Shac1
©Альманах "Еврейская Старина"
Май 2005


Макс Шац-Анин


Темпорализм

Опыт философии еврейской культуры

(окончание. Начало в №№ 1(25), 2(26), 3(27), 4(28) )

 

 

XVI. Живопись, скульптура, архитектура

Обрисованная общая эволюция пластики от протяжения к мышлению определяет роль в ней творческого еврея, как в классической, так и в новой ее фазе. Пафос темпорализма, сосредоточенный на природе человека – мышления, должен был пройти мимо человекаприроды, протяжения, центрального нерва классической пластики. В развитии изобразительных искусств еврейство до последнего времени творческого участия не принимало.

Самые незначительные племена, тускло промелькнувшие на мировой арене, оставили свой жест в развитии пластики. Одно лишь еврейство не создало даже в эпохи высшего расцвета своей культуры ни живописи, ни зачатков ваяния, ни намека на еврейский стиль в архитектуре. Мало того, за свое многотысячелетнее существование еврейство не успело даже наметить своего орнамента, источника всякого стиля. Все это, несомненно, свидетельствует об абсолютной психической слепоте к миру внешних чувств. На все смотреть и ничего не видеть. Mиp форм, линий, красок не пробуждает в еврейской психике творческого созвучия. Глаз еврейский не читает в дереве, в камне, в материи мольбы об освобождении заколдованной в них царевны-красоты.

Историки искусств наивно успокаивают свою теоретическую совесть религиозным запретом: "Не сотвори себе идола и всякого изображения". Как будто этот запрет больше объясняет, чем сам нуждается в объяснении. Разве у греков такой запрет мыслим? Разве словом можно убить живущие в народной душе творческие порывы? Религиозный запрет лишь подчеркивает отсутствие у еврейства этих порывов в сфере пластики: Здесь мол, Бога не ищи, ибо его здесь нет.

Ведь было же у евреев немало идолов, тельцов золотых и иных, строились же храмы, дворцы. Все это было, но не свое, а чужое. Чужими глазами впервые увиденное, чужой душой выношенное, а чаще всего и чужими руками воздвигнутое. Вплоть до национальной святыни, Иерусалимского храма, построенного финикийскими мастерами по египетско-ассирийским образцам. Потом пошли подражания эллинскому, мавританскому, готическому искусству. Таким образом мы во всем мире  не находим следов безымянно-народного еврейского творчества в области пластики. Искать ли эти следы в принадлежностях религиозного ритуала? Резьба на кивоте, Mnеiroh, Роreiches, иллюстрации к пасхальной Агаде сплошной пластический мартиролог детской беспомощности, даже в подражании. Или синагога? Примитивность без всякого стиля и творческого полета…

Все народы мира веками строили пирамиды, сфинксы, обелиски, колонны, арки, лабиринты, храмы, дворцы., замки, крепости. Лепили, вырезали, высекали статуи, рисовали картины. Это многовековое всенародное творчество выдвигало ряд ясновидцев протяжения, формы, плоти, глазами которых видели и  методами которых изображали потом мир целые школы, поколения, народы. И среди этих ясновидцев протяжения нет ни одного еврея.

Это начало изменяться лишь в самое последнее время, по мере  того, как центр тяжести пластических искусств все более перемещается из мира протяжения в мир духа. Это открывает все более широкие перспективы для выявления в пластике творческих возможностей темпорализма. Новейшее время все чаще выдвигает еврейских живописцев и ваятелей, не только как представителей приспособляющегося ко всему интеллекта-товара, но и как носителей творческой интуиции. Но приводит их к живописи и ваянию не жажда одухотворения формы, а стремление к пластическому выявлению духа. Поэтому еврейский живописец это в сущности – либо музыкант, лишенный дара тональной композиции и прибегающий для выражения своих эмоций к палитре, как Израэльс. Либо лирик, которому не открылась тайна слова и который изливает свою душу на полотне, как Левитан. Либо математик,  шахматист, разумно комбинирующий красочно-световые эффекты, как Либерман. Меньше всего еврей-живописец ясновидец плоти, жрец священной формы.

Израэльс, наследник заветов Рембрандта, поражает глаз беспомощностью формы, слабостью рисунка, сумеречностью краски. Ведь все это    от внешнего мира. Израэльс же слышит только себя, звучащую в душе его тихую мелодию, элегию старого народа. Вне этой мелодии для Израэльса нет творчества. Поэтому его привлекает тихий, заглушенный страданиями-лишениями ритм трудовой жизни, от безрадостного детства до одинокой старости. "Эти звуки, это тихое, печальное слияние душ, души человека и животного, разве это не чудная, захватывающая песня? Я ее слышу,  а потому я ее  рисую". Это говорит Израэльс о своей картине "Верный друг". Ни одна из его картин не пленяет глаза, не увлекает воображения. Но все они заставляют дрожать душевные струны в унисон мелодии старого народа.

