Rubenchik1
©"Заметки по еврейской истории"
Июль  2005 года

 

Борис Рубенчик


Немецкий аквариум
(командировка в Гиссен и Гейдельберг)

Германия - страна зоопарков и аквариумов. Созерцать жителей подводных глубин можно в Берлине, Гамбурге, Кёльне и других городах. Но «научный» аквариум, о котором я расскажу, прославил немецкую генетику.

В конце восьмидесятых я познакомился в Киеве с всемирно известным немецким генетиком-онкологом профессором Фрицем Андерсом и его женой Анной-Розой.

Многолетние исследования Андерсов позволили путём скрещивания вывести новую разновидность рыб-меченосцев с удивительным свойством - реагировать на присутствие вредных веществ. Если их вносить в воду аквариумов, то на теле этих рыб развиваются чёрные опухоли-меланомы. Рыбы, таким образом, могли бы стать индикаторами опасности, грозящей человеку и животным, потребляющим воду из загрязнённых водоёмов.

После знакомства с этими исследованиями у меня возникла идея: изучить, как на рыб влияют низкие дозы радиации в сочетании с канцерогенными (вызывающими рак) веществами.

Может быть, возникновение меланом на теле рыб можно будет использовать в качестве показателя загрязнения водоёмов в зонах, пострадавших от аварии на Чернобыльской атомной станции?

Задолго до моего отъезда в командировку мы с сотрудниками лаборатории экологии Института экспериментальной патологии, онкологии и радиологии имени Р.Е. Кавецкого Академии Наук Украины, ознакомившись с исследованиями Андерсов, стали готовить помещение и оборудование для предстоящей работы.

 

В девять утра лифтом я поднимался на третий этаж большого серого здания — Института генетики, созданного в городе Гиссене профессором Андерсом.

Каждый день, открывая тяжелую металлическую дверь, я чувствовал себя опаздывающим студентом. Профессор и фрау Андерс начинали свой рабочий день в семь утра. На пороге кабинета профессора меня радостно встречал виляющий хвостом бархатный, кофейного цвета, кокер-терьер Эльфи, который тыкался холодным носом в мои колени. Профессор, отрываясь от рукописей, приветливо улыбался и предлагал выпить чашечку своего любимого растворимого кофе «Перуджино». Коридор и стены лаборатории были увешаны фотографиями рыб и схемами генетических экспериментов.

Рядом с кабинетом профессора располагалось сердце лаборатории — большой зал с десятками тысяч рыб, которые носились, метались и трепетали в сотнях аквариумов.

В зале поддерживалась постоянная температура — 30 градусов, и от испарений казалось, что ты находишься в огромной бане. Среди аквариумов суетилась хрупкая немолодая женщина с крашеными волосами и слегка вздернутым носом — известный генетик фрау Андерс. Общаясь с ней, я вспоминал выдающихся ученых женщин. Тот же гигантский подвижнический труд во имя науки. Каждое утро независимо от выходных и праздников она приходила кормить и наводить порядок в этом невероятно сложном рыбьем царстве.

Фрау Андерс доброжелательно и терпеливо пыталась растолковать мне генетические приёмы разведения рыб. К сожалению, я плохо усваивал ее уроки, нервничал и по-ученически всё записывал в тетрадь. Увы, когда я учился в университете, генетика была под запретом, а извилины наших мозгов заполняли лженаучной биологической и марксистской чепухой.

— Это неправда, что Маугли, выросший среди волков, может стать нормальным человеком.

— Вы не Маугли, — смеялись Андерсы, и вам не надо становиться генетиком. Надо только обучить своих сотрудников разведению меченосцев.

Фрау Андерс сама косвенно пострадала от Лысенко. Будучи студенткой университета в Потсдаме, она вступила в спор с одним из его сподвижников, приехавших в ГДР. За что подверглась гонениям, которые завершились бегством в Западную Германию.

Супруги были неизменно тактичными, доброжелательными и старались, чтобы я не чувствовал своей ущербности по части генетики. Но я ощущал её постоянно.

