Iochvidovich1
©"Заметки по еврейской истории"
Ноябрь  2005 года

 

Инна Иохвидович


От Кишинёва до Цюриха



     - Мой отец тоже был русским евреем, - вдруг, неизвестно к чему, сказала глуховатая старушка в парике, большие бриллианты в ушах и на пальцах её искрились.
     Разговор был нестройно-общим, и это её сообщение, прозвучавшее диссонансом, установило тишину.
     В отличие от своих отпрысков то и дело в разговоре соскакивавшим на швейцарский диалект немецкого, она произнесла это на "хохдойч" и потому я её поняла.
     Тишина сгущалась и чтоб как-то разрядить её я медленно, неуверенно, сомневаясь в правильности построенных мною на немецком фраз, произнесла: "Да, практически все нынешние европейские евреи - это р у с с к и е евреи. Ведь и польские, это те же евреи Российской империи, куда входило и Царство Польское".

     - Да, да, - обрадовано загалдели присутствующие, будто я высказала нечто оригинальное и доселе неслыханное. А я, глядя на всех них, только дивилась, тому, как я оказалась здесь, как была сюда допущена?
     Причудливое общество собралось в этой пышной гостиной за огромным овальным столом. Это была уже послесубботняя, почти ночная трапеза у родителей женщины, у которой мы с дочерью жили в Цюрихе.
     Здесь были четыре поколения одной семьи, именно её бабушка и говорила о своём отце, её родители, она сама с мужем и уже своими четырьмя детьми; американская еврейка Дина, говорившая по-русски, т.к. раньше она была представителем Джойнта в СССР и её муж - швейцарский еврей, надевший ради Субботы большую шапку, отороченную мехом чёрной норки, называемую "штроймлом"; было ещё две пожилых супружеских пары, то ли родственники, то ли приятели хозяев, молчаливые и незапоминающиеся. Правда, всех женщин роднило то, что они все были в париках, в платьях, с рукавами до кисти, все - брильянтово-блестящие. Мужчины же, как и положено ортодоксам, в головных уборах.

     Впору было себя щипать, ведь только вчера, когда на улице я увидала мужчину в штроймле, то внезапно подумала: "Вот оно, начинается! Наконец я вижу то, о чём только читала или видела в книгах!"
     Ещё бы! Ведь только два года назад жизнь наша с дочерью, совершив крутой вираж, вынесла нас в кажущуюся, подчас, нереальной, Германию.
     А вот теперь мы по приглашению еврейского религиозно-просветительского общества оказались и в Швейцарии! В Цюрихе! Столь "знакомого" мне ещё со времён прочтения "Ленина в Цюрихе".
     В Цюрихе нас опекала молодая семья, у которых мы и проживали. Они показались милыми людьми - и Алекс и Батья, гостеприимны, приветливы, хлебосольны... Особенно симпатичной была Батья со своими четырьмя детьми, двумя мальчиками и двумя девочками. Мне даже подумалось, что она и есть само воплощённое материнство, недаром же её и звали Батьей, как и дочь фараона, усыновившую Моисея.

     Я любовалась раскрасневшейся молодой женщиной на кухне, оборудованной по всем требованиям не только ХХ, но и нынешнего, нового века, но и в то же время по самым строгим правилам древнего, кошерного, традиционного еврейского питания!
     Я, тоже, согласно предписаниям для еврейской женщины была одета в непривычную для себя, (после брюк), длинную юбку да на голове постоянно красовался, как должно, берет. Не в тягость мне было всё это, наоборот, чувствовала я необыкновенную радость и даже непривычный душевный подъём. Всё, что происходило в этом чудесном городе и доме, вызывало у меня не только восхищение, но странное чувство некоего "возвращения", к чему-то, что у меня когда-то кто-то отнял?! Наверное, это и было тем, к чему я была предназначена, самим фактом своего рождения?! Да и только не там, где надо, и не в то время, что нужно, я родилась...