Левитан один из выдающихся еврейских лириков, воплотивших в красках все тот же вековечный вопрос ответ: "В чем смысл этого мира?" К этому основному мотиву его творчества примешивается горечь культурной межеумочности художественной мимикрии. Израэльс с любовью рисует "сынов старого народа". Левитан болезненно избегает даже намека на еврейский мотив. Великий надрыв чувствуется в его погоне за истинно русским сюжетом. И из каждого русского пейзажа его заунывно несется извечная еврейская элегия. – Немало русских художников видели и изображали эту самую природу, хотя бы Коровин, Шишкин. И сколько в их картинах яркости, блеска, сочности, солнца, медвежат! Когда Коровин восторженно приветствует наступающую весну, Левитан скорбит по уходящей зиме. Что бы Левитан ни изображал, он неизменно приносит все ту же весть: У рек вавилонских стоит великий плач. Плачет всё: люди, ивы, воды, небеса. "Господи, когда же не будет у меня разлада?" горестно взывает художник. Как выразить безысходную тоску великого одиночества? О, как сильно можно иногда ненавидеть солнце! И есть же люди, которые любят другие краски, кроме   серо-бурого!…   С  альпийских высот Левитан   привозит  угрюмо-облачное   небо   и  туманные  очертания скорбно притаившихся гор.    А из Италии – "задумчивые  каналы, отражающие грустное, серое небо" (Глаголь).    В  сущности,  он прошел через мир, слепой к его красотам. Он видел в нем  только одно: неизменно повторяющийся  в бесконечных вариациях  осенний вечер, высшую потенцию человеческой грусти, умирающей природы и угасающего дня. На картинах Левитана нет ни одного живого существа. Зато тем чаще – "вечный покой". И еще один мотив все возвращается в его картинах с силой навязчивой идеи – мотив дороги, ровной, бесконечной мелодией вьющейся в даль, течению вечного времени подобно, – скорбная, великая российская "Владимирка"… Как явственно тут говорит душа с душой! С такой непосредственностью никто еще до Левитана не выражал в красках, в бедных серо-бурых тонах сокровеннейшие движения человеческой души, ее муку, ее печаль.

Живопись может быть и виртуозностью математических сочетаний красочных пятен. Это доказал Либерман, один из новаторов современной живописи, в совершенстве владеющий техникой и действием краски на глаз. Мысль его всегда интенсивно работает над проблемами нового сочетания красок, своеобразной игры световых эффектов. И бесстрастно, с уверенностью математической дедукции разум Либермана комбинирует картину. Фр. Науман сравнивает его со Спинозой, говоря, что он "рисует мозгом". Либерман чужд страсти, душевных глубин.

hantasie ist Notbehelf!" – гордо заявляет этот яркий представитель малого разума в живописи. Зато никто не владеет с таким мастерством языком этого малого разума, как он. "Кисть Либермана сделана из волос Самсона", – метко заметил о нем Израэльс. И как бы отзвук ветхозаветного иконоборства слышится в убеждении Либермана, что "всякий портрет должен быть карикатурой". А Герман Коген, выдающийся эстет-теоретик малого разума, обосновывает эту мысль: "У портрета кончается живопись и начинается пластика. Пластика же делает человека Богом. Что такое "Моисей" Микеланджело, как не Зевс?…"  Возможность выявить личность, душу в чувственных образах и формах, этого ни эстет-рационалист, ни живописец-математик не могут допустить.

