Levin1
"Заметки" "Старина" Архивы Авторы Темы Отзывы Форумы Ссылки Начало
©Альманах "Еврейская Старина"
Апрель 2006

Эрнст Левин


И посох ваш в руке вашей

Документальный мемуар 2002 года

(К тридцатилетию исхода из СССР)

 

(продолжение. Начало в № 3(39))

 


   

Глава 5

И заупрямилось сердце Фараона...

(Исход 9:35)

В воскресенье 1 августа 1971 года, через полтора месяца после подачи документов, в нашем почтовом ящике была обнаружена волнующая открытка:

Прошу Вас 2 августа 1971 г. зайти в Управление ВД к сотруднику

Гуриновичу к 16 ч. для беседы по вопросу выезда.

За начальника паспортного  отдела УВД Мингорисполкома (подпись)

30.7.71г.,  гор. Минск

Принял нас сам начальник паспортного отдела, важный и невозмутимый полковник П.М.Котунов. Гуринович молчаливо присутствовал.

Вам отказано, сходу заявил Котунов. Причины? Ну, какие причины... Ведь мы вообще выпускаем только в исключительных случаях: если очень близкое родство. Мать к сыну... А у вашей жены что? Там тётя, а родители здесь остаются.

Родители тоже уедут, – отвечает Ася. И сестра с мужем подали уже на выезд. Так что у меня здесь никого не остается.

И в Соглашении о воссоединении семей, добавляю я, не сказано о степени родства. Не ограничивается: близкое или дальнее...

У нас с Израилем нет дипломатических отношений.

Ну, что ж. У нас Голландское посольство представляет Израиль. Приезжают делегации оттуда. Вот недавно пчеловоды приезжали.

Там идёт война. У нас общие интересы с арабами. Нужно подождать до лучших времён.

Там репатриантов в армию не берут. Вообще я стар для армии. А главное: вы ведь выпустили в марте десять семей! И молодых в том числе. А в Риге сотнями выпускают! Или у нас в разных республиках разные законы?

А вы знаете, что кроме законов есть служебные инструкции?

А вы знаете, что они не могут противоречить законам? Иначе их следует отменить. Дайте нам письменный отказ, чтобы мы могли его обжаловать.

Можете жаловаться. Письменных ответов мы не даём.

Из ОВИРа я поднялся этажом выше и аккуратно переписал в свой блокнот табличку на дверях следующей инстанции:

Генерал Пискарёв Виктор Алексеевич

Нач.Управления внутренних дел Мингорисполкома

Приёмный день вторник с 10:00 до 13:00

Вторник это же как раз завтра! Нужно сказать, отказ не поверг меня в уныние, а наоборот, пробудил жажду деятельности. Это, говорят, кто родился под знаком Скорпиона, у всех так... Но на завтра меня вызывают в обком КПБ (непонятно, почему именно в обком!) в связи с письмом, которое я месяц назад отправил партийным вождям Брежневу и Машерову. Надо идти, генерала отложим.


После первого отказа (август 1971)

 

        3 августа. Пошел в обком. Там некто Новицкий Валентин Сергеич из отдела строительства, в полном восторге от своего красноречия, принялся излагать мне основы трудового законодательства: дескать, мои начальники имеют полное право совершенствовать структуру управления, ликвидировать лишние участки и переводить людей на другие должности... Пришлось его прервать: "Вы моего письма товарищам Брежневу и Машерову, видимо, не читали, сказал я. Я и сам знаю, как совершенствовать структуру. Речь же не об этом! Они ведь прямо мне сказали, что понижают меня в должности за моё желание выехать в Израиль! Поэтому же я и пишу не в ваш отдел строительства, а Машерову! Не по юридическому вопросу, а по идеологическому! Нельзя наказывать, если человек не нарушил закон! Это произвол, это нарушение Советской Демократии! Это искривление Партийной Политики! Это ущерб Международному Престижу СССР! Вы что, не понимаете!!?"

После этого я нажаловался по внутреннему телефону его начальству и пошёл в приёмную ЦК КПБ. Написал там второе письмо (о том, что не удовлетворен этой беседой и настаиваю на встрече с Первым секретарём) и опустил его в ящик для писем. Заодно списал себе фамилии и телефоны других секретарей и зав. отделами ЦК. Беседой я был доволен. Конечно, никогда в жизни Машеров меня не примет, но всем "заинтересованным лицам" из МВД, КГБ и КПБ наверняка станет известно: "Ну и заядлый этот Левин! И пишет гладко, собака! И порядка не нарушает, и вроде не боится"...

Если и не отпустят ко всем чертям, чтоб других не баламутил, то, может быть, хотя бы перестанут поручать беседы со мной дуракам. Уже хорошо.

Из ЦК КПБ я направился в приёмную МВД (ул.Урицкого 7) и там тоже провёл рекогносцировку, добавив в свой список ещё полдюжины полковников и генералов. Главная табличка гласила:

Генерал КЛИМОВСКОЙ А.А., Министр внутренних дел БССР

среда 10 15

Генерал ТИМОШЕНКО И.О., Первый зам. Министра

четверг 10 15

Генерал ЖУК П.С., зам. Министра по администр. вопросам

вторник 10 15

Тут же в приёмной я написал короткое письмо министру и бросил его в почтовый ящик: наше решение уехать непреклонно; отказ ОВИРа необоснованный и незаконный; прошу личного приёма и пересмотра решения или письменного отказа с разъяснением мотивов и ссылками на соответствующие статьи советского законодательства.

Итак, первый трудовой день отказника закончен. Можно идти домой: переживать неудачу и обсуждать планы дальнейших действий.

Дома мы постановили:

1. Отвергнуть вариант ожидания лучших времён и подачи через год! Настаивать на разрешении с первой подачи.

2. Всю борьбу и весь риск я беру на себя. Ася-кормилица должна сидеть тихо и не отлучаться с работы. Работать хорошо чтобы не только не уволили, но даже и посочувствовали: "вот, дескать, уехать не вышло, получили отказ; надо смириться и жить, как раньше жили, у них ведь сын десятилетний"...

3. Ни дня без строчки! И немедленно купить пишущую машинку!

4. Собрать новых отказников и начать коллективные действия.

На работе затишье. Видимо, сверху ещё не поступало указаний, как меня давить. На всякий случай они решили, наверно, в командировки пока не посылать, держать при себе, на минских объектах. А мне того и надо! Загнали бы, не дай Бог, в глушь там тебе ни МВД, ни ЦК, ни еврейских сборищ... А в Минске всё под боком, и мой новый непосредственный шеф, начальник участка Юра Эпштейн втайне мне сочувствует и легко отпускает в рабочее время "по общественным делам". Нашлись и другие сочувствующие: в коридорах я веду с ними тихие задушевные беседы на еврейские темы.

Адресаты мои тем временем "реагируют". Ещё до отказа, 28 июля наше министерство монтажных и специальных строительных работ (ему же подчиняется асин НИИ), отозвалось на копию письма Брежневу и Машерову. И.о. министра Твердов отбрехался коротко: "Считаем действия руководства "Электроналадки" правильными".

Из ЦК КПБ пришла открытка от 6 августа: "Ваше заявление направлено на рассмотрение в минский горком партии". Ага! Это после моей жалобы на того обкомовского придурка.