     Правда для евреев любые времена и страны не очень-то хороши. Да времена и пострашнее были, ведь я родилась после Второй Мировой Бойни. Да вот евреям в СССР пришлось особенно худо, (это уж на моём веку случилось), и нечем им стало держаться. Если раньше, в черте оседлости да в погромах Верою стояли, то позже жили уже без Него, да многие ещё почему-то гордились этим?!
     И вот, нынче, я находилась в самой сердцевине традиционной еврейской семьи, где всё было как д о л ж н о, как н а д о! И это не было ни сном, ни галлюцинацией, ни чем-либо ещё...
     Вся семья, и дети, готовились к встрече Субботы, а за окном уже стали уплотняться зимние недолгие сумерки. На столике у окна стояло наготове множество свечей в старинных серебряных подсвечниках.
     Батья начала зажигать субботние свечи и читать благословение, потом зажгли по одной свечке и её девочки, с закрытыми глазами, бормоча благословение, проводя руками над пламенем, были словно бы не из этого сумрачного, реального мира...
     Девушка, моя дочь тоже зажгла свечу и произнесла благословение. Видимо из-за того, что становлюсь я всё более сентиментальной, мне на глаза накатились слёзы, и перехватило спазмом горло.

     Подошедшая в это же мгновение Батья предложила мне зажечь хотя бы две свечи.
     - Батья! - еле ворочая языком после пережитого и стыдясь того, что мне предстоит сказать, ответила я, - я могу произнести благословение, но только на русском языке, я не могу, не умею на лошн койдеш (святом языке).
     Она удивлённо посмотрела на меня, ничего не сказав. "Благословен Ты, Господь Бог наш, владыка вселенной, освятивший нас своими заповедями и заповедавший нам зажигать субботние свечи.
     Пусть эти свечи будут знаком благословения Божьего в день Его святой субботы. Да будет свет их светом субботней радости".
     Я уже плакала не стыдясь.
     Вытерев слёзы, я обернулась к Батье, с лица которой всё ещё не сошло выражение озадаченности. В ответ на мой взгляд она улыбнулась.
     Потом вместе с пришедшими из синагоги мужчинами, мужем с двумя сыновьями, мы сели за стол, началась вечерняя трапеза.
     А ко мне, радостной, внезапно пришла тревога... Чтобы отвлечься от неё я стала следить за тем, как сидевший неподалеку от меня десятилетний Давид управлялся с большим количеством столовых приборов, (кроме привычных нам вилки, ножа и ложек, было ещё много неизвестного назначения) и сама следовать в этом за ним.

     Вечер закончился чудесно - субботними песнопениями.
     Когда мы на ночь прощались с гостеприимными хозяевами, то Батья предупредила, что освещение автоматически отключается в одиннадцать, то есть в двадцать три часа, и что нам предоставлен отдельный туалет, там лежит и нарезанная накануне бумага. И вновь, как-то беззастенчиво-снисходительно, словно бы разглядывая нечто диковинное, она посмотрела на меня. И э т о уже мне точно не примерещилось, не привиделось...
     Крутилась я в кровати с боку на бок, на этой кровати с полезными для здоровья матрасом и подушками, никак не могла пристроиться, чтобы заснуть. Свет был уже давно отключён, и мне ничего не оставалось, как пялиться в темноту. К тому ж щемило в груди, мне было жаль себя, жаль по-дурацки прожитой жизни, убежавшего невесть куда времени... к тому же сегодняшнего вечера потрясённость возбуждала меня, не давая уснуть.