Другим выдающимся темпоралистом малого разума в живописи является Томас Теодор Гейне, один из вдохновителей "Simplizissmus’а". Единственный в своем роде художник-критик, живописец-сатирик. Подобно Генриху Гейне он явился в мир, полный яда и желчи, с кривым зеркалом в душе, отражающим жизнь, как пляску карикатурных силуэтов. Из каждого рисунка его змеится в душу зрителя мефистофельская усмешка. Порою, душа съеживается от пронзительного хохота сатира. Своей стремительностью и напряжением пафос Гейне невольно вызывает в памяти библейские образы. И, быть может, впервые в истории живописи вообще темпоралистический критицизм и сарказм так безраздельно властвуют над линией. Рисунок, краска, композиция – все дышит сатирой, глубоко художественной и захватывающей. Стремясь к достижению минимумом средств максимума интеллектуально-художественного эффекта, Гейне дал своей техникой образец своеобразной европеизации японского стиля. При этом линия Гейне при всей своей едкости всегда глубоко мелодична и грациозно гибка. В ней ясно чувствуется ритм того жизненного движения, которое воспламенило в душе художника пафос борьбы. Гейне совершенно одинок в современной Германии, восторгающейся своим добродушным, трагикомическим "добрым малым", В. Бушем, но боязливо,  хотя с уважением сторонящейся Т. Гейне, этого беспокойного отрицателя, беспощадного обличителя и безнадежного скептика.

Наряду с этими крупными талантами и перед лицом великих задач, стоящих перед художником-темпоралистом, мысль неохотно останавливается на представителях нарождающегося в современной живописи национально-еврейского нюанса. Они еще слишком увлечены новизной еврейского сюжета и усвоением формы, чтобы нащупать свои пути в искусстве. Так могло случиться, что самый "еврейский" из них, Лилиен, одновременно и самый малозначительный, чертежник-иллюстратор, широко использовавший модно-патриотический сюжет. У лучших из еврейских художников, как у Гиршенберга, наиболее "левитановского" из них, все же идея преобладает над самосозерцанием, литература над живописью. Молодые же, ищущие, как Шагал, еще не уловили еле доносящегося из грозно рокочущей дали ритма еврейского нюанса мирового обновления. Они его найдут…

  В  скульптуре еврей-художник был до последнего времени редким гостем. Тем не менее, появление его и здесь отмечено печатью темпоралистического своеобразия. Из благочестивой и убогой Литвы нежданно-негаданно вынырнул Антокольский, смело перешагнувший не только через ветхозаветный запрет, но и через много других заветов и запретов традиционной пластики. Голова его колчан острых стрел-идей. Воля неисчерпаемый источник импульсов к действию, к воплощению. Он не может подчинить свои творческие порывы академической рутине и ложноклассическому формализму. Он поднимает бунт, извечный бунт духа против самодовлеющей формы. "Антокольский сказал новое слово в скульптуре, то слово, которое и на Западе еще не было произнесено, это соединение формы с содержанием" (Илья Гинцбург). Если для Запада слово это и не было неожиданностью, Антокольский все же бесспорно является одним из передовых искателей новых путей в пластике. Ибо точка отправления его художественных стремлений дух, отзвук того спинозистского духа, который стимулирует все творчество Антокольского и приковывает его к себе.

  Антокольский, кажется, единственный из крупных скульпторов, который не лепил   женского тела, являющегося в старой пластике квинтэссенцией самовлюбленного формализма, наиболее избитой метафорой дешевого эстетизма. Идеи, душевные движения настойчиво требуют у него воплощения: "Ермак", "Иван Грозный". Загорается критический огонек стороннего наблюдателя. Рождается скептический рефлекс, "Мефистофель". Потом ясная, детски радостная человеческая мысль, "Спиноза". Оживает весь многовековой мартиролог духа, хотя нередко в старом метафорическом воплощении и с подчинением композиции и формы заданиям малого разума, холодом сковывающего творческий полет души: "Сократ",  "Христос", "Мученица", "Инквизиция"…

  Большинство других евреев-скульпторов, как Аронсон, уверенно шагает по проторенным дорожкам классицизма или просто вращается в периферии искусства. Для них камень и бронза не друг и не враг, не темница души и не ее освобождение, а материал, из которого по моделям из гипса изготовляются  женские, детские и иные фигурки, убаюкивающие сытый взор и – такие "славные" в уютных уголках салона…

Раскрепощение веками скованной и изуродованной неволей еврейской материи, исцеление народного организма от болезненной гипертрофии духа, нарождение внешне и внутренне свободного еврейского быта все это вырвет еврейское искусство и еврея-художника из обезьяньих лап культурной мимикрии и ублюдочного  бесплодия  малого разума. Для темпорализма великого разума   откроется необозримая арена пластического выявления затаенного ритма и дремлющих мелодий народной души, долгими веками копившей и потенцировавшей в себе самые разнообразные и   глубокие переживания, бездны  любви и ненависти, восторгов и проклятий; мысли и эмоции, сплетенные со всеми эпохами человеческой истории, со всеми народами мира, со всеми сферами культуры…

XVII. Анахронизмы

Темпорализм, новое слово, хочет быть критерием оценки культурной эволюции вообще и своеобразно-творческого облика и беспримерной живучести еврейства в особенности.

