слушаю Вас внимательно, Инга Петровна»,

«Я работаю в библиотеке  Консерватории, и мы очень часто встречаемся и беседуем с Вашей женой, да и дочь Ваша часто пользуется моими услугами».

«Я знаю, Инга Петровна. Фрида и Юля говорили мне о Вас много хорошего».

«Спасибо! Но дело сейчас не во мне и не в моих качествах. Дело в том,  что  этой ночью в Ленинграде будут еврейские погромы. Вот, я и хотела позвать Вас всех к нам. В нашем подъезде  нет ни одного еврея, и погромщики к нам не пойдут. А если пойдут, то у нас в квартире несколько мужчин и они готовы вместе с Вами дать отпор погромщикам. Если женщины уехали, приезжайте Вы – один. Закажите такси, остановитесь за квартал от нашего дома и дойдите пешком оставшуюся часть пути...»

Она медленно продиктовала мне адрес и продолжила:

«Приезжайте, не стоит рисковать. А там все образуется, и Вы вернетесь домой».

Я горячо поблагодарил Ингу Петровну, но отказался, сказав, что не могу подвергать смертельной опасности их семью.

«Очень жаль. Смотрите, если Вы передумаете, то наше приглашение остается в силе в любой час. Приезжайте. До свидания!».

«До свидания, Инга Петровна! Спасибо Вам и всего Вам и Вашей семье доброго!»

Я положил трубку и явно почувствовал, что внутри меня помимо тревожных и скорбных мелодий зазвучали светлые и обнадеживающие ноты.

«Все обойдется. Все будет хорошо, коль есть такие люди. Это знак, это добрый знак и доброе предзнаменование»  - пели скрипки  в измученной и испуганной душе еврея. 

Лег спать и заснул спокойно и умиротворенно.

Среди ночи  раздался шум. Проснулся. Кто-то  открывал уже вторую, внутреннюю дверь нашего жилья.  Схватил топор и устремился  в трусах ко входу в квартиру. Но дверь  распахнулась, и в живот мне  уперся ствол автомата, который держал в руках молодой  человек в милицейской форме.  Еще  двое его коллег, тоже с автоматами наперевес, стояли за ним, сзади.

«Стоять! Руки вверх! Лицом к стенке!»

Бросил топор, поднял руки  и прижался к  стене.

Меня –  сонного, толстого мужчину  в трусах и в майке  тщательно обыскали и лишь потом разрешили обернуться.

«Кто такой?»

«Я здесь живу. Это моя квартира».

«Где паспорт?»

« Сейчас  покажу».

«Стоять! Где паспорт? Мы сами достанем».

Находят мой паспорт, тщательно его изучают, сверяя многократно фотографию с оригиналом. Затем говорят:

«Извините. Кто-то пытался открыть Вашу наружную дверь, и к нам поступил сигнал тревоги. Не обижайтесь».

«Да что Вы? Я безмерно Вам благодарен! Спасибо большое! Спасибо! Может быть, я соображу кофейку и немного коньячка».

«Хорошо бы, но нельзя – служба. Будьте здоровы товарищ Вайсберг».

«А может быть с собой  бутылочку? Я мигом».

Молчат  и смотрят друг на друга. Я бегу в гостиную и достаю из буфета  две бутылки армянского пятизвездочного коньяка  и бутылку  шотландского виски – все мои запасы спиртного.

«Спасибо! После смены непременно выпьем за Ваше здоровье. Мы сейчас проверим исправность датчиков, а потом, когда мы уйдем, сдайте квартиру еще раз под охрану. Мало ли чего».

Мои добрые ангелы – хранители ушли, а я залез  в теплую еще, как ни странно, постель. Сон не шел. Заснул лишь под утро.

Погромов не было  ни в эту ночь, ни двадцать третьего февраля.

Страх перед погромами  жил  в наших душах до марта девяносто третьего, когда мы эмигрировали в Германию...

Благодарность  благородным русским людям, не побоявшимся встать на нашу защиту в смутное время, живет в нас и не уменьшается с годами. 


   


    
         
___Реклама___