Iochvidovich1
©"Заметки по еврейской истории"
Октябрь  2005 года

 

Инна Иохвидович


Последняя жертва



     "Иногда, когда я стою в каком-нибудь
     Углу лагеря, опираясь ногами на Твою
     Землю, воздев глаза к Твоему небу, слёзы
     Текут по моему лицу, слёзы... Благодарности".
     Из дневника Этти Гиллесум, голландской
     Еврейки, который она вела в Аушвитце
     (Освенциме).


     На перекрёстке парнишка лет шестнадцати бойко торговал Штрайхеровским еженедельником "Штюрмер" и ежедневной "Фелькише беобахтер". Он весело надрывался, выкрикивая: "Юден зинд унзере шанде" - "Евреи - наш позор!", "Юдензау" и смеялся.
     Она обошла его стороной. У входа в большой сквер стояла телефонная будка, с надписью: "Евреям пользоваться запрещено!" Она прошмыгнула в сквер, скорее похожий на небольшой парк, не только чувствуя, что здесь она сможет отдышаться, и ничего не опасаться, но и что з д е с ь её спасение! И, действительно увидала за деревьями корпус своего отделения, психиатрического отделения большой городской больницы - Бюргер-госпиталя, клинической базы Тюбингенского университета.
     С лёгкостью передохнула: "Какое счастье, что не увязла т а м, что не заплутала, не сбилась с дороги, не заблудилась!"
     Мина Ароновна Нойман, 1945 года рождения, еврейка, химик по профессии, незамужняя, бездетная, прибыла на постоянное место жительства в Германию в 2001 году.

     Она ещё может быть и сомневалась, ехать ей или нет, да одна знакомая подсунула ей старую русскоязычную немецкую газету, в которой было напечатано интервью с И.Бубисом, тогдашним председателем Центрального Совета евреев Германии. В нём он объяснял, почему эмигрирующих евреев называют так странно - "контингент-флюхтлинге" - контингентные беженцы. "Они - русские евреи, приехали в Германию не как соискатели убежища, так как бежали не от насильственных мер государства. Они были вынуждены покинуть родину, из-за антисемитских проявлений со стороны населения". И решилась!
     Постоянным местом жительства была назначена ей Бавария. Очень многие знакомые даже завидовали ей: ведь Бавария, в представлении бывших советских граждан давно не ассоциировалась ни с Гитлером, ни с его "пивными немецкого народа", ни даже с бывшим премьер-министром Баварии - ныне покойным Йозефом Штраусом, которого средства массовой информации СССР подавали как реваншиста, и чуть ли не фашиста?! Нет, Бавария казалась им райским уголком, самой богатой из всех немецких земель.

     Приехала Мина в распределительный пункт в Нюрнберге. В самом городе она словно в средневековье попала, она ходила по древним улочкам, смотрела на дома, скульптуры, фонтаны, кирхи... Ещё никогда в Мининой жизни не случалось столь острого чувства и н о г о, н е т е п е р и ш н е г о времени. Но приходили мысли о Нюренбергском процессе, о партийных съездах, маршах штурмовиков печатавшим шаг по этой самой брусчатке, о Нюренбергских декретах 1935 года, по которым евреи ограничивались в правах, и тем самым отделялись от остального населения. Тогда она мрачнела и тушевалась, пугаясь, будто на дворе этот самый тридцать пятый год и стоял.?!
     В распределительном лагере чиновники действовали почти советскими методами: если кому-нибудь, к примеру, нужно было ехать к родственникам в Регенсбург, то его непременно отправляли в Ашаффенбург, а того, кому необходимо в Ашаффенбург везли в Аугсбург, и при этом считалось, что людей осчастливливали! К тому ж оказалось, что в Федеративной республике существует п р о п и с к а! А Мина считала-то прописку частью только советской системы, тоталитарной! Она и вообразить не могла, что в супердемократической ФРГ она может существовать?!
     На третий день, с утра, позвали её на приём к сотруднице лагеря. Это была немка и неопрелённого возраста, и неопределённой какой-то наружности. Говорила она, хоть и большим акцентом по-русски, но грамматически правильно.

