Стихи из новой книги*)
Из цикла «Осень»
***
Сновидений
слепая отрава –
Пить
нельзя, а попробуй не пить …
И
на что мне смертельное право
Эту
дверь в никуда отворить?
Там
за нею прозрачно и ясно,
А
проснёшься в холодном поту,
Будто
ты заступил за черту
Сдуру,
спьяну, а в общем - напрасно.
И
теперь ни забыть, ни забыться.
Бесконечная
ночь впереди.
И
души удивлённая птица
Бьётся
в тесном пространстве груди
Вьётся
нить – в ней истоки, итоги.
Льнёт
к бессонной основе уток.
Осень.
Утро. На мокрой дороге
Окровавленных
перьев комок.
***
И
собственной руки не вымолить у мрака.
Хоть
режь её ножом – такая темнота.
Ни
шороха. Ни зги. Ни шепота. Ни знака.
Таращится
в упор глухая слепота.
Я
до утра кружил в полметре от дороги,
Сбивая
ноги в кровь. Шла горлом немота.
Я
думал – если есть на самом деле боги,
То и они теперь не видят ни черта.
И
жизнь была, как смерть. И петухи молчали.
И
все концы сошлись в одном начале.
И
взламывала грудь дурная духота.
И
тут бы всё … Но добрая примета –
Сквозь
матовость предутреннего света
Дорога
в красках палого листа.
***
Осенняя
томительная боль –
За
миг свободы летней неустойка.
Так
пахнет из бутыли гоноболь –
Минувшего
на будущем настойка.
Так
набухает кровью плоть рябин,
Так
яблоко парит, а птица камнем
Летит
в туман – дыханье тех долин,
В
которые и мы когда-то канем.
Так
меч судьбы на тонком волоске
Осенних
паутин росой сверкает,
Пока
в нагом младенческом виске
Незащищёно
нежность прорастает.
Е.С. Ласкиной
1
А
может быть, довольно и того,
Что
нам дано, и незачем ночами
Упругий
воздух пробовать плечами,
С
убожеством равняя божество.
А
может быть, и меру знать пора?
В
конце концов, ведь были же примеры
Того,
как перейдя границы меры,
Вводила
в грех невинная игра.
А
может быть … Всё, впрочем, может быть.
В
конце концов, сверчку шестка довольно.
И
если не поём, когда нам больно,
Зачем
и жить и чем, скажите, жить?
2
В
конце концов, мы виноваты сами
В
том, что едва сводя концы с концами,
В
раздумье трем ушибленные лбы,
Считая
боль велением судьбы.
В
конце концов, ведь можно и иначе –
Жить,
не тоскуя, не грустя, не плача,
Не
омрачать печалями чело,
Не
забывать простое ремесло
Прозрачного,
свободного дыханья,
Паренья,
пенья, щебета, порханья …
В
конце концов, пока твердим азы –
Что
можно, что нельзя – гроза проходит,
И
над землёю, как дитя грозы,
Светло
и чисто радуга восходит.
Таврида
заката
солнечный желток
неслышно
катится на запад
солоновато-пряный
запах
и
остывающий песок
и
нежно холодит висок
и
море сонно тяжелеет
от
маяка наискосок
вдруг
парус белый заалеет
на
миг и скроется из вида
сомкнутся
запад и восток
и
горизонта поясок
вот-вот
скользнёт к ногам Тавриды
Все
хлопочет, лопочет, лепечет ... Его
Я
спрошу, что найти он так хочет?
Сквозь
меня поглядит: «А себя самого».
И
лепечет, лопочет, хлопочет.
***
Фриде
Кацас
такой
неблизкий путь
такой
короткий путь
благословенен
будь
благословенна
будь
такой
печальный путь
такой
прекрасный путь
благословенен
будь
благословенна
будь
покуда
длится путь
в
нём соль и свет и суть
благословенен
будь
благословенна будь
***
Александру Гофельду
Снег
ли, туман ли, пух тополиный
Вьётся,
порхает, кружится, стелется?
Божье
явление – явка с повинной
И
обещание: всё перемелется.
Господи,
Боже мой, где ж твоя мельница,
Где
же твой жернов для боли старинной?
Всё
перемелется, всё перемелется –
Вместо
ответа крик журавлиный.
Сон
наяву. Шепоток полуночный.
Вот
и не верим, а всё-таки верится:
В
нашем домишке под крышей непрочной
Всё
образуется, всё переменится.
Что
же, мой друг, убиваться и мучиться?
Это
душа себя выплеснуть тянется.
Всё
перемелется. Что-то получится?
Всё
перемелется. Что-то останется?
***
Я, пасынок державы дикой
С
разбитой мордой …
Иосиф
Бродский
Всего-то
– пригоршню холодной
Воды
ручейной,
Сводящей
зубы и свободной,
Как
я, ничейной,
И
на поляне бабьим летом,
Надвинув
кепку
И
согреваясь тихим светом,
Уснуть
некрепко,
Под
шорох крыл утиной стаи
Врастая
в землю,
Люблю
которую и знаю,
Прильнул
и внемлю.
Всего-то
– нежность гоноболи,
Грибного
духа,
И
паутинка давней боли
Окружность
слуха
Щекочет
глупой повиликой,
Взрезает
хордой.