Эволюция мира, как восхождение протяжения к мышлению. История человечества, как самоосознание Вселенной. Культура, как преодоление человеком-мышлением природы-протяжения. Пригвожденный  внешним чувством пространства к протяжению, человек внутренним чувством времени устремляется к мышлению. Психика с преобладанием пространственности, спационизм, или временности, темпорализм, обусловливает два исторически-параллельных пути культурного творчества, с противоположных сторон ведущих   к  той же цели-вершине: С одной стороны, человек-протяжение, скованная причинностью материя-форма порывается к одухотворению. С другой человек-мышление, вольный  дух алчет   воплощения, подчинения   формы-протяжения  своей   целестремительности.

Корни этого глубокого различия в  мировосприятии  и творчестве лежат не столько в постоянно меняющихся средствах и орудиях производства, сколько в относительно постоянных   производительных силах, космически действовавших в течение веков на человека извне физико-географическая среда его зарождения и развития, а равно психически актуальных в нем самом этноантропологические   черты   его, нередко  доисторически сложившиеся. В развитии культуры эти различия выступают, как факторы, действие которых   не  уничтожается, а  скорее освобождается  с устранением  социально-экономических  антагонизмов, парализующих  немало творческой   энергии.  Интернациональная солидарность труда сплотит народы-государства в единый мировой организм, в котором углубится и расширится свободная дифференциация полноценных культурных сил. Это будет новый интенсивнейший отбор коллективно-творческих   потенций  по пути к абсолютному господству Великого Разума. Процесс, который бесспорно создаст новую национально-культурную конфигурацию человечества. Раскрепощение близко. Но тяжки муки родов…

Вихрь зарождения нового   мира безжалостно сметает на пути своем  все, что не ко времени и не со временем все  анахронизмы. Хронос пожирает своих детей. Мелькает в мозгу мысль-тревога: Не обречено  ли  еврейство в жертву ненасытному Хроносу?... Но не приемлет душа этой мысли. Темпоралист не может стать анахронизмом.

Этому осознанию своих культурных возможностей, однако, совершенно чужд самодовольный мотив "Judentum über Alles". О, сколько злокачественности, унаследованной и благоприобретенной, предстоит преодолеть в себе современному еврейству, темпоралисту малого разума!… Как ни один другой народ, он кишит анахронизмами, наравне с буревестниками. А это является и следствием и причиной того, что еврейство в целом никогда не стало анахронизмом, как это случилось с могучим Римом, с великой Элладой и со многими другими народами dii minores истории, пластически застывшими в том или ином конкретном проявлении культурного творчества, преходящую судьбу которого им пришлось разделить.

И потому ли еврейство столь жизненно эластично, что тысячелетия активности во всех водоворотах и стремнинах истории обогатили его всеми нюансами душевных переживаний от одного полюса-зла до другого полюса-добра? Или потому еврейская психика так "антитезна", так многогранно полярна, что долгие, бесконечно богатые превратностями века неизбывной живучести и исключительной приспособляемости беспрерывно расширяли душевный диапазон еврейства? Разве не стерта тут всякая грань между причиной и следствием, слившимися уже веками в своеобразно-однократный культурно исторически феномен-фактор?  

  Эта темпоралистическая "полифония", "разногаммность" еврейской психики находит свой отзвук опять следствие-причину во всех сферах общественно-культурного бытия еврейства. Социальные вершины ненасытной плутархии  и социальные бездны беспросветной нищеты. Деспотический автократизм и непримиримый анархизм. Наиболее, позитивный богостроительный деизм и самый яростный богоборческий атеизм. Фанатический   гебраизм, спорт угасшими формами Библии, и самодовлеющий идишизм, восторженный культ ново-еврейской речи. Спиритуалистический сионизм, ирреальное тяготение к призраку-Сиону, наркоз отживающего посреднического еврейства, и материалистический  территориализм, реальная воля к созданию центра позвоночника возрождающегося трудового еврейства. И так везде и повсюду нагромождение анахронизмов и ростков грядущего. Конечно, все эти антитезы мы встречаем и у других народов, но в этой чистой оголенности, крайней обостренности и одновременной совместности    только в еврействе.