     - Фрай Нойман! Я буду оформлять ваши документы. Я нашла для вас место жительства. Это баварский город с хорошим климатом - Дахау! Как? - переспросила, не веря своим ушам, Мина.
     - Дахау, Дахау, - повторила чиновница.
     Объятая ужасом, одурманенная Мина не могла ничего думать, в голове крутилось только одно: "УЖЕ?!"
     И, снова, как и на вековых улочках Нюрнберга, пришло это ясно-реальное чувство "иного", "другого" времени.
     Она, Мина продолжала стоять перед фрау Майер, только с е й ч а с была весна тридцать третьего года! И недавно, через семь недель после того, как Гитлер стал рейхсканцлером, в рекордные сроки был возведён первый концентрационный лагерь в Дахау! И её, Мину Нойман посылали т у д а!
     -Нет, нет не посылайте меня в Дахау! Я не хочу, не могу, наконец - умоляла Мина изумлённую фрау Майер.
     - Но, почему?! - удивлённо спрашивала её фрау, - ведь там уже живёт несколько семей контингент-флюхтлинге, люди самых разных возрастов...
     "Какой ужас! - подумала Мина, - раз уж она догадалась, что я - еврейка, то не миновать ни Дахау, ни..."
     Она выбежала, опрометью бросилась к проходной лагеря, пулей пробежала её и понеслась дальше, куда глаза глядят.

     На мосту бритоголовые парни в армейских ботинках с огромным рантом, избивали ногами араба, своего ровесника. Мине было неведомо, что сегодня 11 сентября 2001 года арабскими террористами были взорваны небоскрёбы Всемирного торгового центра в Нью-Йорке, и немецкие правые экстремисты так выражали своё возмущение.
     На следующее утро полиция нашла Мину, обессилевшей и выдохшейся в пригородном лесу. На вопросы она не отвечала, смотрела затуманенным взором, и её отвезли в психиатрическую клинику.
     Состояние её сознания, психиатр определил как сумеречное. Она была признана неконтактной, поскольку не только не отвечала на задаваемые ей вопросы, естественно на немецком языке, но и попросту разговорить её было невозможно. Она только тихонько, чуть подвывая, плакала.
     Мина очнулась внезапно, в "своём", нормальном времени. Она обнаружила себя в психушке (это она определила сразу по виду больных в палате и коридоре). И, тотчас, совпавшие вновь роковые обстоятельства, зашвырнули её снова - "назад", то ли в 38, то ли уже в 39 год. И, несмотря на то, что она находилась т а м , она з н а л а о проводившейся в Третьем рейхе - эутаназии, санкционированном истреблении неизлечимых душевнобольных!

     "Боже! - мелькнула первая, после бегства из распределительного пункта, мысль, - это конец!" Она вспомнила, как читала в какой-то книге, что первая газовая камера была задействована в Бранденбурге, где личный врач фюрера - Карл Брандт стал свидетелем экспериментального убийства четырёх душевнобольных.
     Не решив, что же ей делать, и как спасаться, она, вместе с остальными больными поплелась на обед.
     И, пережёвывая, на вид и красивую пищу, она не, переставая, думала: "Что делать? Как сбежать? Как уйти от неминуемого, и на этот раз, уничтожения?"
     Врачи, по обыкновению, считали каждый своё: кто - что у больной мания преследования; и что она из больницы хочет сбежать; другие - что у неё состояние неконтактности вплоть до ступора; третьи - что она "путешественница" во времени, с синдромом дереализации; четвёртые, что у неё "простая" форма шизофрении...
     Когда через несколько дней приехала полиция вместе с работниками распределительного лагеря, врачи поняли причину её "неконтактности" - она попросту не только не говорила, но и не понимала по-немецки! Когда пришёл переводчик, то она и заговорила.
     - Спросите у них, - попросила она переводчика,- что мне могут сделать? Я ведь и не больна совершенно!, - потерянно говорила она, сознавая что городит чушь, признавая себя з д о р о в о й! И где? В психушке! Лишая себя последней надежды выбраться отсюда.

     - Ничего, - утешил переводчик, похожий на сельского учителя, из российских немцев, - подержат вас ещё недели две, от силы.
     Хоть и не могла Мина поверить ему, но ей ничего не осталось, как желать быть обманутой!
     И, когда не через две недели, а через полторы, за ней приехала машина из распредпункта, то она не дрогнула, потому как посмотрела сегодня отрывной календарь! А на нём было 23 сентября 2001 года!
     В лагере были вновь приехавшие люди, "старых" уже распределили. Да и фрау Майер уже не было, говорили, что она ушла в отпуск. А вместо неё был герр Шмидт. Он был немногословен, вероятно из-за неважного знания русского. Но он вызвал себе на подмогу того же переводчика, что был и в больнице, и таким образом побеседовал с Миной. Он задал ей множество вопросов, от некоторых она терялась и краснела, на другие отвечала охотно и помногу. Но вот и дошли до о с н о в н о г о вопроса - герр Шмидт попросил её объяснить, отчего же она тогда сбежала от фрау Майер с её предложением поехать на жительство в Дахау.