Около аквариумов по пятам за фрау Андерс ходил   приятный рыжий мальчик Рамин.

— Покажи профессору гибриды золотистых рыб, — говорила фрау Андерс. Рамин мгновенно с помощью сачка вылавливал нужную рыбку и вежливо по-английски объяснял её особенности. А я, как второгодник, с завистью смотрел на отличника.

Ровно без четверти час в комнату заходил Андерс.

Шнель, шнель, профессор Рубенчик, — говорил он, произнося мою фамилию с ударением на последнем слоге. — Моя жена уже ждет, надо идти домой на ланч.

Ланч продолжался недолго, затем профессор исчезал ровно на двадцать минут и, посвежевший и отдохнувший, в сопровождении Эльфи отправлялся в институт, где обычно работал до позднего вечера.

Супруги Андерсы возлагали на меня определённые  надежды. В их институт я попал, выиграв по конкурсу в 1992 году  международный грант Всемирного ракового союза. Андерсы были теоретиками, а я, специалист по канцерогенности, надеялся использовать их работы для разработки теста на меченосцах. Конечной целью  было изучение опасности комплексного загрязнения водоёмов радиоактивными  и канцерогенными веществами в связи с аварией на Чернобыльской атомной станции

Увы, наши исследования не были доведены до конца и оборвались самым неожиданным способом, но об этом я расскажу позже.

 Перед моим возвращением в Киев профессор Андерс организовал для своих коллег из разных городов Германии научный семинар. В повестке дня был мой доклад, посвящённый экологической онкологии.

В одной из аудиторий университета были расставлены длинные столы, за которыми расселись десятка четыре слушателей.

На этот раз я не волновался, поскольку не в первый раз говорил о хорошо знакомых мне проблемах.

После окончания доклада было много вопросов. Я поблагодарил участников семинара и повернулся спиной к аудитории, чтобы собрать рассыпавшиеся слайды. Внезапно меня ошеломил непонятный грохот:  участники заседания, улыбаясь, стучали по полу ногами.

 В конце Андерс объяснил, что в Германии такая форма аплодисментов в университетах традиционна и применяется с давних времён.

Потом столы были накрыты скатертями. Появились бутылки белого и розового рейнского вина, вареные сосиски, жареная картошка, салаты.

«Отмечали» совсем как у нас на работе, весело переходя с немецкого на английский, когда тосты и шутки во время застолья относились и ко мне.

Получив по почте из Женевы специальное разрешение у спонсоров моего гранта, я отправился на три дня из Гиссена в Институт токсикологии и химиотерапии в Гейдельберге. Мне было важно встретиться с одним из корифеев изучения канцерогенных нитрозаминов профессором Рольфом Пройссманом.

Эти опасные канцерогены в окружающей среде определяют с помощью очень чувствительного прибора, но значительное количество их образуется и в самом организме животных и человека.

К Пройссману я ехал не с пустыми руками. Мной была написана и издана книга, посвящённая образованию нитрозаминов в природных средах и организме человека  Многолетние исследования нашей лаборатории позволили предложить модельный способ определения синтеза этих канцерогенов в самом организме животных и человека.

Лаборатория профессора из десяти комнат была заставлена приборами одного и того же типа. Один такой же был и у нас в Киеве, и мы на него молились, поскольку без него наша работа  прекратилась бы. Но меня удивило, что  сотрудники Пройссмана отказались от опытов на животных и занимались только физико-химическими определениями канцерогенов.

Пройссман одобрил нашу модель, предложил опубликовать статью о ней в своём журнале.

Тогда я осмелился задать вопрос, почему ведущий в мире отдел по изучению нитрозаминов не занимается биологическими исследованиями?

Профессор вздохнул, обвёл широким жестом  большую лабораторную комнату и сказал:

— Всё, что вы здесь видите, включая старого химика на пороге пенсии, финансируется за счёт фирм, загрязняющих среду канцерогенами. Мы их определяем с максимально возможной точностью и бракуем продукцию, в которой  содержание канцерогенов превышает нормативы.

— Но надо же ограничивать продукты и материалы, которые способствуют их возникновению!