  За столетиями мертвящего застоя-гниения шквалом налетают годы ломки-созидания. Преодолевая уродливо разбухшие анахронизмы, еврейский пролетариат устремляется к новым целям мирового и национального строительства. Велики задания.    И безмерно тяжки муки творчества…

* * *

На заре времен, в синей дали безвестного, из хаоса-мира блеснул луч-дух. И реял дух над хаосом. Меж палящим зноем неба и пылающим лоном земли закалилась мысль-воля, сочеталась с алчущей духа плотью. Впитала плоть в себя всю сладость-горечь яда-познания. Бьется-томится мысль в оковах чувства-неволи. И стал человек

А под солнцем полудня-пустыни в тот же час зародилась-устремилась тень его, манящая в безбрежную даль, бесплотная   fata morgana… И стал еврей

И с тех пор, как помнит человек себя, помнит  и  тень свою, вечно тревожащую неуловимостью-загадочностью своей. А как начнет клониться день к закату, тянется-растет  тень, призрачно прячется в темень-даль, трепетно сливается с  неведомым - грядущим. Ночь идет, грозная, леденящая ужасом-небытием. Этот неумолимый призрак-тень, куда-куда влечет он?…

Свершается воля времен…

Был день-мир и стал    призрак-сумерки-безвременье      анахронизм. А тень все длиннее, все уродливее. И жгучий страх-ненависть рождает грозное  Memento

И было так всегда: На грани двух эпох ярко вспыхивала древняя  тенебоязнь, вечные близнецы: анахронизм-антисемитизм.

Универсальное рабовладельчество Рима ненавидит Иудею за сепаратизм, основу феодального раздробления мира.

Угасающий феодализм яростно обвиняет евреев в развитии нивелирующего товарного хозяйства.

Вырождающийся капитализм объявляет еврейство ответственным за уравнительные стремления социальной демократии.

Вплоть до воплей живых трупов, приписывающих коммунизм еврейским "проискам"…

И змеится через века-народы ядовитая  юдо6оязнь, общий знаменатель мировых анахронизмов. И стал закон заката-реакции: залить ненавистную тень, роковой символ победной революции, волной кровавой, погромной, отравной…

Солнца не погасят. Тени своей не обгонят. И свершится воля времен…

А те, юные древней мощью, в ком ярче пылает пламя-воля свершения времен, пламенно знают-верят-горят: Из  века  в век  пылающее,  во веки веков  не  погаснет  пламя–воля,  вечное, как Время.

_____

                       


Приложение

Артур Мауринь

КОНЦЕПЦИЯ МАКСА ШАЦ-АНИНА В СОВРЕМЕННОМ ТЕМПОРАЛИЗМЕ

В современной системе знаний о времени, которую Дж. Фрейзер, основатель Международного общества исследования времени, предложил именовать хронософией, совершенно очевидно доминирует темпорализм (от латин. tempus — время). Это понимание времени как отношения, как последовательности событий и явлений, как меры скорости изменений и процессуальности.

Как свидетельствует писаная история, процессуальность не монотонна — она осуществляется неравномерно: за более или менее относительно спокойным периодом перемен следует этап стремительных и кардинальных преобразований. Этап преобразований характеризуется уплотнением событий, резким ускорением темпа социального времени. Тогда внезапно обостряется интерес к сути времени, течение которого становится как бы физически осязаемо. Такая ситуация была в 1V-V веках, когда античную культуру с ее пантеизмом сменил христианский монотеизм, происходило становление культуры средневековья. На этом отрезке истории к проблеме времени обращались многие мыслители (Прокл, Диадох, Псевдо-Дионисий, Боэций и особенно Аврелий Аугустин, называемый Блаженным). Волна темпорализма наблюдается также в XIVXVI веках, когда на исторической арене средневековую культуру сменил Ренессанс. Ситуация стремительных перемен обращает многие выдающиеся умы к предвидению будущего, где темпорализм выражается особенно ярко. Таковыми являются «Столетия» Нострадамуса, «Сокровенная философия» К. Агриппы, «900 тезисов» Д. Пико делла Мирандолы, «Аврора» А. Бёме и труды других мыслителей этого времени. Волна темпорализма наблюдается также на рубеже XIX и XX веков наряду с революцией в науке, которая в середине XX века переросла в научно-техническую и информационную революцию. Эту волну темпорализма подняли философы (А. Шопенгауэр, Ф. Ницше и особенно А. Бергсон) и продолжили ученые-естествоиспытатели (Э. Мах, А. Вейсман, Г. Минковский, А. Эйнштейн).