     Мина задумалась, что могла сказать она этому человеку, что бы он правильно понял её. То, что она родилась в СССР и прожила там всю жизнь (она ж даже в Прибалтике не была!) Или о том, что для миллионов советских людей война никогда и не "заканчивалась"! Настолько милитаризована и искалечена психика масс, об этом что ли сказать ему? Или о том, как пленный немец благодарил её ребёнка за надкусанное уже печенье, что дала ему она? О дворовых играх - в "наших" и "немцев"? О том, как однажды смотрела она спектакль, (да и фильм такой был: "А зори здесь тихие") и как в антракте зашла к знакомой, за кулисы, и как там увидала возле полной окурков урны двух мужчин одетых в чёрную форму с повязками на рукаве, на них извивалась свастика! Как захолодело всё внутри у неё, когда увидала фашистов! Как смеялась потом над собой, что актёров из пьесы о войне приняла за фашистов! О том, что частенько она путала воображаемое и реальное, принимая игру за жизнь, а жизнь за игру. О том, что когда решилась поехать в эту страну, то заставила себя прекратить думать о том что произошло в Германии с 33 года по 45-й. Холокост оказался загадкой непостижимой, как впрочем и страдания Иова, самого близкого по состоянию души ей человека!
     И потому она ответила кратко: "Я - еврейка! Как вы думаете возможно это адресом на почтовом конверте: Мина Нойман, Дахау, Германия!"

     Она выдохлась как после долгой и бурной речи и замолчала. Герр Шмидт удовлетворённо заметил: " Таков был и ход моей мысли!" Ещё он расспрашивал Мину о её знакомых и родственниках, возможно проживающих в Германии. Она отвечала, что родственников, к сожалению, кроме отца с матерью, не имела, все погибли в войну, а лишившись родителей, не имеет и совсем никого. Несколько старых знакомых живут тоже на юге, но в другой земле, в Штуттгарте.
     Герр Шмидт дал ей подписать бумагу, в которой, как растолковал ей переводчик, было прошение, в связи с обострением её болезни перевести её из Баварии в землю Баден-Вюртемберг, где она смогла бы наилучшим способом интегрироваться, так как там проживают её знакомые, которые будут ей помогать и опекать. Чиновник предупредил, что особо рассчитывать на то, что получится задуманное - нечего, н о всё ж е! Тут он поднял левую бровь, очевидно это был признак его наибольшего расположения.
     Случилось Чудо, и Мину перевели в Штуттгарт!
     Всё, что знала Мина об этом городе было почерпнуто ею из романа Л.Фейхтвангера "Еврей Зюсс". Он жил и погиб на виселице в этом городе, и даже одна из небольших городских площадей в центре носила его имя - "Йозеф Зюсс Оппенхаймер платц".

     С некоторыми "тамошними", ещё из "прошлой жизни" знакомыми попыталась Мина войти в контакт. Да ничего не получилось. Они уехали "оттуда" уже давно, и им неинтересно было ни видеть, ни тем паче общаться с недавно лишь приехавшими. Были они людьми обжившимися, воспринявшими и подчинившимися всем здешним правилам, нашедшими свою нишу в немецком укладе жизни. Они рано укладывались в постель, и рано, иногда даже и очень, (в 4 - 5 часов утра) вставали, им по нраву была и их работа, служба или учёба, где не было привычных "перекуров", пусть хоть и краткого, но общения: все рабоче-учебные часы были расписаны, учтены, просчитаны... Это был вековечный немецкий "орднунг" (порядок) и они "вписались" в него!
     Да и в выходные, в так называемый конец недели - в "вохененде", они, как будто тоже, функционально, общались: ездили на пикники и гриль с коллегами по службе, а молодняк по учёбе; обсуждали акционирование бывших "государственных" предприятий - Дойче Поста (Немецкой почты) или Дойче Телекома (бывшей государственной телефонной компании - монополиста), спорили о вложениях в инвестиционные фонды и о страховании, (ведь деньги, по их просвещённому мнению, должны были "работать"!); покупку автомашины новой модели или более современной электронной аппаратуры... Им уже не было дела, как когда-то, на кухнях их молодости - до "мировых вопросов", до "судеб России" или "духовной трагедии русского еврейства"... И потому Мина, как они считали, со своей "мерехлюндией", с "мировой скорбью" с сосредоточенностью в поисках Спасителя, пришлась не только не ко двору, а ещё раздражала, и даже озлобляла?!