Ну, а в Москве мою патетическую демагогию никакому Брежневу, конечно, не вручали, а отправили обратно в МВД БССР (как обычно: посылают тому, на кого жалуешься)...

Вскоре оттуда пришло приглашение на 16 августа, подписанное подполковником Кострицким.

Что ж, министру Климовскому я тоже успел написать после отказа, требовал пересмотра. Может, он уже и пересмотрел?

Кострицкий оказался сухим и жёлчным пожилым службистом нездорового вида: желудок, печень? Говорить с ним было неприятно, но почти и не пришлось. Он лишь провёл меня к своему шефу, начальнику Управления административных органов МВД полковнику Григорьеву, а потом сидел молча. Так у них, видно, положено: принимать вдвоём.

Григорьев этот – возможно, по контрасту – мне понравился: барственная дородность, тихая неторопливая речь; не слышно ни украинского, ни белорусского акцента. Он выглядит доброжелательным собеседником, искренне сожалеющим, что ему иногда приходится сообщать неприятные новости:

Пока вам отказано, Эрнст Маркович, вздохнул Григорьев, и я даже не почувствовал к нему враждебности. Министр с нами говорил. Пока он тоже ничего сделать не может... К сожалению, не мы одни это решаем. Он помолчал. Так что подавайте снова через год.

Я тоже помолчал.

А нельзя ли попросить у вас отказ в письменном виде?

Нет, письменных ответов мы не даём.

Но все же, какие мотивы, Анатолий Иванович?

Он подумал и ответил без особой уверенности:

– Здесь у вас остаются более близкие родственники.

– Родители жены? Но они не остаются: они оба только что вышли на пенсию и тоже подают на выезд.

– У вас, кажется, брат в Ленинграде? Ну вот... Потом и он захочет уехать, и пойдёт такая цепочка... Так это всегда бывает...

– Нет, брат никогда не поедет. У нас с ним по этому вопросу разные убеждения... Он большой советский патриот.

Помолчали.

– Да-а... Вы получили здесь высшее образование. Это, знаете, большие затраты государственных средств...

– Экономисты подсчитали, что инженер окупает эти затраты за три года, а я уже 14 лет работаю. Так что я давно с государством полностью рассчитался. Наоборот, оно мне должно вернуть заработанную часть пенсии. И госзаймы: облигации выкупить...

– Да-а... (опять пауза) – Но вот Израиль ведёт агрессивную политику. Реакционную. Вы приедете туда и тоже будете её поддерживать... А арабы – наши друзья...

– Ну, какой же я политик, Анатолий Иваныч! Я инженер. Я – это народ, а не правящие круги. Меня и в армию там уже не возьмут – по возрасту стар...

В общем, поговорили. Таким образом, 16 августа 1971 года, ровно через две недели после отказа в ОВИРе, я получил отказ №2, такой же нелепый, но уже из более высокой инстанции.

Что ж... Следующая инстанция – лично генерал Климовской!

17 августа. Позвонил секретарю министра, попросил записать назавтра на приём. Он записал все мои данные и обещал доложить. Велел позвонить ему завтра в 10:00.

18 августа. В 10:00 и в 11:00 ответили: не известно, будет ли сегодня приём. В 12:00 сообщили: да, приём был. Министр принял двоих или троих, но мне отказал, так как мне уже всё сказано полковником Григорьевым.

Пишу генералу очередное письмо:

... К сожалению, в ответ на просьбу мотивировать Ваше решение тов. Григорьев А.И. привел аргументы, не выдерживающие никакой критики и не способные убедить здравомыслящего человека в том, что ему отказано в соответствии с существующим законодательством.

Я считаю этот факт досадным недоразумением, ибо ни в какой мере не могу предположить, что решение Министра БССР может быть необоснованным или, тем более, расходиться с законами. Именно поэтому я и пытался попасть к Вам на приём, в чём мне было отказано.

Ещё раз убедительно прошу Вас принять меня лично и разъяснить, чем продиктовано решение запретить моей семье выезд в Израиль, в отличие от нескольких десятков минских евреев, уехавших туда в 1971 году...

Всю следующую неделю я упорно звонил в МВД, но полковники столь же упорно уклонялись от разговора. Тем временем пришла почтовая открытка:

Тов. Левин Э.М.! Вы приглашаетесь в горком КПБ на беседу по интересующему
Вас вопросу. Прошу прибыть к 9.30. 26-го августа в ГК КПБ, комн. 207, тел. 220604

23.08.71.                                                                                        (подпись) И.Тернов

Причём вся открытка аккуратно написана и подписана самим Терновым, а не бездушными чиновничьими каракулями. Приятно.

Первое впечатление не обмануло: Игорь Иванович Тернов оказался работником отдела пропаганды (и, кажется, далеко не последним лицом в этом отделе) – молодой, образованный, на вид совсем как демократ-"шестидесятник" нашего круга. Мы разговаривали свободно и откровенно, как на наших диссидентских кухнях: об иврите, о еврейской культуре, о свободе выезда, которую скоро должны дать всем; о глупости моего начальства...

Он обещал даже "разведать по своим каналам", чего они меня не выпускают. В общем, как я записал в дневнике, пародируя язык агентства ТАСС: "Беседа проходила в духе откровенности и взаимопонимания. Был затронут ряд вопросов, представляющих обоюдный интерес".

Следующий "шедевр эпистолярного жанра", от 29.08.71., ушел за пределы республики, в Москву: Генеральному Прокурору СССР Роману Руденко и Министру ВД СССР Николаю Щёлокову.

Продемонстрировав главным знатокам советских законов свою эрудицию по части гуманности последних, я призвал их помочь воссоединению моей семьи со своим народом, поскольку и мораль, и право на нашей стороне, и поэтому препятствовать нам "не менее жестоко и бессмысленно, чем содержать невиновного в заключении". Копию этого письма я, разумеется, корректно направил генералу Климовскому с "сопроводиловкой": мол, извините, если что не так; приходится мне на Вас жаловаться, но я не теряю надежды, что Вы всё-таки и сами, без высшего начальства, ещё раз пересмотрите и удовлетворите моё ходатайство.

Пришёл сентябрь, а с ним и очередные отклики на мои письма (посылаемые, конечно, только заказной почтой и с уведомлением о вручении адресату). Отклики эти были стандартными:

Ваше заявление направлено для рассмотрения

в          МВД БССР

с просьбой уведомить Вас о результатах.

Таким образом, круг замкнулся. Но он одновременно расширился: всё большему числу разных ответственных чиновников моя скромная персона хоть чуточку портит безмятежную жизнь. Это и нужно! Жизнь им порчу, а придраться не к чему: криминала в моих действиях нет. И КГБ пока что на сцене не появляется, так что можно провокаций особенно не опасаться.

Однако очень скоро я почувствовал, что терпению властей приходит конец...

В понедельник 6 сентября я должен был кончать наладку на минском заводе "Вторчермет". Фактически я ещё в пятницу всю работу закончил и сказал главному энергетику, что в понедельник приду попозже. А своему начальнику участка я позвонил: всё сделано, в понедельник с утра мне нужно в горком партии, потом в МВД, а потом уж я пойду на завод оформлять бумаги. Юра сказал: "ОК!"

