Shen1
©"Заметки по еврейской истории"
Ноябрь  2005 года

 

Моисей Шен


Возвращение через пятьдесят лет



     Я возвратился к прежней жизни,
     И будто скинул тяжесть с плеч.
     Уж стар служить своей отчизне,
     Пора в сырую землю лечь!


     Мы с ним оказались случайно на одном концерте в Дюссельдорфе. На сцене пел хор, а пожилой мужчина, казалось, дремал.
     - Не нравится их исполнение? - спросил я.
     - Репертуар на любителя, - улыбнулся он, - я больше люблю слушать бодрые, веселые песни. В нашей жизни и так много грустного и печального.
     После концерта мы вместе с ним вышли из клуба, прошли по узкому, хорошо освещенному переулку, и присели на скамейку.
     - Давно ли вы в Германии? - спросил я.
     - Лет пять, - ответил он и вздохнул. Мы помолчали. Мужчина попросил разрешения закурить и продолжал:
     - Один я здесь живу, ни родственников, ни добрых друзей не имею. Сын остался жить на Украине, и я одно время даже потерял с ним связь.

     - Без людей быть тяжело, - промолвил я.
     - Знакомых много, но в моем возрасте найти близкого человека - бессмысленная задача, да я и не ищу. Вас я не знаю, но может быть, это и к лучшему и у меня появилось желание рассказать историю моей жизни. И намечаются как будто перемены...
     - Вы по какой линии сюда приехали? - спросил я.
     - Не торопитесь, - усмехнулся он, - но вопрос мне ваш понравился. Начну с самого начало, со своего детства.
     Итак, я родился на Украине в еврейской семье. Село было небольшое и стояло на берегу речки Ингулец, впадающей где-то в районе Херсона в Черное море.
     До войны я успел окончить три класса начальной школы. Знаниями и способностями не блистал, но мать меня еще к тому же учила читать и писать на идиш.
     Имя мое было Давид, и я был рослым и сильным для своих лет парнем, светловолосым и голубоглазым. Дружил с малых лет со своим сверстником по имени Алексей. Тот учился замечательно, но и физически был намного слабее меня и я, обычно, в потасовках защищал его. Он был милый и добрый мальчик.
     Мой отец был воспитанником детского дома и родственников не имел, а у матери незадолго до войны арестовали брата и нас многие родственники стали избегать, как прокаженных.

     Началась война. Отца забрали на фронт, и он был убит в первый месяц войны. А я с матерью и двумя младшими сестренками на подводе двинулся на Восток. Через пару недель прямое попадание фашистского снаряда в телегу - и я остался один. Обычно я двигался пешком впереди подводы и поэтому не пострадал.
     Мужчина повторно закурил, чуть помолчал и продолжал:
     - Я остался совсем один. Через несколько часов по этой же дороге промчались немцы. Много дней и ночей крутился у этого страшного места, плакал и звал мать. Затем пошел вперед - куда глаза глядят. Остановился у одного разбитого дома. Из него вышла пожилая женщина, долго смотрела на меня, затем пригласила в дом. Я рассказал ей, что у меня никого нет, родители погибли, все документы сгорели и зовут меня Давид. Я еще не соображал, что мне необходимо было уже скрывать свои еврейские корни.

     Она накормила меня, уложила спать, а утром вручила мне "Свидетельство о рождении" своего, умершего от голода, внука и проговорила: "С этого дня ты - Денис Петушко, украинец, родители умерли и я твоя родная бабушка".
     - "Украинец", - повторила она несколько раз, - а лучше во время любого вопроса помолчи и старайся уходить от трудных разговоров. Ты, как я понимаю, по национальности еврей, а это для тебя и - даже и меня - лютая смерть. В соседнем селе уже немцы, так что будь умницей. Но ты и не похож на еврея, настоящий мой внучек, такой же он был белобрысым и светлоглазым.

     Итак, я всю войну прожил у этой женщиной и мне казалось, что она мне являлась настоящей матерью и бабушкой в одном лице. Несколько раз она водила меня в церковь, а однажды, одев мне старый медный крестик на шею, сказала: "Носи его, пожалуйста", и у нее выступили на глазах слезы.