     Осознавая это, она постепенно отходила от них, а один совместно проведённый день рождения подвёл последнюю черту.
     Юбиляр, полноватый для своих пятидесяти лет, земляк, хорошо разогретый после многократных возлияний, мечтательно произнёс: "Эх, мне бы домишко или хотя бы квартирку, приличную, конечно же, приобрести в Киллесберге! И больше уж ничего не хочу!"
     Мина оторопела. Она знала, что Киллесберг - это престижный район Штуттгарта, там проживали состоятельные люди, к тому же он был известен своим международным выставочным центром. Но. Когда ещё по приезде в Штуттгарт прогуливалась она по пышно-тенистому парку Киллесберга она увидала обелиск, ещё издалека привлекший её внимание шестиугольной звездой - звездой Давида. На камне было высечено, что установлен он в память о депортации штуттгардцев - евреев, которых увезли на Восток прямо отсюда! Видимо до войны, Киллесберг был заселён, по преимуществу, евреями,и считался в городе "еврейским" районом.
     "Как же ему в голову могла только придти такая мечта - поселиться там?" - безмолвно поражалась Мина.

     Тем временем, общий разговор за столом коснулся "болевого" для всех вопроса - "переработок"! Ведь хозяева и большие, и малые заставляли работать больше оговоренного в трудовом соглашении - "арбайтфертраге". И, если человек дорожил своим местом, (а это ещё и при нынешнем уровне безработицы и банкротства многих предприятий), то приходилось мириться, да и в отпуск идти не тогда, когда хочется тебе, вместе с семьёй, а когда будет на то хозяйская, то ли воля, то ли прихоть. Обсуждали оживлённо, то и дело, перебивая друг друга, пока кто-то насмешливо не заметил: "Арбайт махт фрай - труд делает свободным!" И все, как по команде, засмеялись. А Мина почувствовала как будто удар.
     - Не понимаю?! - вся она дрожала, и неверно-колеблемый голос её тонул во всеобщем смехе, - не понимаю! - повторила она уже твёрже,- как после в с е г о того, что произошло, можно над этим смеяться?! Над памятью, от непосильного труда в лагере скончавшихся, их "труд освободил" - н а в е к и! Плакать нам надо всем этим надо, и ведь никогда не удастся выплакать всей горечи, всей боли, всей нашей утраты...
     В связи с желанием переезда в Киллесберг хотела Мина рассказать о давних временах, о Чернобыльской резне евреев, о пролившейся там безвинной крови еврейских праведников, о существовании в старину целой династии Чернобыльских раввинов, погибших в диком погроме. О том, как на осквернённой кровью земле евреям был запрет селиться - на веки и веки. А советские люди - атеисты, построили на проклятой земле атомную станцию, и что из всего этого вышло, знал уже целый мир! Да не дали ей сказать, поставили диск инструментальной музыки.

     Закончив языковые курсы, стала Мина рассылать "бевербунги" - "предложение услуг как специалиста в своей отрасли". Ведь была она инженером-химиком, кандидатом химических наук. На некоторые из бевербунгов пришли отказы - дескать, вакансия уже занята, иные не ответили вовсе. А ведь адреса предприятий, фамилии их владельцев она брала из компьютера арбайтсамта - биржи труда, где они были представлены, как ищущие именно такого специалиста, каким была она?!
     Она начала рассылать письма повсюду, и на должность химлаборанта, и даже помощника лаборанта, (эдакая специальность в Германии имелась?!) Ответом было полное молчание.
     Стала обивать она пороги арбайтсамта и социаламта. К одним чиновникам она ходила с просьбами подыскать ей мало-мальски подходящую работу, а к социальным "бераторам-кураторам" с просьбой дать ей возможность "умшулюнга-переквалификации"...
     И как-то из арбайтсамта ей пришло письмо с приглашением на "форштеллунггешпрех, то есть на знакомство работодателя с предполагаемым работником, другими словами - на собеседование.

     В эту фирму требовался помощник лаборанта, к тому же на временную работу. Но Мину и это не смущало, пусть будет заниматься она мойкой, сушкой, хранением лабораторной посуды и материалов, но хоть вблизи от любимой работы находиться! Она была почти счастлива, так же как и в тот день, когда в институт поступила, или в тот, когда узнала, что несмотря на отчаянное сопротивление антисемитов, окопавшихся в Всесоюзной Аттестационной Комиссии (ВАК) ей присвоили звание кандидата химических наук, и не за диссертацию, а "по совокупности научных работ, принёсших огромную пользу государству и народному хозяйству"!
     Форштеллунггешпрех продлился почти пять часов, словно не помощника лаборанта на временную работу брали, а академика, по крайней мере?! Казалось, что остались довольны её ответами касательно специальности, её дипломами и сертификатами. Но, кроме как по специальности, ей задали ещё множество вопросов, казалось бы, не имеющих отношения к работе. Например, почему она всё ещё проживает в общежитии, словно она по собственной воле жила там - социального жилья не предлагали, а в приватном секторе или в агентствах недвижимости не хотели ничего и слушать, после того, как узнавали, что она является получателем социальной помощи. Но ещё больше встревожил Мину другой вопрос: "Почему вы не получили немецкий паспорт? Ведь все, приезжающие из России получают его?!"