Утром в понедельник я посетил Тернова, который, как и в прошлый раз, разговаривал доброжелательно и старался меня ободрить. Но он сказал, что "разведать по своим каналам" ему почти ничего не удалось, и с некоторым недоумением процитировал начальника УВД генерала Пискарёва: "В данный момент разрешать выезд считаем нецелесообразным".

Затем я поехал в ОВИР, где, готовясь к дальнейшим мероприятиям, расспросил майора Гуриновича, какие анкеты, бланки и документы нужны для отказа от советского гражданства.

Гуринович, казалось, был даже польщён моим визитом (после первого отказа я у него не был, ходил к высоким начальникам и как бы сам стал рангом повыше). Он мне всё продиктовал:

·        заявление о мотивах на имя Пред.През. Верх.Сов.СССР 3 экз.

·        анкета-заявление 3 экз.; автобиография 2 экз.;

·        справка из домоуправления;

·        справка о месте работы, должности и стаже;

·        квитанция Госбанка об уплате 500 рублей пошлины;

·        характеристика с работы (в связи с выходом из гражданствава) 3 экз.;

·        фотографии 3х4 6 штук;

·        согласие родственников (родители, братья, сёстры).

Но, предупредил Гуринович, получить эти анкеты будет очень не просто. Ещё он похвастался, что моё письмо на имя Климовского передали им (Пискареву?), и они меня скоро вызовут.

Потом я был в приёмной МВД, опять пытался записаться на приём к министру, а оттуда часов в 11 забежал домой (всего-то 200 метров идти) и узнал, что звонили с работы, искали меня. В 11:30 я уже был на заводе.

Позже я узнал: кто-то из МВД (неужели Гуринович? вот ведь сволочь!) позвонил моему начальству, что я в рабочее время шляюсь, где не положено. Те немедленно снарядили комиссию из парторга Юры Зильберглейта и начальника другого участка Квача, и она "НА РАБОЧЕМ МЕСТЕ МЕНЯ НЕ НАШЛА"! И хотя это обычное явление для наладчиков с ненормированным рабочим днём и всей спецификой нашей работы, и несмотря на подтверждение моего начальника Ю.Эпштейна, что он мне разрешил отлучиться по вызову из горкома, мне приказом объявили выговор с предупреждением за "грубое нарушение трудовой дисциплины"! Это был первый такой выговор за всю историю нашего управления, и я был первым из 400 сотрудников, который этой чести удостоился! Но стыдно мне было за них, трусливых моих сослуживцев, потерявших лицо.

Омерзительней всех вёл себя расхрабрившийся трусишка Зильберглейт. Картаво матюгаясь, он вопил: "Вошь, гнида! Ходишь тут, воняешь!.. Мне видней, когда надо заниматься общественными делами, потому что я стою на своей земле!"

Я записал это "выступление" и кротко попросил его подписаться под своими словами, что вызвало новую истерику. Мне было смешно, но я с полной серьезностью и при свидетелях набрал номер Тернова ("Горком партии? Отдел пропаганды?") и пожаловался на этого идиота.

Сочувствующие, которых на работе было не так уж мало, рассказали ещё кое-что о создаваемом для меня "спецрежиме". Нач. управления Пожиток приказал Ю. Эпштейну никуда меня в рабочее время не пускать, а парторг треста, в свою очередь, дал указание Пожитку: "Собрать на него материал и уволить!"

Обсудив дома положение, мы решили: сколько можно буду держаться и сколько нужно ходить по инстанциям; так уж скоро они уволить не смогут. Есть ещё в резерве "наш" прокурор Дедков, который обещал, если что, вмешаться... Но если работа станет мешать борьбе за выезд (например, додумаются загонять меня в длительные командировки) или если начнут страдать из-за меня хорошие люди (тот же Юра Эпштейн, который молчит и прикрывает меня, но ходит грустный) придётся работу бросить. Всё равно суки из партбюро не оставят в покое. Если я начну притворяться, что смирился с отказом, они будут меня всячески унижать, требуя "раскаяния и искупления вины", и воевать с органами станет невозможно. А воевать надо: назад пути нет!

Как-нибудь проживём на асину зарплату. И родители её, учителя на пенсии, готовы помочь. Да и на Западе нас уже знают! Помогут посылками, сертификатными рублями. Не пропадём!

Самое же главное развернуть коллективные действия!

Глава 6

И двинулось всё общество
сынов израилевых...

(Исход.17:1)

Первое наше мероприятие состоялось 14 сентября 1971 года.

        Офицеры МВД, следуя на свои рабочие места, вдруг столбенели в небольшом вестибюле, который вёл к широким внутренним застеклённым дверям: вестибюль этот был с самого утра полон народу. Его стены и солидные дубовые двери двух приёмных слева и справа подпирали спинами более двух десятков евреев, в большинстве молодых, до 30 лет: пожилые члены семей остались дома. Мы принесли с собой коллективное письмо Министру внутренних дел БССР А.А.Климовскому и настаивали, чтобы он принял нас всех вместе. Своё наглое требование мы повторяли спокойным и вежливым тоном всем "парламентёрам", которые спускались в вестибюль и убеждали нас разойтись.

Приходили насмешливые капитаны и майоры, пожимали плечами и объясняли, что коллективных приёмов не бывает, что мы зря теряем время. "Ничего, отвечали мы, мы подождём".

На обеденный перерыв мы не уходили. Чиновники, пробегая мимо, косились на нас с весёлым любопытством. Мы молчаливо стояли вдоль стен, не мешая движению, скромно потупившись. Выбрать от себя представителя для переговоров отказывались.

После обеда к нам спустился уже знакомый мне полковник Григорьев в сопровождении подполковника Кострицкого. Он сказал, что министр сегодня отсутствует; его первый заместитель генерал Тимошенко согласен нас принять, но только – каждого индивидуально, с предварительной записью.

Нет, Анатолий Иванович, спасибо. Мы уж подождём до конца рабочего дня: возможно, министр приедет в последнюю минуту, и мы вручим ему лично наше обращение.

К концу рабочего дня на нас выпустили самого, наверно, хитрого и красноречивого из них (мозговой трест!) Не виданный доселе полковник Голосков Виктор Петрович, с ласкающим взглядом и елейным голосом. Он в одно мгновение вычислил, кто тут "вдохновитель и организатор" и пригласил нас двоих или троих подняться к нему в кабинет. Подумав, мы согласились: демонстрация наша состоялась, а большего сегодня не добиться.

Голосков внимательно, при нас прочитал наше обращение, не сделал никаких замечаний и обещал вручить его лично Климовскому. В обращении, подписанном двадцатью двумя евреями из 16 семей, которым отказано в выезде, в частности, говорилось:

"...хотя мы остаемся гражданами СССР, допускаются нарушения наших гражданских прав. Нас исключают из институтов, понижают по службе, задерживают нашу корреспонденцию, устанавливают слежку, с хорошо организованным "гневным возмущением" клеймят позором на собраниях...

Трагическая двусмысленность нашего положения состоит в том, что общественности не известно о препятствиях, чинимых нашему стремлению. Мы постоянно слышим: "Скатертью дорожка! Никто вас не держит! Убирайтесь в свой Израиль!" И хотя мы чуть ли не в голос кричим: "Рады бы! Не пускают!!!" никто не верит нам, ибо люди верят в советскую демократию и законность.