     После войны много раз ездил в село, в котором родился и провел детство, но от него не осталось даже одного дома. Затем стали появляться там дачные постройки.
     Одно время, уже после войны я сделал настойчивую попытку возвратить себе имя Давид, но сын бабушки, который, безусловно, знал мою историю, мне сказал:
     - Денис, тебя очень любит моя мама, без твоего участия она, возможно бы не выжила в те страшные годы, а у тебя никого, кроме нас не осталось, не стоит спешить со своим решением и стать снова, прости меня, евреем. Наша страна опять переживает тяжелые времена, посмотри, что творится вокруг тебя, ты почти стал взрослым и умным... Я окончил ремесленное училище, затем техникум и много лет проработал на Станкостроительном заводе мастером.
     Бабушка давно умерла, а я женился поздно, когда мне было уже под сорок. У меня приличных девушек было достаточно, но я не торопился заводить семью. Искал еврейку, но женился на украинке, симпатичной, доброй девушке, учительнице младших классов.

     Однажды, еще до рождения сына, столкнулся на почте со своим школьным приятелем Алексеем. Я вначале его не узнал, прошло так много лет с моего детства. Он очень изменился и почти догнал меня в росте, стал носить усы.
     И он громко закричал: "Давидка, неужели это ты, как я рад нашей встречи!"
     Я вздрогнул, отвел глаза в сторону и протянул ему паспорт, с помощью которого получил только что бандероль.
     Он с растерянностью на лице, скользнул по нему глазами, пробормотал "Извините, обознался" - и исчез в толпе.
     В дальнейшем из газет и телепередач я узнал, что друг детства стал крупным ученым, депутатом Совета, возглавляет НИИ города Харькова.

     Он был единственной ниточкой, которая связывала меня с прошлым. Война, как тяжелым катком прошлась по мне, уничтожив не только родных, но и память.
     Безусловно, жена и сын знали о моем прошлом. Я много рассказывал сыну о своих родителях, о детстве и учебе до сорок первого года, вспоминал песни на идиш, которые когда-то пела моя мать.

     Когда сын подрос, я с ним проехал по "дороге смерти" от моего села-призрака, где я появился на свет, до того домика, где проживал во время войны. Приблизительно сумел найти то место, в которое угодила фашистская бомба, разорвав на части самых дорогих и близких мне людей. Мы с сыном собрали большой букет полевых цветов и рассыпали его вдоль той трассы. Но время пробежало семимильными шагами. Жена умерла, когда сыну исполнилось двадцать лет, а он целыми днями пропадал на учебе, работе, в кругу своих сверстников. Он незаметно отделился от меня, и мы перестали с ним говорить о жизни, о прошлом... У него появились свои интересы, маленькие тайны и девочки. А у меня возникла мучительная тоска. Я не находил себе места. Во сне стала приходить ко мне мать, сядет около меня и молчит. В день пятидесятилетия со дня ее смерти и накануне своего шестидесятилетия, неожиданно даже для себя, сорвался я в город Харьков, к другу детства Алексею.
       Он стал, как я говорил, большим человеком, и я с трудом попал к нему на прием.
     Он минуту молча смотрел на меня, затем резко поднялся с места, бросив в трубку секретарше: "Меня ни с кем не соединять и никого ко мне не пускать!" - и продолжал, поймав мой взгляд: "Проходи, рассказывай, наконец-то ты окончательно нашелся. После нашей кратковременной встречи, я был почти твердо уверен, что это все-таки Давид из детства всплыл, как айсберг, передо мной, но ты снова растворился на два десятка лет".

     Я пересказал ему свою жизнь и не скрывал своих слез.
     Он не спросил меня, почему я не признался ему тогда при случайной встрече, только промолвил:
     - В детстве я часто плакал, а ты никогда, - всегда был очень смелым и решительным парнем. А желания стать снова Давидом не появилось ли сейчас у тебя?
     - Не только возвратить свое имя желал бы, - проговорил я, вздохнув, - но даже национальность. Я же точно знаю, что все архивы давно исчезли или вернее не сохранились.
     - Ерунда, - улыбнулся он, - достаточно только того, что я тебя отлично знаю. Напиши мне четко свои настоящие и подлинные фамилию, имя, отчество, имя родителей, откуда они родом, переговори со своим сыном и через неделю позвони ко мне домой. Визитку даст тебе моя секретарша. Кстати, где работает твой сын? Великолепно, я могу предложить ему неплохую работу, но ему я бы не посоветовал идти пока по твоим следам, то есть изменения паспортных данных.