     - Но я не немка, то есть не российская немка, - улыбнулась Мина, чтобы тут же почувствовать всю неуместность своей улыбки.
     И сообщила, что имеет "бессрочный вид на жительство" в Германии. Вопроса о том, как же она получила вид на жительство, о её с т а т у с е не последовало, но он подразумевался. И, потому Мина ответила на "незаданный" вопрос.
     - Я - еврейка, русская еврейка, - и ей показалось, как это бывало ещё в Советском Союзе, в отделах кадров различных предприятий, после того, как называла она свою национальность, что здесь т о ж е наступила неловко-гнетущая тишина. Впрочем, тишину нарушил один из мужчин, участвовавших в форштеллунггешпрехе.
     - Вот и отлично фрау Нойман! Более у нас нет к вам вопросов, можете быть свободны. Ещё раз благодарим за проявленный вами интерес к нашему производству!
     Мина ушла окрылённая, кого же, как не её, "профи" да ещё с научной степенью, брать помощником лаборанта, да ещё и не на постоянную работу!
     Увы, упования её были напрасны! Работодатели, предполагаемые, отказали ей безо всякой мотивировки. Вообще, оказалось, что в ФРГ никакие отказы не сопровождаются соответствующей аргументацией?!
     Сотрудница социаламта, курировавшая Мину, вместо умшулюнга, курсов переквалификации, стала предлагать ей, так называемую "социальную" работу, как правило, заключавшуюся в сортировке чего-то либо подсобницей, неквалифицированной рабочей.

     - Но работая на предлагаемой вами "работе", - протестовала Мина, - я по-прежнему останусь получателем социальной помощи, потому что на этой работе я буду получать копейки. И мой статус не изменится!
     - Да, - терпеливо соглашалась чиновница, - вы будете оставаться на "социале".
     -Но я хочу работать полноценно, получать зарплату, платить налоги, наконец нормальное жильё какое-нибудь снять, потому как чувствую социального не дождусь! Я ни от кого не хочу зависеть!
     - Я вас понимаю! - кивнула женщина.
     - Вы же знаете, - снова стала умолять Мина, - я работаю на компьютере. Но без немецкого цойгниса (свидетельства об окончании какого-либо курса) меня никуда не возьмут. Дайте мне хоть какие-нибудь компьютерные курсы, хоть кратенькие! Дайте мне возможность, - и она тихо проговорила, так чтобы социальщица поняла её, - дайте мне шанс!
     - Но я не могу дать вам переквалификацию по возрасту, вам же уже за пятьдесят!
     - Да, но почему же вы мне, в моём возрасте, предлагаете "социальную" работу, тяжёлую между прочим и физически?

     Социальщица, видимо потеряв терпение, внезапно перешла к угрозам.
     - Предупреждаю вас фрау Нойман, что если вы не согласитесь на предлагаемую вам "социальную" работу, то я буду вынуждена уменьшить вам сумму выплачиваемой социальной помощи на 25, а может быть и на 30 процентов! Подумайте об этом!
     - Это что? П р и н у д и т е л ь н ы й труд? В вашей истории уже подобные прецеденты для моих соплеменников уже были!
     - Называйте, как хотите, разводите демагогию о том, что было в первой половине двадцатого века, а 25 процентов я с вас всё-таки сниму! - торжествуя, словно одержала победу, произнесла социальный работник.
     В тот же день Мина получила и очередной отказ по социальной квартире. Вновь, на неопределённый срок, оставалась она на жительство в общежитии.

     Угнетённой лежала она на своей койке, пока к ней не пришла Ирина, соседка по блоку, с чьим сыном прорабатывала Мина гимназический курс не только химии, физики, биологии, но и английского, которого, к удивлению своему, Мина не забыла! Соседка пришла пригласить Мину зайти к ним в комнату, там "обмывали" водительские права Ирининого мужа. Муж её очень намучился в немецкой фаршуле - автошколе, где проверяли и теорию, и вождение, и где и права выдавали. Мина не знала ещё ни одного человека, кто с первого бы раза сдал экзамен по вождению. Каждый час вождения стоил бешеных денег, поэтому сразу не сдавали даже профессионалы?! Мина вспомнила, как ещё совсем недавно успокаивала она плачущую Ирину, у которой муж снова "завалил" вождение. "Успокойся, Ира, жаль, конечно, таких огромных денег. Но что поделаешь?! Ведь сама знаешь, что для работников фаршуле всё одно, у них бы и сам Михаэль Шумахер завалил бы, если бы сдавал на права!" И как заливисто и радостно смеялась этому молодая женщина.
     Когда Мина вместе с Ириной пришла, веселье уже было в полном разгаре.
     - Вовка, я хочу выпить, - поднялся сосед из другого блока, но на их же этаже, - чтобы ты со своими новыми немецкими правами - "фюрершайном", не только никогда не попадал в аварию, но чтоб тебя никогда полицаи не штрафовали! - сосед таки донёс до рта стопку с расплескавшейся водкой.