Такая атмосфера безысходности и травли доводит до отчаяния. На нашей стороне Закон, но мы бессильны перед грубым бюрократическим произволом. Будучи не в состоянии юридически обосновать отказ, должностные лица приводят смехотворные аргументы, не способные убедить и ребенка, и считают их достаточными для нас. Разве это не пренебрежение нашим человеческим достоинством? Разве не издевательством над нами, а заодно и над Указом о порядке рассмотрения жалоб, выглядит факт, что жалобы на ОВИР пересылаются в тот же ОВИР, где их подшивают в папку и посмеиваются: "Пишите места еще много!"?

Даже в том, что антисемитские элементы осыпают нас оскорблениями и угрозами, некоторые должностные лица Минского УВД обвиняют нас самих: дескать, мы своим поведением провоцируем хулиганские выпады! Более того, нас многозначительно предостерегают, что если о наших письмах и жалобах узнает "общественность", то будет худо!

Нас воспитывали в духе высоких идеалов гуманизма, справедливости, равенства и братства народов. Проповедь национальной ненависти и пренебрежения запрещена Статьёй 123 Конституции СССР.

Почему же молодая работница после заводского собрания должна слышать вывод "товарищей", что "всех жидов надо перестрелять"?

Почему бывшему фронтовому офицеру в День Победы можно безнаказанно бросить: "Хаим, где ты купил свои ордена?"

Почему никто не одёрнул мерзавца, который об уничтоженной гитлеровцами еврейской семье заметил на многолюдном собрании: "Ещё не известно может быть, их казнили партизаны?"

Почему член парткома больницы может говорить врачу: "Мы русские, белорусы и украинцы сражались за то, чтобы вам, шульцам, жилось хорошо"?

Мы не можем требовать от Вас мгновенного решения такой сложной проблемы как искоренение антисемитизма среди отсталых элементов. Но и жить в такой атмосфере мы больше не можем.

Мы требуем того, что Вы в силах и вправе осуществить по советским законам: немедленно выдать нам разрешения на выезд в наше национальное государство. На этом мы настаиваем и будем настаивать. Такова цель нашей жизни, и другого пути у нас нет.

14 сентября 1971 года, гор. Минск." (22 подписи)

Отдав письмо Голоскову и рассказав о переговорах остальным демонстрантам, мы всё-таки не ушли сразу, а пунктуально достояли свои девять часов. После этого милиция сочла представление оконченным и собралась нас арестовывать. Мы попрощались и в 18:00 покинули помещение. Как пишется в советской литературе, усталые, но довольные (разумеется, лишь своими действиями): только так, решили мы, можно достичь какого-то успеха: настойчивость, гласность, и никаких правонарушений!

    Но достижениями своими мы пока что были не слишком довольны, и поэтому, вернувшись домой, я написал ещё одно письмо: Председателю Совета Министров БССР Т. Я. Киселёву отчёт о нашем "культпоходе", вывод о неспособности или нежелании МВД своими силами решить наш вопрос и убедительная просьба дать министерству указание немедленно выпустить нас в Израиль. Заключение в этом письме было не менее энергичным, чем в самом обращении к министру Климовскому:

"... Наше решение окончательно и непреклонно: никакие преграды не заставят нас отказаться от стремления воссоединиться со своим народом на земле Израиля".

16 сентября 1971 года, город Минск    (17 подписей).

 

    Через несколько дней из Управления делами Совета Министров БССР пришла стандартная открытка:

Гр.          Левин Э.М. и др.

Сообщается, что Ваше заявление (письмо) с резолюцией

Председателя Совета Министров БССР тов. Киселёва Т.Я.

направлено на рассмотрение Министерству внутренних дел БССР

с просьбой сообщить Вам о принятом решении.

Зав. Приёмной Совета Министров БССР  подпись  (В.Мартишонок)

В движении советских евреев за репатриацию осень 1971 года была периодом консолидации общин разных городов и республик. Мы тоже крепили связи: с Прибалтикой, Одессой, Молдавией, Москвой и Ленинградом. Обменивались литературой, делегациями для участия в митингах памяти жертв нацизма, вместе подписывали протесты против антиеврейских судебных процессов и призывы к свободе репатриации.

Мощными ударами в "железный занавес" стали письма грузинских евреев под девизом "Израиль или смерть!"  Под одним из них – Генеральному секретарю ООН У Тану – подписался 531 человек! Но рекордом стало, видимо, письмо к тройке советских руководителей (Брежнев-Косыгин-Подгорный) и 26-й сессии Генеральной Ассамблеи ООН от евреев из 26-ти городов Советского Союза (Москва, Ленинград, Рига, Вильнюс, Таллинн, Минск, Кишинев, Бердичев, Одесса, Киев, Харьков, Ростов, Тбилиси...) его подписали около трех тысяч человек! Наш минский вклад в это письмо составил сорок пять подписей: мы оказались на пятом месте после Грузии, Литвы, Риги и Москвы.

        Через несколько дней после "культпохода"-демонстрации в МВД БССР я составил документ нового жанра: нечто вроде воззвания-прокламации:

К НАРОДАМ СОВЕТСКОГО СОЮЗА

Соотечественники и соотечественницы! Люди всех национальностей, проживающих в Советском Союзе! К вам обращаются ваши сограждане, у которых в паспортах записано "еврей". Мы обращаемся к вам от имени тех евреев, которые настойчиво, но безуспешно добиваются от правительственных органов разрешения покинуть эту страну и переехать в Еврейское государство.

Мы родились здесь и прожили рядом с вами долгие годы. Мы или наши отцы вместе с вами строили эту страну, вместе трудились и воевали, переживали радость и скорбь. Но есть между нами и вами одно различие. Вы живёте на своей исконной земле, в которой лежат многие поколения ваших предков, в которую ушла корнями ваша национальная культура и самобытность. Образуя единый советский народ, вы остаётесь в то же время сыновьями и дочерьми своего родного русского, грузинского или татарского народа. Обращаясь к вам, гости вашей земли приветствуют "трудолюбивый эстонский народ", "талантливый молдавский народ", "героический белорусский народ"; восхищаются самобытным искусством бурятского или чувашского народа... И только нас не считают народом. Нас называют "лицами еврейской национальности", ибо мы живем вдали от своей исторической родины и своего народа.

Две тысячи лет назад римские завоеватели согнали нас с родной земли. Многие страны были нам прибежищем в нашем многовековом изгнании. Мы знали гостеприимство и знали гонения; встречали сострадание и подвергались зверскому уничтожению, какого не ведал ни один народ...

И вот сейчас, спустя два тысячелетия, возрождено наше государство независимый Израиль единственная страна в мире, где еврей может жить со своим народом: с его языком, традициями, культурой жить на своей земле и не зависеть от расположения духа приютившего его хозяина.

Во имя наших грядущих поколений мы всей душой стремимся вернуться в Еврейское государство, стать самостоятельным народом и жить в равноправии, мире и дружбе со всеми народами Земли.

Советские административные органы отказывают нам в этом.

Мы обращаемся к вам с горячим призывом:

ПОМОГИТЕ НАМ!