— Увы, мы должны руководствоваться принципом: «не пойман — не вор». Я завидую вам, если вы имеете возможность заниматься чистой наукой,  и у вас не связаны руки.

— Но вами столько для  этой науки сделано!

— Иногда удавалось за счёт полученных грантов использовать часть средств специально для биологических опытов на животных и культурах тканей. Но должен вас  огорчить. То, что сделали вы, нашими фирмами рассматривается как  чистая наука.  Внедрить в практику подобные исследования в Европе вряд ли окажется возможным. Может быть, у вас, на Украине? Здесь же надо только измерять и доказывать, что канцероген присутствует. «Синице в руках» ещё верят, а «журавль в небе» для законодательства не имеет юридической силы.

Слушая немецкого профессора, я вспомнил Турцию, в которой не  проводятся даже определения канцерогенов и не разрабатываются нормативы их максимально допустимого содержания в окружающей среде.

У нас же, благодаря моему учителю академику Л. М. Шабаду  и его школе, положение с этой проблемой тогда было лучше, чем в европейских странах.

 

Поездка в Германию в 1992 году для меня не была «туристической». Я постоянно думал о работе, о том, как  реализовать полученные знания. Однако  не мог уехать, не посетив сам город Гейдельберг, красота которого произвела на меня неизгладимое впечатление.

Обратный поезд на Гиссен уходил в десять утра. Ночь я провёл в уютной маленькой гостинице-пансионе. В самую рань, сбросив жаркую  перину, я распахнул окно, вдохнув запахи уходящей ночи, и полюбовался в предрассветных сумерках панорамой мансард и черепичных крыш. Медленно спустился по скрипучей деревянной лестнице мимо сухих рождественских веночков к тяжёлой дубовой двери.

Спящий город будили громкие голоса мусорщиков, в воздухе были растворены запахи кофе и свежей сдобы, а на рыночной площади зажглись  фонарики над столиком зеленщицы. Старинные дома на ещё тёмных улицах озарялись жёлтым светом фонарей. Из мрака возникали затейливые гербы, изображения кренделей, корон, эмблем сапожников, аптекарей и представителей других профессий. На маленьких площадях и в переулках просыпались скульптуры святых, рыцарей, нимф, драконов, а рядом ещё дремали громады соборов.

 «...И хлебник, немец аккуратный

в бумажном колпаке, не раз

уж отворял свой васисдас».

Впереди заблестели воды реки Некар и показались две полосатые башни ворот старинного моста, напоминающие кайзерские шлемы. С моста я ещё успел полюбоваться прелестными особняками, виллами на правом берегу реки и сплошными линиями автомобильных фар. Потом, поднявшись в гору, дошёл до Палантина и постоял у развалин крепости.

Мне повезло. Тучи рассеялись, и Гейдельберг проводил меня солнечной улыбкой.

 

Ранним утром в день моего возвращения  в Киев профессор Андерс привёз меня в институт. Его жена колдовала над полиэтиленовыми кульками с водой, в которой метались испуганные меченосцы. Кульки поместили в специальные сумки, и мы на машине отправились в аэропорт Франкфурта-на-Майне. Парковаться там невозможно, и для рукопожатий не было времени. Только Эльфи, сидевший на заднем сидении, лизнул меня на прощанье.

Финал моего рассказа окажется печальным.

После возвращения из Германии все наши слабые силы были брошены на выполнение научного проекта, начатого с Андерсами. В подвальном этаже института мы попытались оборудовать комнату  с постоянно поддерживаемой температурой.  Сделать это не удалось, и пришлось устанавливать  термометры в каждый из тридцати аквариумов. С большим трудом решался вопрос с кормами. В генетическом институте их поставляла специальная шведская фирма, а нам пришлось организовывать собственную  «кухню». Украинские «харчи» капризным рыбам не нравились, и они не желали размножаться.

Выяснилось ещё одно неприятное обстоятельство: киевская водопроводная вода содержал вредные для рыб элементы. Пришлось её специально очищать.

Мы поняли чувства кормящей матери, молоко которой не подходит прожорливому ребёнку. Но найти другую кормилицу было невозможно.