     Чтобы расслабиться и не думать об обступивших её неприятностях Мина выпила тоже, ничем не закусывая, одну стопку за другой... И опьянела. И вдруг ей в с ё стало чётко и ясно, она только не понимала, почему это пируют за столом соседи? О чём они шумят и витийствуют? О фюрершайне - водительских правах? Да разве могут быть у  н и х, какие-нибудь, пусть и водительские п р а в а, в стране, где для таких как о н и, то есть для евреев, и  п р а в  нет!
     А что есть? Да только лишь своеволие чиновников и круговая их порука! Кстати, какой сейчас год? "Ох, какой же? - шумело, но не от выпитого же, а от напряжения у неё в голове, - сейчас декабрь - это точно! Вот-вот, декабрь 1938 года, когда Гиммлер, своей властью, даже для видимости не опираясь ни на какие законы, ограничил для евреев свободу передвижения, просто-напросто, отобрав фюрершайны - водительские права!"
     - Что же вы празднуете? - громко закричала Мина, - как мы вообще ещё можем веселиться, когда нам после "Хрустальной ночи" житья и вовсе не стало! Мы же - "без вины виноватые"! Мало того, что штурмовики сожгли синагоги, разорили магазины, ограбили людей, мало того, что во время "антиеврейского бунта" они убили мужчин и изнасиловали женщин... Так фюрер возложил на нас о т в е т с т в е н н о с т ь за "провокацию" к "бунту"...И мало того, что государство оштрафовало нас на миллиард рейхсмарок так ещё и 20 000 евреев отправили в концлагеря!
     Мину, как сильно опьяневшую, выволокли за руки двое здоровых мужчин, она и не сопротивлялась, к чему?
     Утром, припомнив события вчерашнего вечера, она сама пошла "сдаваться" - в психиатрическую клинику.

     Шла "демонстрация" больных в клинике Тюбингенского университета.
     - У больной, эмигрантки из бывшего СССР, "синдром дереализации" и, - далее профессор изъяснялся по латыни и вставлял неизвестные Мине немецкие слова. Да и откуда ей было знать специфическую лексику? Потом он снова перешёл на некий "обыденный" немецкий, и она снова начала понимать.
     "У больной наблюдается, кроме "путешествия во времени" ещё и различные формы обыкновенного бреда - например, сутяжничества - она писала письма в разные инстанции, чтобы ей предоставили недорогое социальное жильё. Она осаждала своими просьбами работников арбайтсамта, вонунгсамта, социаламта..."
     Задумавшись, Мина на какое-то время перестала его слушать, невольно подползла мысль о том, как это бюрократы умеют всегда свалить вину на самих же просителей, вот уж и вправду всегда: "без вины виноватые"! Но мысль не вызвала привычного возбуждения от несправедливости сказанного, лекарства всё же как-то действовали. Она вспомнила приходившую к ней женщину-врача, интересовавшуюся Мининым бредом "справедливости"! Чудачка, она никак не могла взять в толк, почему это больную могут волновать, как и "дела давно минувших дней", так и ныне совершающаяся несправедливость, происходящая не только с ней, но и с другими людьми?! "У вас, наверное, комплекс СПАСИТЕЛЯ!" - решила медицинская дама, и с тем, довольная удалилась.

     Хоть и с определённым усилием, но заставила себя Мина вслушиваться в то, что продолжал говорить многоречивый профессор.
     - Должен отметить также, что контакт с больной затруднён ещё и потому, что хоть понимает она язык неплохо, но её, собственная речь, достаточно схематична, чтобы не сказать, примитивна, потому ей сложно вербализовать свои мысли, чувства, ощущения... Может быть, кто-нибудь из вас, - обратился он к студентам, - знает русский язык, и будет контактировать с больной, а в случае необходимости служить и переводчиком?
     Руку подняла девушка, всегда поражавшая профессора своей бледностью.
     - О-кэй! - сказал профессор, я и рассчитывал на вас, фрау Чернявски. Надеялся, что именно вы возьмёте на себя эту миссию.
     На следующий день девушка-медичка посетила Мину. Она застала больную сидевшей на скамейке в парке.
     - Здравствуйте, - по-русски обратилась девушка к ней.
     - Говорите тише, - почти прошептала, наклонившись к девичьему уху, Мина.
     - Но почему? - изумилась девушка.