Мы знаем, что среди 240 миллионов могут найтись люди, заражённые ядом антисемитизма; могут найтись жестокие и несправедливые люди, которые потребуют для нас, как это уже бывало, тюрем, ссылок, физической расправы... Но таких, мы верим, ничтожное меньшинство.

Мы обращаемся к человеческим чувствам огромного большинства советских людей. Мы просим у вас понимания и поддержки. К нашему настойчивому требованию: "ОТПУСТИТЕ НАС!" присоедините свой многомиллионный голос: "ОТПУСТИТЕ ИХ!"

Сентябрь 1971 г, Минск, 45 подписей

(Письмо отправлено почтой в Совет Национальностей Верховного Совета СССР, в газету "Известия", в Советский комитет защиты прав человека, в Комитет по правам человека при ООН, а также передано еврейским активистам в другие города СССР, в Израиль, Европу и США).

Глава 7

И вот имена сынов израилевых...

(Исход 1:1)

После отъезда Анатолия Рубина, а затем его соратников "потомственных сионистов" Житницкого и Рашала, среди нас по-прежнему большинство составляла молодёжь, но таких опытных, "обстрелянных", воспитанных в еврейских семьях, больше не было. Конечно, в крохотной избушке единственной в Минске действующей синагоги кое-как ещё собирался десяток запуганных стариков, но об Израиле они говорили только шёпотом.

Среди активистов же я, в свои 37 лет, оказался чуть ли не самым старшим и опытным, хотя по части еврейской культуры, религии и традиций был катастрофически безграмотен. Вздыхая, я горько сетовал на своих покойных родителей, старых большевиков, и лихорадочно пытался наверстать упущенное.

Но жив Господь! Как раз в это время к нам примкнули люди, необходимые как воздух и в первую очередь Цфания Яковлевич Кипнис, с которого начинался мой рассказ, один из чудом уцелевших осколков еврейской творческой интеллигенции. Он носил имя библейского пророка (по-русски, в Ветхом завете оно звучит: "Софония"); блестяще знал Танах и еврейскую классику, цитировал их наизусть; его иврит и идиш были великолепны! Он родился на Волыни, вырос в еврейском местечке, и никто лучше не знал местечкового быта и нравов, традиций и шуток.

В юности он был членом еврейских организаций "Гехалуц" и "Гашомэр гацаир" и узником Сиона. Он был художником еврейских театров, плотью от плоти уничтоженной потом большевиками еврейской театральной богемы, и до старости лет сохранил её обаятельные черты: жизнелюбие и артистизм, молодость души, постоянную готовность самоотверженно броситься на помощь; он сочетал деликатность и большое гражданское мужество.

О нём рассказывали удивительные вещи!

Когда угоняли на каторгу его друга, тоже художника, Марка Житницкого (отца Исачка), Цфаня сбросил с плеч и надел на него свою шубу гордость и богатство, в которой постоянно красовался и щеголял.

В годы войны Цфаня прошёл от Минска до Берлина, был нач. штаба пехотного батальона и демобилизовался в 1946 году капитаном со многими орденами и медалями. Но когда на фронте его представили к ордену Богдана Хмельницкого, Кипнис сказал: "Ну нет! Этим именем меня мама в детстве пугала. Я не притронусь к ордену погромщика и людоеда, найдите мне что-нибудь другое!" Характер Цфани хорошо изучили его командиры. Дело замяли, вручили ему другую награду.

В Германии после войны, по приказу маршала Г.К.Жукова, Кипнис сделал эскизы двух памятников на братских могилах советских солдат.

 

 

И в те годы "всенародной любви к вождю" он отказался упомянуть имя Сталина в надписи на пьедестале! Ни уговоры, ни угрозы не помогли – он воспроизвёл на памятнике простые слова с надгробья воинов древней Спарты:

Прохожий! Передай нашей Родине

что мы погибли, сражаясь за Неё.

Когда тиран умер, Кипнис с друзьями устроил выпивку в московском ресторане. Чудом его тогда не посадили (удалось отговориться чьим-то "днём рождения"), но в 24 часа выгнали из Москвы.

 

Ц.Я.Кипнис в 50-е годы

 

В 1948-м году, после провозглашения Независимости государства Израиль 43-летний Кипнис сказал: "Вот теперь я могу спокойно умереть!". Пути в Страну ещё не было, но она уже стала тайной мечтой Цфании Яковлевича и главной целью его жизни...

И вот теперь – единственная дочь с внучкой решили остаться в Советском Союзе; жена, болезненная старая женщина – перед мучительным выбором... И 67-летний Цфаня подал на выезд без них.

Вторым нашим "старичком" стал Лев Петрович Овсищер. Ему было всего 52 года, но он уже 10 лет назад, при первом хрущёвском сокращении офицерских кадров армии, был уволен в запас: евреев, конечно, повыгоняли первыми! Так что "счастливчик" уже в 42 года получил солидную пенсию полковника военно-воздушных сил, в которых отслужил к тому времени двадцать лет.

Лёва ушёл воевать со 2-го курса авиационного института. Он стал штурманом на бомбардировщике и за три с половиной года совершил 387 боевых вылетов. В Сталинградской битве он выполнял особое задание "воздушного парламентёра": ночами, на тихоходном маленьком самолётике, он летал низко над вражескими позициями и с помощью громкоговорителя и листовок – призывал немецкие войска капитулировать. Там же, над Сталинградом, он был серьезно ранен.

После войны, в числе считанных офицеров-евреев Лев Петрович окончил Академию Генштаба и был начальником штаба авиационной дивизии. Награжден 15-ю орденами и медалями.

В отставке Лев Овсищер, давно вышедший из студенческого возраста, окончил ещё и Институт народного хозяйства и получил диплом инженера.

На шестом десятке он был по-молодому любознателен, сохранил простую и добрую до наивной доверчивости душу. И горячее сердце. И преданность еврейскому народу. Он примкнул к нам не раздумывая – ещё не имея на руках вызова из Израиля.                                                                                                                   

 

Полковник в отставке Лев Овсищер с женой и дочерью (1971)

 

Полковник Овсищер стал, что называется, презентативной фигурой нашего движения. Его пример привлёк немало колеблющихся евреев, боявшихся рисковать своим тяжело добытым материальным благополучием и социальным статусом. С окладом старшего инженера (150 р.) и полковничьей пенсией (200 р. в месяц) он мог жить относительно безбедно почти как его бывший товарищ по академии, Герой Советского Союза Генрих Гофман, впоследствии "дрессированный" еврей из "антисионистского комитета".

Но он выбрал другой путь, оказавшийся невероятно тяжким...

Здесь я позволю себе небольшое "отступление вперёд" лет на десять. Когда в 1982 году я поступил на радио "Свобода", меня ознакомили с "Профессиональным Кодексом журналиста" этого радио. Правда, такое название он получил гораздо позже, а тогда документ именовали "Программно-политическим руководством", содержал он всего 17 страниц и был подписан Президентом Радио Свободная Европа и Радио Свобода Майклсоном. Цитирую один из его пунктов (II b, стр.10):

"Воздерживаться от эмоциональности, брани, озлобления, резкости, воинственности, надменности, претенциозности, снисходительности... Не прибегать к полемическим средствам, как известно, вызывающим у слушателей отталкивание... Избегать высказываний, которые можно было бы истолковать как поддержку незаконных или насильственных действий" (перевели с английского сами американцы).