     "К тому ж, какой покой разлит во всём доме, - рассуждала я, - когда младшая из девочек днём ещё разлила молоко, то никто не только не закричал, но и замечания не сделал, всё это было встречено непоказным хохотом. Смеялась и несколько смущённая виновница происшествия. Не ощущалось нервозности, напряжения, готовности сорваться в истерику, плач или скандал... Ведь случись подобное, то это бы была типичная реакция практически в каждой семье у русских евреев. И, это, столь несвойственное нам чувство покоя одновременно и завораживает и заставляет недоумевать: неужели всё происходит по-взаправдашнему???"
     С утра день пошёл по привычному субботнему ритуалу: утром - поход всей женской частью в синагогу, мужчины пошли в особую, только для мужчин синагогу. На пустынных улицах, как никак день был выходным, то и дело встречались празднично разодетые евреи, спешившие в различные синагоги.
     В тот день праздновали бар-мицву (религиозное совершеннолетие) какому-то мальчику, и потому после молитвы мы были приглашены в ресторан с накрытыми фуршетными столами. Там, как и везде было радушие, веселье, хлебосольство... Ошеломлённая, я уже ничему не поражалась!
     Обед с пришедшими из синагоги мужчинами снова был обилен.

     А после обеда у нас с хозяевами "беседа" состоялась. О жизни нашей, конечно... О Советской власти, государственном атеизме, о трудностях эмиграции из СССР, о тех временах, когда там суббота не была нерабочим и неучебным днём, о закрытых властями синагогах, и о "действующих", где не всегда можно было и сыскать десяток мужчин, чтобы провести Богослужение; о процентной, негласной же конечно, норме поступления евреев в ВУЗы; о том, как трудно было устроиться хоть на какую-нибудь работу; о Сталинских репрессиях, об унижениях при Хрущёве и Брежневе и прочих, до Горбачева, лидерах; о бытовом антисемитизме который пришёл на смену официальному, государственному... Пока не подошли к главному вопросу...
     - Почему вы приехали в Германию! Именно в Германию, и после всего? Как вы могли? - задал его Алекс.
     Честно, я никогда и не знаю, что же мне отвечать на этот вопрос. Чтобы на него ответить, мне нужно жизнь свою всю рассказать, от самого рождения... Но поскольку это невозможно, то я молчу. Так случилось и на этот раз: полное, глубокое, жуткое, страшное... МОЛЧАНИЕ...

     Во взглядах, которыми обменялись супруги, сквозило почти нескрываемое, даже не желающее быть хоть чем-то прикрытым, презрение к нам, будто бы и не евреи мы были по их пониманию, а некими изгоями всемирного еврейства.
     - Да, русские, русские... - только и отметил Алекс, словно и в самом деле мы были только русскими, а не русскими евреями.
     И снова промолчала я. А что мне было говорить? И как бы он смог понять? "другому как понять тебя?"
     На душе было скверно, когда вечером Батья предложила пройти в гости к её родителям, они занимали первый этаж этого же дома, а весь четырёхэтажный дом принадлежал её семейству.
     Как ни не хотелось мне идти куда-либо в гости, но пришлось. Негоже гостям привередничать.
     И вот здесь, вдруг это неожиданное бабушкино откровение, вызвавшее даже в первое мгновение некоторое подобие "немой сцены".

     Как только удалось, я подсела к скучающей, с нею почти не разговаривали, бабушке. Подозревая о её тугоухости, я всё же, негромко, спросила.
     - Где же жил ваш отец в Российской империи?
     - В Кишинёве, детка, - живо откликнулась она, - а вы что из тех краёв?
     - Нет, я приехала из Украины, - в который уже раз ответила я ей.
     - Да, мой отец, - задумчиво она пожевала губами, - он убежал оттуда в 1903 году, после этого ужаса, после погрома Кишинёвского... - она и вовсе замолчала, продолжая пожёвывать губы.
     "Вон оно что!" не удивилась я. "Молодцом соображающим был её отец, ещё и Бабеля не прочитав, понял, куда бежать надо!!!" И обернувшись к дочери, я сказала: "Но разве со стороны Бога не было ошибкой поселить евреев в России, чтобы они мучались как в аду? И чем было бы плохо, если бы евреи жили в Швейцарии, где их окружали бы первоклассные озёра, гористый воздух и сплошные французы?"