Я, пасынок державы дикой
С разбитой мордой,
Всего-то
и хочу, что мига
Прикосновенья,
Когда
открыта Божья книга
На
откровенье,
Где
мир ещё страницей белой,
Канвой
суровой,
Где
нет ещё удела дела,
А
только Слово.
И,
сказочник эпохи, пьяной
От
многой крови,
Делю
покой с лесной поляной,
Кепарь
на брови.
Ленинград
Лохматое
небо.
Промозглая
осень.
Точёная
графика зимних решеток.
Твой
норов то бешен, то нежен, то кроток.
И
трогают душу то чистая просинь,
То
прозелень сквера.
Но
это так редко.
Трамвайчик
речной – по угрюмым каналам.
Мой
город – моя золочёная клетка.
Свободен
я в ней, только дело за малым…
Всё
так приблизительно, призрачно, зыбко,
Как
полночь на улице Зодчего Росси
В
июне, когда одинокая скрипка
Мучительно
бьётся в гранитном вопросе.
Вперёд
до Гостиного.
Невским
пустынным,
Где эхо шагов будто спутник секретный,
До
неба тяжёлого над равелином
И
висельных рам в тишине предрассветной.
Венеция
Севера.
Кровь
под гранитом.
Мосты
разводные.
Ажурные
своды.
Молчащие
сфинксы.
Змея
под копытом.
Дыханье
оправленной в камень свободы.
И
ангел бессонный – бессменнная ВОХРа –
С
течения времени глаз не спускает.
Рассвету
откликнулась грязная охра.
Пора
переклички.
Меня
выкликают …
***
И
лишь до рокового рубежа дойдя,
Где
время не находит сил продлиться,
Где
жизнь застыла в чаяньи дождя,
Но
даже капле с неба не пролиться,
Где
чудеса возможны лишь во сне,
Где
птица, опираясь на крыла,
Недвижима,
как статуя полета,
Где
даже скрип Харонова весла
Не
высечет из страха каплю пота –
Лишь
стоя там, пронзительно поймёте
Вы
истину, затёртую до дыр,
О
том, где даром предлагают сыр…
Но
створка мышеловки уж в полете.
***
"Я нашел
больную птицу, но боюсь ее лечить"
Иван Жданов
И
тянется к тебе, и в руки не даётся,
И
волочит крыло, и рвётся улететь,
И
замирает, и о воздух бьётся,
И
горлом кровь, и пробует запеть.
В
тебе тоскливой болью отзовётся
Неслышный
крик растерянной души.
Но
прикуси губу – пусть слово не сорвётся.
Но
руку протяни и не дыши.
Лишь
руку протяни. Не слушай птицелова
И
не плети тенёт из света и теней.
Лишь
руку протяни. Не говори ни слова.
Лишь
отвори ладонь, протянутую к ней.
***
И
эта беда обошла стороной,
И
та стороной обошла.
А
эта беда поселилась со мной
И
косится зло из угла.
Ещё
не привыкла и щерится зло.
Привыкнет
– с ладони поест.
Беда,
не беда, а, считай, повезло,
Что
рядом с тобой кто-то есть.
Беда
– не беда. Ей тоскливо одной –
Одной
ни житьё, ни бытьё.
Она
потому поселилась со мной,
Что
я понимаю её.
Одна
сигарета у нас на двоих.
И
свечка одна до утра.
И
наш разговор так задумчив и тих,
Как будто мы брат и сестра.
***
Опершись
рукою о колено,
Тихо
что-то вспоминает мать.
Память
узловатая, как вены,
Помнит,
да не хочет рассказать.
Старость
– прожитого вереницей.
Войны,
голод, лица, голоса …
А
во сне кричит подбитой птицей,
Падая к ушедшим в небеса.
***
Жизни
мерная рутина.
Тихо
теплится свеча.
Блики
теплые камина.
Дышат
тени у плеча.
Рюмка
водки. Ломтик сыра.
Жизни
временный кредит.
Посреди
войны и мира
Дом
над пропастью стоит.
Чайковского 43
Моисею Кагану
Приехать
в Питер. Пить его
слоистую
слепую сырость,
в
которой сплавлены родство
и
стиснувшая зубы сирость,
и
тучи поперек и вдоль,
и
встречи сладостная боль.
По
старым улицам пешком,
смакуя
шаг и неба серость,
придти
во дворик, что знаком,
как
скромного застолья щедрость
без
ресторанного вранья,
простая,
теплая, своя.
Глаза
щекочет окон свет.
Заплакал
бы – да плакать нечем.
За
столько лет иных уж нет,
А
те, кто есть ещё, далече.
За
тридевять земель идти.
И
не успеть. И не найти.
***
Все
напасти не напасти,
Если
к времени припасть и
Пить
до ломоты в виске,
Пить,
как поутру молиться,
Пить,
покуда время длится
И
висит на волоске.
Если
ищем, то обрящем,
Но
не завтра – в настоящем,
Наяву,
а не в бреду,
Чтоб
душа, свечой мерцая
Посреди
земного рая,
Освещала
жизнь в аду.
*) Каган Виктор. Молитвы безбожника. Изд. Поверенный, 2006
От редакции. Книгу Виктора Кагана можно
заказать у автора.
***
Как купить ручки под нанесение логотипа? Срочная печать на ручках