Так вот, "без ложной скромности": все эти правила я интуитивно (или инстинктивно?) соблюдал ещё в Минске в 1971 году, сочиняя и редактируя личные и коллективные письма в советские органы власти. И в том же духе вёл себя при контактах с ними. Впоследствии, когда я уже добился разрешения на выезд, один из чинов признал: "Вы были достойным противником". И пояснил: "К вам нелегко было придраться".

Но осенью 1971 года некоторые молодые и горячие среди нас, не имевшие моего опыта и редакторского чутья, считали такую "программно-политическую линию" излишне осторожной и, по-видимому, недостаточно смелой. Они пробовали действовать самостоятельно, и однажды мне принесли составленный без моего участия протест против приговоров на кишинёвском антиеврейском процессе. Это был первый случай, когда я отказался подписать коллективное письмо: оно содержало расхождения с "профессиональным кодексом" и могло спровоцировать власти на непредсказуемые репрессии. Того же мнения был Кипнис и тоже отказался его подписать. Но за Лёвой Овсищером мы, к сожалению, не уследили...

  Как же вы могли подписать такое письмо, Лев Петрович!? говорю я ему. "Судилище", "лучшие сыны нашего народа", "требуем немедленно освободить!"... Это ведь мальчишество! Вам вообще нельзя подписывать коллективные протесты. Вы еще не подавали на выезд, у вас нет вызова, вас не знают в Израиле и на Западе! Никакой защиты нет! Единственное, что вы пока можете делать, это надеть мундир со всеми орденами, выступить на еврейском празднике, на митинге в гетто в день Победы, возложить венок в Румбуле, в Понарах, на Бабьем Яру... Говорить с евреями с пожилыми, с молодёжью... Как же вы так?

– Понимаешь, – честно отвечает Овсищер, – ребята предложили подписать, я даже и не вдумывался. Не мог же я отказаться: ещё подумают, что струсил!

Возмездие Соньки не заставило себя ждать. "Исключить из партии, на треть понизить зарплату, отнять военную пенсию, лишить воинского звания полковника, исключить из списка офицеров советской армии, лишить правительственных наград!"...

А до выезда в Израиль ему оставалось ещё шестнадцать лет!

Был у нас и третий "старичок": Наум Альшанский, 1918-го года рождения и тоже отставной армейский служака. Правда, академий он не кончал и военной карьеры не сделал: как призвали в армию после школы, так и протрубил в ней 26 лет, до того же, что и Овсищер, 1961 года. Войну начал уже (старшим?) лейтенантом, и за последние 20 лет дослужился только до подполковника, командира батальона связи. В отставке, не имея другой профессии, прирабатывал к пенсии по своей военной специальности: ремонтировал телефонные аппараты. В августе 1971 года вместе с семьёй подал на выезд и сейчас ждал ответа.

Наум был жизнелюб и балагур с простоватой хитрецой местечкового еврея. Особых "духовных запросов" он не имел, но был хорошим собутыльником и сотрапезником. И, поскольку в любом массовом движении большинство составляют не идеологи, а простой народ, то Альшанский со своими тостами и прибаутками был незаменим в роли «народного агитатора и пропагандиста».

 Наум Альшанский произносит тост на прóводах (1971)

 

Ну, а "идеологом", естественно, стал Цфаня Кипнис. С его приходом у нас сразу появились новые возможности. Главной целью оставалась борьба за выезд в Израиль, но её тактический арсенал обогатился.

Мы создавали кружки по изучению иврита и национальных традиций, вместе отмечали еврейские праздники (на Симхат Тора собралось около ста человек!), требовали от властей поддержки для "национальной по форме, социалистической по содержанию" еврейской культуры... Наконец-то у нас появился человек, который мог на прекрасном иврите прочесть поминальную молитву над братской могилой в минском гетто и классическим квадратным шрифтом выполнить еврейские надписи на белоголубых лентах траурных венков! И второй который мог на митинге в День Победы рассказать о вкладе еврейского народа в эту победу убедительно, в мундире ветерана-лётчика, увешанном боевыми наградами. Наше повзрослевшее движение стало более активным и более легальным, а юные "хунвэйбины" более осторожными.

Тем временем наступил октябрь 1971 года, и он оказался богат событиями.

Глава 8

Ты не перейдёшь Иордан сей...
(Второзаконие 31:2)

Продолжаю бесплодную переписку с властями. 8 октября снова пишу в Москву, министру    внутренних дел СССР Н.А.Щёлокову:

Уважаемый товарищ Министр!

1 сентября 1971 года я направил Генеральному Прокурору СССР письмо, содержащее жалобу на неправильные, по моему мнению, действия МВД Белорусской ССР. Копия этого письма, адресованная Вам, была получена МВД СССР 3 сентября 1971.

Оригинал также был передан, согласно сообщению Прокуратуры СССР №9р от 7 сентября 1971 г., на рассмотрение в МВД СССР с предложением сообщить мне о результатах.

Прошло более месяца, однако до сих пор ни о каких результатах мне не сообщено.

Убедительно прошу ускорить рассмотрение моей жалобы или сообщить о ее дальнейшей судьбе.

С уважением                        Э.Левин

9 октября. Написали вместе с Яшей Шульцем (новый родственник, муж асиной сестры Лоры) письмо "всесоюзному треугольнику":

Руководителям СССР: товарищам  БРЕЖНЕВУ Л.И.

КОСЫГИНУ А.Н.

ПОДГОРНОМУ Н.В.

Копия: Генеральному Секретарю ООН господину У ТАНУ

Уважаемые товарищи!

С тех пор, как две тысячи лет назад еврейское государство было стёрто с лица земли римскими завоевателями, еврейский народ терпел и ждал. Терпел ежедневное унижение, черту оседлости и погромы, терпел, веками повторяя слова молитвы: "В будущем году в Иерусалиме!"; ждал Мессию-освободителя, бережно неся через века и страны несгибаемую верность своему Богу и своему Братству. Может быть, и это еврейское долготерпение послужило одной из причин страшной трагедии, которую пережил наш народ в годы германского нацизма.

Мы не собираемся далее обсуждать с Вами обстоятельства еврейской истории, так как Вам, по всей видимости, безразлична как наша история, так и наша дальнейшая судьба.

Мы сегодня у Вас ничего не просим: ни республики, ни школ, ни университетов, ни газет, ни театров, ни министерских постов, ни приёма в Институт международных отношений, ни помощи в устройстве на работу, ни защиты от пьяных и непьяных антисемитов. Мы не просим даже о сооружении памятников над Бабьим Яром и другими братскими могилами, где лежат неприбранные кости миллионов наших братьев, ибо просить об этом значит, осквернять их память. Мы просим только об одном:

ОТПУСТИТЕ НАС ДОМОЙ!

Отпустите нас в еврейское Государство в страну, где нас ждут, где мы будем жить среди своего народа, где у нас есть свои школы и университеты, газеты и театры, министры и дипломаты, где чтут память наших предков, где слово "жид" нет, не "карается законом", его просто нет и никогда не будет.

Мы не можем терпеть, как терпели когда-то, подставляя правую щеку после удара по левой. Мы не можем ждать, как ждали когда-то, молясь и целуя руки за каждую подачку. Мы не только просим мы требуем немедленно разрешить нам выезд в Государство Израиль.