     - Потому что говорить нужно т о л ь к о по-немецки! - с нажимом произнесла Мина слово "только". - Скажите, я хоть на той скамейке сижу, на какой разрешено?
     - Что значит, разрешено? - брови девушки недоумённо разлетелись.
     - Ну, "евреям разрешено"!
     - Знаете, сейчас уже XXI век!
     - Знаю, знаю, - торопливо заговорила Мина, - но всё же?
     - Всё в порядке.
     - Знаете, - разоткровенничалась Мина, девушка ей определённо понравилась, - я же знаю, что сейчас 2003 год, я сама сюда приехала в 2001, покоя искать! А оказалось что этого самого "покоя" здесь, столько же, сколько и там - на Украине.
     А тут ещё со мною эта ерунда происходит: территориально я всегда в Германии, но во времени, как будто "проваливаюсь", то в 20-е годы, то в 30-е, а то и в 40-е! Вы представляете какая опасность во всём этом таится для меня - я же е в р е й к а!
     - Да, - согласилась девушка, - для меня подобная ситуация была бы тоже опасной, у меня отец - русский, а мать - еврейка. Мы приехали сюда в начале 90-х годов, одними из первых, по "линии еврейской эмиграции", уже больше двенадцати лет назад.
     Солнце зашло за тучу и мгновенно стало прохладно.

     - Сейчас я даже убеждена, что 2003-й год, - сказала Мина провожавшей её до корпуса девушке, - вот на телефонной будке не написано, что "евреям пользоваться запрещено!" А когда я нахожусь в "тех" годах, то даже телефоном воспользоваться не могу. Вы же, конечно, знаете, что "они" отобрали у евреев телефоны.
     - Кто?
     - Нацисты, кто же ещё! Они и народ приучили к мысли, что мы не имеем морального права на существование, на элементарную жизнь, они же всё твердили и твердили, что мы хуже животных, а сам Гитлер говорил, что он евреев не хочет даже животными называть, что "еврей - существо, далёкое от природы и враждебное природе..."
     - Я вот вроде и много читала и интересовалась историей Второй мировой войны, а даже и не подозревала того, о чём вы говорите...

     - Я ведь тоже раньше ничего этого не знала, - призналась Мина, - я только после войны родилась. Да вот пришлось! - она вздрогнула всем телом и закрыла лицо руками.
     - Не надо, успокойтесь! - заторопилась девушка, почувствовав, что не только нарушила медицинскую этику, но и основной врачебный закон: "Не навреди!"
     - Ведь "истребление", поначалу не физическое, началось ещё за несколько лет до войны. Действовали "они" по-разному - то законными, основываясь на Нюренбергских декретах, методами, а часто и без всех юридических оснований, - упорствовала, рассказывая, Мина.
     - Вам пора, - мягко напомнила девушка, - приём пищи и медикаментов.
     Ещё через день встретились они вновь. Мина, с лёгким упрёком сказала: "А я ещё вчера вас ждала!" И замолчала, как будто что-то обдумывая. Девушка не успела ещё что-то ответить, как Мина заговорила снова.

     - Если ещё до войны, то есть до сентября 1939 было плохо, то после начала её стало намного хуже! Гитлер ведь и войну развязал, чтобы "окончательно решить еврейский вопрос". Он вроде того, что понял, что иначе, в мирных условиях ему не подвигнуть немецкое население на убийства! - об этом она сказала девушке очень тихо, словно доверила ей некую наиважнейшую тайну. - Положение евреев в самом Рейхе ухудшалось день ото дня. После 20 часов им было запрещено появляться на улице, в некоторые часы нельзя было пользоваться общественным транспортом... Как ни анекдотично прозвучит - на евреев перестали распространяться германские законы об охране труда. Я же видела "там", своими глазами, вы можете и не поверить, как сварщик работал без очков и рукавиц, только потому что был евреем!
     Но самое жуткое случилось в сентябре: всех евреев, начиная с шестилетнего возраста, обязали носить шестиконечную звезду, чёрную, на жёлтом фоне - звезду Давида, надписью "Юде" в центре её. Так произошло о к о н ч а т е л ь н о е отделение евреев от остального народа! Да что я вам говорю, об этом вы можете прочитать в любой книжке. Кстати, вы солженицынский "Архипелаг" читали?
     - Нет, покачала головой девушка, - уже невозможно читать про сталинские лагеря да про "большой террор". Нужно мазохистом быть, чтобы это читать!
     Мина, как будто не услышала её, только задумчиво сказала.
     - А я "Архипелаг" прочла в конце 70-х, в самиздате. Это не та книга, которую прочтёшь, отложишь и забудешь. Со времени её прочтения я никогда уже, без содрогания, не могла смотреть на большие фургоны с надписью "ХЛЕБ", в таких перевозили зеков в сталинщину. Да и здесь многое бередит душу...