Я находился в состоянии постоянного стресса: надо было эти трудности предвидеть заранее. Андерсы, утешая меня, писали, что вначале не всё ладилось и у них.

Прошло еще три месяца, и в аквариумах на теле заранее облучённых рыб в присутствии канцерогенов начали возникать меланомы. Нашей радости не было предела. Мы послали ФАКС  в Гиссен и получили поздравление от фрау Андерс.

В комнате с аквариумами наладили постоянное дежурство сотрудника. К счастью не круглосуточное!

Но возникло ужасное ЧП.

Почти через год после начала опытов, в воскресенье вечером  раздался телефонный звонок, и в трубке неожиданно загрохотал низкий голос директора Института  – академика Вадима Григорьевича Пинчука.

- Не волнуйтесь, Борис Львович. По словам дежурной, в момент взрыва в институте не было сотрудников, но взрыв разрушил часть нижнего этажа. Приезжайте,  к вам есть вопросы у милиции и пожарной инспекции.

- Взрыв у меня в лаборатории?

 - Нет, но предполагают, что в боксе, где вы проводите работы с рыбами.

Я похолодел и непослушными пальцами начал набирать домашний номер телефона инженера Миши, кормившего вечером рыб. Услышав его голос, я чуть не заплакал. Выяснилось, что Миша  ушёл из института за полчаса до взрыва!

Потом нас двоих  с пристрастием допрашивали следователь, пожарник и газовщик. Эти ведомства пытались спихнуть ответственность друг на друга,  но ещё больше - обвинить нас с инженером в халатности. (Терактов тогда ещё не было!). Комиссия пришла к выводу, что причиной взрыва послужило нарушение газоснабжения в соседнем помещении. Газ к нашей комнате даже не был подключён.

Тщательное обследование бокса позволило обнаружить только груду стекла и обломки термометров. Жертвой взрыва оказалась  сотня лежащих на полу меченосцев. О наших  моральных потерях  и говорить нечего...

Я не сразу осмелился написать о взрыве Андерсам. Что они подумают о нас! Наконец, решился и долго ждал ответа. Фрау Андерс промолчала, а  Фриц написал русскими буквами: «Борис, не будь унылый». Русским словам он научился в лагере военнопленных под Вологдой, где чудом выжил.

Авария в институте в период кризиса оказалась не последней.

Из-за неожиданного отключения электроэнергии прекратилась работа морозильных камер и холодильников. Музейные культуры клеток, ценные штаммы погибли за один день. Их хотели спасти, погрузив в  жидкий азот, но баллонов не завезли. Институт задолжал большую сумму денег азотному заводу. К срыву опытов приводили постоянные отключения водоснабжения. От холода погибли животные в виварии.

Сидя в пальто в неотапливаемом помещении лаборатории, я думал, что нет худа без добра. Во время других поездок за границу (до аварии) специалисты по канцерогенным веществам профессора Фармерс в Англии и Аутруп в Дании предлагали включить нашу лабораторию в планы сотрудничества с Международным агентством по изучению рака, и хотели сразу снабдить меня первыми порциями реактивов. Как хорошо, что я отказался от соблазна взять их с собой в Киев. Не обманул доверия коллег, как это получилось с Андерсами,  начав исследования в институте, материальная база которого была в столь плачевном состоянии. Как бы я смог потом отчитаться перед известными учёными из Агентства!

Самым тяжёлым для меня в годы кризиса было сознание безысходности. Нельзя было идти вперёд, не видя конечной цели, не веря в успех. Это относилось не только к науке.

 

 

Из книги Бориса Рубенчика: «Места и главы жизни целой…» Русское зарубежье.    Коллекция поэзии и прозы. Издательство «Алетейя», Санкт-Петербург, 2004.          

Аннотация: Журнал «Крещатик » № 3(25) 2004,  http://www.kreschatik.net/.

Книгу можно приобрести в Санкт-Петербурге (ул. Чайковского, 55. Тел. (812) 327-26-37 )  и в Москве.

 

 


   


    
         
___Реклама___