До сих пор наши письма и жалобы остаются без ответа, наши старые родители подвергаются травле, наше достоинство оскорбляют на инспирированных собраниях, в приёмных и кабинетах ответственных работников МВД БССР. Нам надоела тактика "заговаривания зубов", затяжек и проволочек в рассмотрении и перерассмотрении наших так называемых "дел". Наш лозунг: "В этом году в Иерусалиме!" и мы будем всеми законными средствами добиваться его осуществления.

Мы призываем Вас проявить мудрость и гуманизм.

Поймите: попытки переубедить или удержать нас силой бессмысленны и жестоки.

Октябрь 1971 г. Минск

10 октября. Отправили это письмо, а также его копию Генсеку ООН У Тану. К ней приложили просьбу: "довести текст до сведения участников Генеральной Ассамблеи ООН и сделать всё возможное для оказания нам помощи в удовлетворении нашего законного желания воссоединиться со своим народом на его исторической Родине".

Подписали письмо 25 человек. Ещё 2 копии мы передали с туристами в США и в Израиль (для ООН и прессы).

11 октября. На работе "пасут", следят за каждым шагом и даже (негласно) запрещают сотрудникам общаться со мной. Но это почти не действует, особенно на старых коллег-неевреев.

Алик Корзун, бывший техник-водитель, а ныне инженер, сказал: "Я на их болт ложил!"

Всё-таки я решил, что пора пожаловаться прокурору Минска Дедкову, обещавшему в своё время защиту, и написал ему:

Уважаемый товарищ Прокурор

В июне 1971 г. я возбудил в УВД Мингорисполкома ходатайство о разрешении на выезд в государство Израиль к родственникам. Поскольку моё желание находится в полном соответствии с советским законодательством, оно не может быть поводом для каких бы то ни было репрессий.

В августе 1971 г. мне было отказано в разрешении на выезд.

Таким образом, я остался гражданином СССР и должен пользоваться всей полнотой гражданских прав наравне с остальными гражданами – если, конечно, они не лишены каких-либо прав по приговору суда.

Тем не менее, моя неудавшаяся попытка законным путём сменить страну пребывания послужила причиной грубой травли со стороны руководства Минского специализированного управления "Электроналадка", где я работаю с 1959 года. Для меня установили "специальный режим" с целью добиться моего увольнения с работы.

Прежде всего, меня понизили в должности на две ступени: из прораба, минуя старшего инженера, сделали рядовым инженером. Это мотивировалось сокращением должности прораба в порядке реорганизации. Но реорганизация эта позволяла сделать меня старшим инженером, как и других прорабов, должности которых были сокращены спустя два месяца. Все они (семь человек) стали старшими инженерами с максимальной ставкой.

Во-вторых, впервые за 12 лет – и единственному из 400 сотрудников – мне объявили выговор за отлучку с объекта на три часа (для посещения горкома партии и МВД БССР), хотя накануне я получил разрешение начальника моего участка на эту отлучку.

В-третьих, начальник управления тов. Пожиток И.В. дал указание нач.участка тов. Эпштейну Ю.А. никогда и никуда не отпускать меня в рабочее время, хотя характер нашей работы позволяет без ущерба производству находить время для других нужд (в том числе для посещения общественных и административных органов), и сотни моих сотрудников свободно пользуются этим.

В-четвёртых, секретарь парторганизации треста Ужицын И.М. дал указание начальнику управления тов. Пожитку И.В.: "Собрать на него материал и уволить!", хотя до последнего времени руководство всегда характеризовало меня самым положительным образом.

Последние два "указания" были, разумеется, устными; их существование причастные лица могут отрицать, хотя имеются заслуживающие доверия свидетели.

Но я не прошу Вас разбираться в подробностях административной прыти моих руководителей. Я прошу только одного: объясните, пожалуйста, начальнику управления "Электроналадка" Пожитку, управляющему трестом "Белпромналадка" Сильнову и секретарю парткома Ужицыну, что инж. Левин остается точно таким же гражданином СССР, как и был, и что "спецрежим" для него является незаконным.

С уважением                                      Э.Левин

11 октября 1971 г.

В тот же день мы написали, а назавтра отослали с двадцатью одной подписью письмо Президенту Французской Республики Жоржу Помпиду с просьбой обратить внимание Л.Брежнева во время его визита во Францию на положение советских евреев.

12 октября 1971 г. Второй коллективный визит в МВД.

К 9:00, как и месяц назад – 14 сентября – вестибюль заполнили евреи-отказники. Собралось 20 человек: из 18-ти "юридических лиц" двое пришли с женами. Строго говоря, четверо из нас не могли считаться отказниками: у них ещё не было вызова от родственников, требуемого ОВИРом. Конечно, вызовы им давно были высланы и застряли где-то в органах, но "не пойман – не вор!" – русская народная мудрость...

Как и в первый раз, мы требовали, чтобы министр принял нас всех вместе; вели переговоры с разными должностными лицами, отказывались от компромиссов и разошлись в 15:30 после того, как начальник секретариата подполковник Булатов объявил, что министр согласился принять нас в среду, 20 октября, в следующий приёмный день. Это уже была какая-то победа!

20 октября 1971 г.

Разумеется, в приёмной сидел не генерал Климовской, а полковник Григорьев, но до чего же он был симпатичен! Он вызвал одного за другим семь человек, и каждый из них вылетал с улыбкой до ушей, как после успешной сдачи экзамена:

"Разрешение!"

Потом вышел сам Григорьев и вполне благодушно объявил:

"Маковоз, Цейтлин, Пиндрик и Кушнер! Вы должны принести в ОВИР вызовы от родственников: без них мы ваши заявления рассмотреть не сможем. Сегодня приём окончен. Все остальные придите послезавтра, в пятницу". Итак, лёд тронулся!

22 октября.

"Все остальные", семь семейств, пришли с надеждой. И четыре из них тут же получили разрешения!

Пятая семья Матвей и Дорита Полещук с сыном должна получить согласие на свой выезд от отца Дориты, других проблем у них нет. Шестая Наум Альшанский с женой, сыном и дочерью.

Тут уже оказалась "проблема":

Вы кадровый офицер, Наум Мордухович, вам известны военные секреты, сказал Григорьев.

Да что вы, товарищ полковник! Я уже десять лет в запасе, все секреты давно устарели! Я телефоны чиню: кроме паяльника, никакой техники не вижу!

Ну, ладно. Это же ещё не окончательное решение. Зайдите в среду, 27 числа.

Меня пригласили последним. Григорьев был серьёзен:

У вас единственное препятствие это ваш брат. Он работает в секретном институте.

Ну, и что? Он уже почти двадцать лет в Ленинграде, у нас разные специальности. Я ничего не смыслю в теоретической физике и понятия не имею, чем он там занимается... А сам он никогда и никуда не уедет: у нас с ним различные взгляды по национальному вопросу... Он большой патриот, и жена у него русская... Может, вы считаете, что он через меня будет на Запад военные секреты передавать? Если бы даже он и стал предателем, зачем же ему подвергать риску родного брата!? Он смог бы себе найти и другого связника по крайней мере, специалиста в этой области!

Ничего я не считаю, Эрнст Маркович, но... Необходимы дополнительные запросы, выяснения... Зайдите в среду, 27-ого.