Особенно высокий подъем волны темпорализма в наши дни характеризует создание в 1968 году Международного общества исследования времени и превращение в 1971 году Общества биоритмов в Международное общество хронологии. Только в последней четверти XX века вышло более полутысячи книг и десятки тысяч статей по проблемам времени. Здесь тесно переплетаются интересы к темпоральности в природе и культуре. Русский культуролог и искусствовед В. В. Иванов отмечает, что отношение науки и искусства нашего века ко времени выдвигает похожие вопросы, хотя они в том или ином отдельно взятом случае решаются по-разному в каждой из этих сфер духовной деятельности'. 

Концепция  темпорализма  М.   Шац-Анина

Свою концепцию М. Шац-Анин изложил в книге «Темпорализм. Очерк философии еврейской культуры»2. Человек, пишет он, воспринимает мир в категориях пространства и времени. Вокруг этих двух осей восприятия группируются все проявления духовной жизни. Пространство, порядок сосуществования предметов и явлений воспринимается внешними чувствами (зрение, слух, осязание и т. п.). Внутренние чувства (рассудок, интуиция) создают представление о времени — порядке следования событий и явлений, о характере взаимосвязи изменений. Пространственные и временные взаимоотношения новообразований человеческой культуры в различных местах существенно различаются. В так называемом пластическом искусстве больше всего проявляется отражение трехмерного восприятия внешнего мира в пространственной интуиции человека. В порядке возрастания темпоральности упомянутые специфические отрасли искусства группируются в следующей последовательности: архитектура, скульптура, классическая живопись. Уже за средней точкой на этой шкале отношений спациизма (от латин. spatium — пространство) и темпорализма располагаются временные искусства: музыка и поэзия (особенно лирика), такие формы сознания, как философия, мораль, религия. Человек «внутренним слухом» интуитивно воспринимает и выражает длительность мира, его темпоральную гармонию. Возрастание человечности рассматривается как усиление интуитивного восприятия темпоральности бытия, продвижение от отдельных ситуаций бытия к осознанию единства вечного движения.

Книга начинается с главы «Национальный коэффициент», в которой автор подчеркивает, что ментальность народа в значительной мере определяется соотношением элементов спациизма и темпорализма (внутреннего и внешнего) — как унаследованного, так и усвоенного на протяжении даже одной жизни. В особенностях сочетания этих элементов, в интенсивности проявления и доминирования того или иного элемента М. Шац-Анин усматривает корни различий этнопсихологии народов, основу «национального коэффициента» истории. У каждого народа исторически сложилась своя национальная апперцепция — своеобразная манера восприятия и отображения мира. В написанной через пятьдесят лет и еще через двадцать лет опубликованной книге «Национальные образы мира» Георгин Гачев назвал этот феномен национальным образом мира. Цивилизация — общая для современных народов, но они различаются своей культурой, своим национальным образом (моделью) мира — это и возможность понимания, и красота многообразия человечества. Он повторяет эту идею М. Шац-Анина несколько другими словами3.

Эту свою работу М. Шац-Анин считает, как он сам об этом пишет, только скелетом для более широко задуманной книги. Заявленному труду, направленному на создание науки ритмологии, он посвятил пять десятилетий своей творческой жизни. К сожалению, его весьма объемистое (по крайней мере, сто авторских листов) научное наследие еще ждет подготовки к публикации. О размахе небольшой опубликованной книги свидетельствуют названия ее глав: «Национальный коэффициент», «Пространство и время», «Темпорализм», «Сущность культурного творчества», «Творческий еврей», «Мифология и религия», «Этика и право» «Философия», «Наука», «Библия», «Поэзия», «Юмор», «Критика и публицистика», «Музыка», «Общая эволюция пластики», «Живопись, скульптура, архитектура», «Анахронизмы».

Почему общественность так долго не замечала книгу М. Шац-Анина? Во время выхода книги измученные мировой войной и революцией народы разоренной Европы тосковали по стабильности и были заняты мыслями о возрождении народного хозяйства. Господствовала тенденция скорее к спациизму, нежели к темпорализму. К тому же идеи темпорализма неприемлемы для последовательного радикального национализма и тоталитаризма. Подобные книги сжигали в гитлеровской Германии, а в Советском Союзе хранили в спецфондах. 