     - Но Нюренбергский процесс осудил нацистских преступников, - не очень убедительно сказала девушка.
     - Знаю, - вяло откликнулась Мина, - правда плохо представляю как можно осудить о р г а н и з а ц и ю, пусть даже и карательную. То есть осудить её деятельность - это понятно. Но деятельность осуществлялась её членами, а ведь в СС было 900 000 человек?! А в СА больше полумиллиона. К тому ж "окончательное решение" было бы невозможно, если бы не железные дороги. Подумайте, все гетто - у дороги, все лагеря, и среди них шесть лагерей "смерти" - тоже у железной дороги. Ведь существовали и специальные поезда - зондерцуги и специальный персонал - зондерцуггруппе... А в Рейхсбане перевозками евреев занимались полмиллиона управленцев да 900 000 железнодорожных рабочих... И, их, получается, по закону справедливости, осудить следовало?! Это ж сколько миллионов человек занимается лишь истреблением евреев, а считается, что весь народ ничего не знал о концлагерях!?
     - Но особа народа "царственна", она - "священна", не помню, кто из великих это сказал.
     - Да, - согласилась с нею Мина, - только наверняка, это было сказано ещё в том, прошлом, до Освенцима, мире.
     На том они и распрощались. Девушка смотрела вслед своей подопечной, пока та не скрылась за дверьми своего корпуса.
     Больше им встретиться не довелось, и девушка долго горевала об этой, встретившейся необыкновенной женщине.

     Мина Ароновна Нойман покончила с собой ночью в ванной комнате клиники, вскрыв себе вены. Судебно-медицинский эксперт установил, что умирала она долго, истекая кровью.
     После неё осталась записка: "Ухожу, потому что невозможно выдерживать эту жизнь - что "там", что "здесь". Перефразируя можно сказать: "Всё течёт и ничего не меняется!" Взять хотя бы те же общежития - хаймы, они совсем уж и не отдалённо напоминают гетто! Ведь известно, что "окончательное решение" по Германии заключалось в том, чтобы выявить евреев, а потом их - с к о н це н т р и р о в а т ь. И хаймы - это территории, на которых мы и сконцентрированы! Устала я быть, как и раньше в СССР, "без вины виноватой"! Если кому будет интересно, может ознакомиться с моей перепиской с чиновниками Телекома, жилищного ведомства, жилищных же кооперативов, социаламта, арбайтсамта, различных фирм, устраивающих на принудработы... Все они, в одну душу, уверяют меня, что во всех моих бедах виновата я одна?! Пусть будет так! Я должна быть последовательной, и потому приношу себя в жертву. Пусть я буду последней еврейской жертвой, правда уж и не знаю какой Германии - то ли той, что называла себя тысячелетним Рейхом, то ли нынешней - гаранта европейских свобод?! Написано всё это мною при полном сознании и ясной памяти. Я полностью отдаю себе отчёт во всём, что делаю! Прощайте!"

     Вместо подписи, подобно тому, как раньше безграмотные люди ставили "крест", внизу записки, написанной на клочке, с оборванными краями, бумаги, была проставлена шестиконечная звезда - звезда Давида. Фрау Чернявски, студентка-медичка Тюбингенского университета взяла себе бумаги покойной, которые почему-то не понадобились полиции. Собственно бумаг, как таковых, и не было, так, тоненький блокнотик, видимо недавно и начатый, с исписанными всего двумя листочками.
     На первом, крупным почерком Мины Нойман было написано: "Только теперь до меня "дошёл" "Страх Исаака". Это чувство жертвы, лежащей на жертвеннике. И мы все, весь от него произошедший народ, впитали в себя его жертвенность, его СТРАХ!"
     На второй страничке было дописано: "Евреи, в отличие от христиан, не верили, что дьявол может принимать человеческий облик. И всё же, через тысячелетия на свет Божий явилось это исчадие, это отродье, этот бесноватый, этот Дьявол, чтобы принести себе эту жертву, коллективную жертву, жертву народа! А народ ведь не праведник, Иову подобный, он не борец, не беглец... Он - АГНЕЦ!
     Так и случилось, что была принесена эта жертва Всесожжения, которая полностью поднялась к небу - Холокост."


   


    
         
___Реклама___