     Дочь посмотрела на меня вопросительно-непонимающе.
     - Да, - словно бы очнувшись ото сна, сказала старушка, - папа ведь с родителями чудом и спасся. Там же такое творилось, даже не зверства, а дьявольщина какая-то! Погромщики будто крови человечьей напились и осатанели. Так вот, когда погромщики уже подступили к их домику, то их "помощница по домашнему хозяйству", так назвала она "по-здешнему" прислугу, простая русская женщина выставила в распахнутое окно православную икону! И тем спасла всю папину семью от верной погибели!
     - Боже, да это же просто Чудо! Случилось Чудо! - еле-еле отозвалась я, страшась разрыдаться. Сделав несколько вдохов-выдохов, я сказала.
     - Мои предки по маминой линии родом из Житомира. Даже девичья мамина фамилия - Житомирская. Так вот, когда до Житомира донеслась весть о Кишинёвском погроме, то мамины родители всей семьёй спасаясь от возможного погрома, но уже в Житомире, поехали к родственникам в Бердичев. Каково же было их удивление, когда они узнали, что бердичевские родственники по той же причине, отправились к ним, в Житомир...
     И тут я "услыхала" тишину. Оказалось, что вся комната, с каким-то неподдельным удивлением слушала наш разговор.

     Старуха же, ничего не почуяв, продолжила.
     - Вот так, русские евреи и расползлись почти по всему свету. И в США они, и в Южной Америке, и в Австралии, уж про Европу я и не говорю! И на идиш практически почти весь еврейский мир говорит, а его почему-то "мёртвым" языком считают?! Я вот недавно читала, что у ЮНЕСКО специальная программа поддержки этого "умирающего" языка?! Чепуха какая-то, да и только!
     - Бабушка! - резко остановила её Батья.
     Та, и не глянув на внучку, тотчас замолчала. А тут и гости засуетились, засобирались, стали расходиться.

     Вновь лежала я неспящая, правда, это была последняя ночь здесь, назавтра мы уезжали. И горестные думы всё не покидали меня: о том, как прожили несколько поколений русских евреев, одни атеистами, другие, вспомнив о. Меня и его семью, православными христианами; о еврейских документах, не раз вкривь и вкось переписанных, обмененных, якобы "восстановленных", с ненатуральными именами-отчествами, с разночтением, практически во всех бумагах у старшего поколения; о псевдонимах, за которыми пытались "спрятаться", о том, что даже кампании "по разоблачению" не отбили у еврейского населения СССР страсти к изменениям фамилий или облагозвучиванию их... Какое же соблюдение традиций могло быть, если государство было одним-единственным работодателем!!! Единственным же распорядителем нашего времени, да что там времени, всей нашей жизни!!! И разве есть хоть какая-нибудь возможность, донести до всех, что бы узнали, наш уникальный, наш унизительно-горький опыт, слов нет, чтобы рассказать обо всём! "Как сердцу высказать себя". И разве возможно нас презирать за весь этот ужас! "За чай Высоцкого, сахар Бродского, Россию Троцкого!" За наше незнание, нашу неопытность, за слабость, ставшую предательством  наших отцов... Так мы уже были покараны, к нам пришло возмездие! И миллионы обитателей местечек и городков, отговоривших своё на идиш, вышли дымом из труб крематориев и были истёрты до лагерной пыли. И все они погибли, благословляя Имя Господне! И пусть мы, неправильные  евреи в глазах евреев швейцарских и немецких, но мы то ведь, живые, не ушли от еврейской судьбы, от которой и вправду уйти невозможно. Мы в полной мере узнали т о, о чём этим нерусским евреям, по крайней мере послевоенным поколениям, и не снилось!!!
     Не презирать надо нас, а жалеть, принять, призреть! Эх вы, все живущие в благословенной, не ведавшей войн, Швейцарии, вам ли знать, и не дай Бог узнать! То, что знаем мы!
     Так будьте же не снисходительны в вашем жизненном, таком счастливом невежестве, а широко, без задней мысли раскройте нам объятья! Ваши благоразумные деды когда-то сбежали в Цюрих, а наши предки, как и мы, до последнего времени, так и промотались, одни из Житомира в Бердичев, а другие из Бердичева в Житомир...

 


   


    
         
___Реклама___