Фундаментальное  значение  концепции

Рассматривая указанный труд М. Шац-Анина с современных позиций темпорализма, мы констатируем, что его концепция занимает свое особое место. Вкратце это можно аргументировать следующим образом:

1) М. Шац-Анин разработал методологию и методику сравнительно-количественного анализа и оценки наиболее сложных форм темпоральности бытия (ноотемпоральности и социотемпоральности, по Дж. Фрейзеру)4;

2) эти методология и методика — удачное дополнение к намного позднее разработанным схемам качественного анализа темпорализма произведений духовной культуры, которое концептуально соединяет их с конструкциями феномена времени в естествознании;

3)  специфическим образом сложив (соединив) координаты времени и пространства, М. Шац-Анин создал универсальный показатель для  анализа отраслей культуры, ментальностей, национальных образов мира и тому подобных разного рода проявлений;

4)  разработанный М. Шац-Аниным комплексный обзор культуры народа на базе методологии темпорализма до сих пор все еще является непревзойденным образцом.

Первый и четвертый аргументы хотя бы вкратце уже обоснованы. Немного прокомментируем второй и третий аргументы.

Уже три десятилетия назад возникла современная, весьма высокая волна темпорализма и сложилось несколько методологических схем для качественной оценки и типизации темпорального характера произведений культуры. В аспекте формализации, на наш взгляд, наиболее полно среди них разработана схема философа и литературоведа Р. Брумбауха5. Для типизации характера духовных продуктов он использует две посылки (логических оснований): логическую направленность и метод в их альтернативных позициях. Логическую направленность он берет в формализованной и эмпирической позициях, а метод — в аналитической и синтетической позициях. Таким образом, по характеру темпоральности произведения культуры подразделяются на четыре типа: платонизм (формализация, синтез), аристотелизм (формализация, анализ), атомизм (эмпиризм, анализ) и динамизм, или гераклитизм (эмпиризм, синтез). Брумбаух считает, что характер отображения времени в любом виде творчества соответствует одной из четырех групп этой типологической схемы. Свое деление он иллюстрирует примерами из художественной литературы: “Замок” Ф. Кафки (время отражено в духе платонизма), “Царь Эдип” Софокла (аристотелевское видение времени), “Волшебная гора" Т. Манна (гераклитизм) и “В поисках утраченного времени” М. Пруста (атомизм).

Если в мире искусства тип структурирования времени зависит главным образом от индивидуальности и стиля автора, то в науке этот выбор имеет парадигматический характер. Так, мировидение биолога-эволюциониста  более соответствует аристотелевскому темпорализму: разветвленная последовательность причинности с фиксированным прошлым (однозначно осуществившемся) и чреватое творческими сюрпризами непрогнозируемое будущее. Зато представителям классической теоретической физики и математики ближе платонический темпорализм со своей формалистической направленностью и синтетическим методом, со стремлением создать в логическом пространстве вечный закон и систему аксиом. Но атомистический темпорализм более соответствует технике, повседневному промышленному производству, практике инструментального измерения времени. В свою очередь, гераклитический темпорализм присущ процессу творчества. Таково постулированное А. Бергсоном durée (дление),

Отметим, что подобные схемы характеризуют темпоральную структуру рассматриваемых произведений в качественном аспекте. Они не претендуют на количественную оценку доли в них темпорального и спациистского. Эту задачу осуществляет метод М. Шац-Анина.

Оценивая показатель, полученный М. Шац-Аниным путем соединения координат пространства и времени, следует подчеркнуть не только очень высокую степень обобщения и универсальное значение этого показателя. Сама суть этой «мерки» только кажется одномерной. В направлении точки отсчета постепенно уменьшается удельный вес спациизма (пространственности) — от 100 % до 0 и, соответственно, возрастает удельный вес темпорализма. Разумеется, ситуаций с 0 или 100 % как пространственности, так и временности в действительности не бывает. Анализируя эти показатели времени и пространства, приходится констатировать, что их мерность больше 1, но меньше 2. Следовательно, дробное число! Не соответствует ли по своей сути показатель, выведенный М. Шац-Аниным, представлениям современной науки о странных аттракторах6? И если это так, не можем ли мы использовать этот странный аттрактор для созидания образов будущего? 

Темпоральная  гармония

До сих пор в искусстве и особенно в науке внимание уделялось главным образом структурной гармонии систем. Однако, чтобы адаптироваться в вечно меняющемся потоке бытия, нужно не только обладать гармоничной структурой, но и жить в гармонии с окружающей средой, с космосом. Этот принцип М. Шац-Анин относит и к процессу познания. В главе «Философия» он пишет о тупике, в который завел позитивизм. Подобное же мнение, через более чем семь десятилетий, высказал английский культурфилософ О. Бартфилд7. Выход из этого тупика уже показал М. Шац-Анин — «через интуицию, ratio intuitiva, через цельное восприятие мира и как протяжения и как мышления одновременно. Непосредственное постижение Вселенной как единства, как внутренней гармонии»8.