А как вы думаете, Анатолий Иванович, стоит ли мне написать министру, что у нас ничего общего с братом нет и т.д.?

Да, пожалуй, напишите: возможно, это будет полезно...

Нам с Наумом ничего не оставалось, как пойти и выпить: то ли с горя, то ли с радости за общую победу. 11 семей получили разрешение это 28 человек. Ещё семеро получат: уговорить отца или добыть вызов через голландское посольство, мимо советской почты тоже не проблема. Итак, 35 человек! Есть за что выпить!

Если верить Григорьеву, у Наума тоже шансы неплохие. Он ведь действительно ни с военными секретами, ни с высокой стратегией дела не имел, телефонные аппараты ремонтировал. Посмотрим, что будет в среду. А пока сидим, выпиваем и пытаемся рассуждать.

Прогресс, несомненно, есть: перестали дурить голову отсутствием дипломатических отношений и близких родственников. Наверно, Брежнев Андропов дали команду ненужных и безвредных евреев не задерживать, избегать лишнего шума за границей и американских санкций. Задерживать будут тех, против кого есть пунктик в инструкциях: например, те же "соображения секретности". И мне потому хуже всех. Ведь мой братец и в самом-то деле не телефоны ремонтирует! Он как-то вскользь заметил, что занимается (ужас какой!) лазерами для подводных лодок. Если бы он сам захотел ехать его скорее бы угробили, чем выпустили! Но я тут при чём?! Неужели это и родственников касается?

Выходные дни я посвятил "эпистолярному творчеству" и освоению своей новенькой пишущей машинки портативной "Эрики". Первой её работой было очередное послание генералу Климовскому:

Уважаемый товарищ Министр!

22 октября с.г. тов. Григорьев А.И. сообщил мне, что единственным препятствием положительному решению вопроса о выезде моей семьи в Государство Израиль является мой брат, связанный с секретной работой. В связи с этим я считаю необходимым заявить следующее.

1. Мой брат, Левин Иосиф Маркович, 1937 года рождения, после окончания в 1954 г. средней школы уехал в Ленинград и с тех пор в течение 17 лет проживает на расстоянии 700 км от меня. Видимся мы с ним по нескольку дней в году, да и то не каждый год. При этом наши беседы никогда не касаются сущности его работы. Для заполнения анкеты при оформлении документов на выезд мне пришлось специально выяснять у него место работы и должность. Единственное, что мне известно, это то, что его работа связана с распространением света в морской воде и с соблазнительными летними командировками на черноморское побережье. Я знаю также, что он постоянно публикует статьи в открытых научных журналах, и его диссертация была совокупностью этих статей. Отсюда я делаю вывод, что его непосредственная работа не может быть секретной, а если засекречено учреждение, где он работает, то это, по-видимому, связано с другими разработками, к которым мой брат никакого отношения не имеет. Если же он всё-таки каким-то образом связан с материалами, представляющими государственную тайну, то как честный работник свято выполняет свой профессиональный и гражданский долг и посторонних, в том числе и меня, никогда об этом не информирует.

2. По вопросу о выезде евреев в Иэраиль у меня с братом существуют серьезные разногласия. Это не приводит нас к конфликту, поскольку мы оба считаем выбор жизненного пути личным и добровольным делом каждого человека. Мой брат не считает для себя возможным последовать моему примеру, и моё решение даже если бы оно было предосудительным не может бросить на него тень. Всякие сомнения в этом, а тем более какие-либо административные меры против него, могут, на мой взгляд, нанести лишь ущерб делу, которое он выполняет и собирается выполнять в дальнейшем для советской науки.

3. Я никогда не считал Советский Союз врагом Израиля и еврейского народа, их нынешние отношения считаю временными и искусственными, уверен в восстановлении не только справедливого мира на Ближнем Востоке, но и дружбы между советским народом и народом Израиля,  к которому  я  себя причисляю. И я ни при каких условиях не допустил бы действий, направленных на подрыв оборонной мощи СССР, даже если бы имел такую возможность. К счастью, такой возможности у меня нет, и это избавляет меня от каких бы то ни было усилий для сохранения своей принципиальности.

4. Мне представляется в корне неправильным – нелогичным и поверхностным – такой подход, когда на первый план выдвигаются формальные родственные связи и игнорируются такие детали как географическая разобщённость, отсутствие регулярных контактов, совершенно разная профессиональная ориентация и т. д. В конце концов, окажись мой брат недобросовестным – разве он воспользовался бы мною как соучастником? Разве обязательно надо подвергать риску родного брата и его семью, если "под рукой" куда более компетентные сотрудники или там соседи, друзья, знакомые, с которыми он общается каждый день? Пользуясь такой логикой, можно заподозрить в нелояльности и сотрудников КГБ, проживающих в соседних со мной домах, и моих бывших одноклассников и сокурсников, работающих ныне в самых различных областях, и всех прочих, с кем я постоянно сталкиваюсь, здороваюсь и веду товарищеские беседы. Не является ли это шпиономанией, о которой с осуждением пишут и говорят в последнее время?

С учётом вышеизложенного, я рассматриваю очередную затяжку в удовлетворении моего ходатайства как безосновательную, нелепую и несерьёзную придирку. Надеюсь, что и для Вас очевидна её надуманность, и Ваше вмешательство поможет в ближайшее время устранить возникшее недоразумение.

С искренним уважением                                                                                                               Э.Левин

24 октября 1971 г.

Назавтра, в понедельник, из приёмной МВД позвонил Григорьеву, попросил прочитать моё письмо и передать его министру. Григорьев от роли посредника-ходатая воздержался (вполне его понимаю!), и я своё послание опустил в почтовый ящик.

В среду, как было велено, мы с Альшанским снова прибыли в МВД. Ушли ни с чем: "Министр занят, рассмотреть ещё не успел, зайдите в пятницу, двадцать девятого".

29.10.71 нас принял подполковник Кострицкий. Без присущей Григорьеву обходительности, сухо и официально, он заявил:

"Ваши дела рассмотрены. Обоим отказано окончательно. Имеете право подать документы вторично не раньше, чем через год. Письменно? Нет, письменных ответов не даём".

У Наума это был первый отказ, у меня уже четвёртый.

Я как-то странно растерялся. Не отчаялся, не капитулировал, не бросился в авантюры... Даже в голову не пришло ждать целый год или ехать к Оське и умолять его уйти с секретной работы, но, как шахматист, внезапно попавший в безвыходную ситуацию и не желающий признать поражения, я просто тупо смотрел на доску, ничего не видя и не имея понятия, что делать дальше.

Я стал "двигать фигуры" инстинктивно, не обдумывая последствий. Прямо из МВД я поехал на работу и подал заявление об увольнении по собственному желанию (пожертвовал ладью?).

Ася мой ход одобрила. Не знаю, что она там думала про себя: чувствовала ведь, что я вместо Израиля могу "загреметь" в другую сторону! Но за 12 лет семейной жизни она хорошо меня изучила: во-первых, этот "тяжёлый паровоз" разогнался, и теперь его не остановишь, а во-вторых, он не умеет, к сожалению, заниматься двумя делами одновременно...

 

 

(продолжение следует)


    
   
куплю дом
   


    
         
___Реклама___