     Итак, я оказался в Германии и давно усвоил, что лучше здесь умереть от надуманной ностальгии, чем на Родине от тоски. Сын отказался поменять фамилию, и я его хорошо понимаю. Он связал свою жизнь с экономическими проблемами, успешно решал там свои служебные дела.
     По национальности он остался украинцем, и сюда простого пути для него не осталось.
     Но в жизни, как говорится, добро и зло разлито в одинаковых количествах.

     Незнакомец помолчал, вытащил конверт с письмом из внутреннего кармана куртки и проговорил: - Разрешите прочесть несколько строк из письма сына ко мне?
     Я молча кивнул, и он стал читать:
     "Папа, решил написать тебе, так как по телефону этого не скажешь. В нашем отделе младшим сотрудником работает девушка по имени Наташа. Очень недоступная, гордая, немногословная, но чрезвычайно красивая и умная особа. Я многократно делал попытку узнать ее получше, но она меня, просто отшивала. Не шла даже на легкий флирт, разговор. Но однажды я ее подвез на машине до дома и стал набиваться в гости на чай. Она оттолкнула мою руку со своего плеча, хотела уже покинуть кабину, а я разозлился и говорю ей: "Разреши хотя бы напоследок прочесть тебе письмо моего отца из Дюссельдорфа. С утра ношу его в кармане и не нашел времени его открыть. Начну теперь искать невесту в другой стране, например, в Германии".

     Я сболтнул то, что пришло первое мне на ум.
     - Что твой отец там делает? - спросила с удивлением Наташа и осталась сидеть на месте.
     - Живет, радуется жизни и думает обо мне.
     - Он у тебя немец? - вздохнула девушка.
     - Был пока евреем, если еще не поменял национальность. Он в этом деле большой мастак.
     - А если серьезно?
     - Я тебе предлагаю руку и сердце.
     - Ты мне делаешь предложение? - вспыхнула Наташа.
     - Ты очень догадливая, я сгораю от любви к тебе, но, разболтав об отце, вероятно, сжег все за собой мосты. Кстати, к отцу жить я поехать не смогу, так как еще пять лет назад упустил свой шанс и не взял национальность отца. Придется поискать невесту здесь.
     - С твоими способностями тебе это будет не сложно. А ты еще не передумал сделать меня "счастливой", - улыбнулась Наташа.
     - Клянусь своей мамой в искренности моих чувств.
     - Она тоже в Германии?
     - Она давно умерла. Как мы ее любили! - выдохнул я.

     - Ты, как будто, порывался к нам на чай! Только надо купить, я считаю, букетик цветов для мамы. На углу имеется цветочный магазин.
     - Он уже находится на заднем сидение.
     - Ты, я вижу, предусмотрительный, но я открою тебе также небольшой секрет. Мама моя тоже собирается отправиться в Германию, но я свой шанс не упущу. Ты же должен ей непременно рассказать о своем отце.
     - Только после того, как разрешишь себя поцеловать. Для меня была ты - настоящей, сероглазой снегурочкой! - воскликнул я, - а я с тобой - глупцом, и слепым на оба глаза.
     - Ты ж сам на Карла Маркса не похож, да и твои анекдоты меня всегда шокировали. Кстати, - девушка взглянула на конверт, - почему ты Денисович, а не Давидович?
     - Ты, Наташенька очень наблюдательная, умненькая и красивая, и поэтому я продолжаю сгорать от любви к тебе. Мой отец к своему имени шел пятьдесят лет. Эта его тайна, дай Бог, он тебе ее когда-нибудь откроет..."

     Мужчина аккуратно сложил письмо, засунул его в конверт и первый поднялся со скамьи. Вскоре его чуть сутулая, громоздкая фигура затерялась среди немногочисленных прохожих.

     15 октября, 2005года


   


    
         
___Реклама___