Здесь М. Шац-Анин наметил направление своих дальнейших изысканий: гармония бытия, которая выражается в универсальной панритмии. Ознакомившись с неопубликованными материалами дальнейших исследований этого ученого, мы видим, что панритмия в его представлении по сути своей — это общий закономерный перевес ритмики над аритмией в поступательном развитии космоса. Это основная особенность объективной структуры макрокосма и субъективной структуры микрокосма человека. Представление о панритмии направляет сознание к пониманию противоречивого единства бытия, однако, не к редукционизму. Ритм каждой системы уникален, и его нельзя полностью свести к какому-нибудь всеобщему элементарному ритму. С возрастанием (сокращением) иерархии ритмики данной целостности изменяются также закономерности функционирования этой целостности, что создает принципиальные трудности для возможного прогнозирования качественных изменений (“скачка”). Однако углубленное исследование панритмии открывает новые возможности для познания конкретных принципов изменения закономерностей, что необходимо как концептуальная база для оценки эффекта и предвидения дальнейших последствий человеческой деятельности9.

По мере развития космоса от физической и химической форм движения до биотической и социальной возрастает иерархия панритмии. Возникают все новые ритмы, и панритмия становится многообразнее, интегрируясь с гармонизацией ритмов в целостность. Однако аритмию нельзя рассматривать только как патологию панритмии, она является также механизмом переключения ритма. Переход на новый уровень гармонии через критический период дисгармонии. Чем выше виток диалектической спирали, тем сложнее взаимоотношения между ритмикой и аритмией, между гармонией и дисгармонией. Особенно остро они проявляются в социальной сфере — от экономики до идеологии и политики. Резонанс циклов различного масштаба является мощным усилителем аритмии, периодически вызывающим катаклизмы. Путь преодоления этих катаклизмов в обществе и его взаимоотношениях с природой не следует искать в сокращении многообразия полиритмии и упрощении социальной иерархии, как это советуют разного рода утопии. Совсем наоборот. Развитие космоса, жизни и духовной культуры, как констатирует М. Шац-Анин, идет по пути гармонизации и умножения полиритмии10.

 

* * *

На национальных и международных форумах, посвященных проблеме времени, приходилось убеждаться, что профессионалы этого направления с большим интересом воспринимают концепцию М. Шац-Анина, оценивают ее как оригинальную и пригодную для современной системы темпорализма, которая переживает трудности своего стремительного роста. В этой связи основатель Международного общества исследования времени Дж. Фрейзер пишет, что до сих пор еще не создана универсальная концептуальная конструкция времени, признанная всеми, которая бы могла объединить многие взгляды на природу времени и соответственно направлять ход исследований. Даже возрастающий поток опубликованных работ еще не полностью проанализирован11. И в этом аспекте анализ темпорализма в опубликованных и неопубликованных трудах М. Шац-Анина все еще актуален.

 

Примечания

1См.: Иванов В. В. Категория времени в искусстве и культуре XX века // Ритм, пространство и время в литературе и искусстве. Л., 1974. С. 39—67,

2Шац-Анин М. Темпорализм: Очерк философии еврейской культуры. Рига, 1919.

3Гачев Г. Национальные образы мира: Общие вопр. М., 1988.

4Frazer J.T. Individual and society // The study of time: Proc. of the 3rd  conf. of the Intern. Soc. for Study of Time, // Alpbach, 1978. Р. 419-443.

5Brumbauch R. S. Prolegomena  // Ibid. Р. 1-15.

6Странный аттрактор — это стабильное, невозмущенное состояние или поведение, проявляемое некоторыми динамическими системами, особенно турбулентными, которое может быть представлено в качестве неповторяющейся диаграммы в фазовом пространстве системы. — Ред.

7См.: Mūks R. Kur pazudusi jēga?  // Lit. Māksia. Mēs. 1997. Nr. 32.

8Шац-Анин М. Указ. соч. С. 38.

9Мауринь А. М., Шац-Анин М.У. Темпоральная гармония — атрибут выживания // Первый Международный симпозиум «Космос, цивилизация, общечеловеческие ценности»: Сб. докл. и аннот. Казанлык (Болгария), 1990. С. 351—354.

10Maurinš  А. Ieskats temporalismā: Lekc. Konsp. R., 1992.

11См.: On the way to understanding the time phenomena: The construction of time in natural science. Singapore; New Jersey; London, 1995.

 

 

 


    
   

   


    
         
___Реклама___