Belenky1
©Альманах "Еврейская Старина"
Ноябрь 2005

Марьян Беленький


Жизнь моя, иль ты приснилась мне?

Главы из романа-воспоминания

(окончание. Начало в № 10(34))

 

 


   
     ***


     Я работал в проектном институте, в отделе водоснабжения и канализации. И вот однажды нам дали на разработку проект водоснабжения группы домов в престижном районе Липки – Печерск. Интересная была система – отдельный водозабор, отдельные фильтры по спецзаказу из Франции, отдельные трубы. В общем, для слуг народа. Они ведь не могут пить воду для населения. Я тут же сразу стал шутить насчет отдельной канализации. Ну, кое-кому из знакомых поведал об интересной работе.
     И вот взывают меня в первый отдел. Сидит наш особист, а рядом с ним – товарищ в штатском. Он представился, типа Иван Петрович. Перед нашим – две кучи бумаг . В одной я узнал свои публикации – я ж еще тогда печатался , может кто помнит, в «Рабочей газете», в «Правде Украины», даже в, прости Господи, «Правде» пару раз - сто рублей за фельетон. А зарплату я получал 120. И вот наш говорит:

     - Вот это (стопка слева)– то, что пишешь ты. А вот это (стопка справа)– то, что пишут на тебя (бумаги были перевернуты лицевой стороной вниз).
     Он сделал жест, как бы взвешивающий обе папки. Затем - многозначительный жест наверх.
     Там (многозначительный жест наверх) это (несколько раз постучал указательным пальцем по кипе публикаций) читают. По этому (фельетон о неумеренном лизании жоп деятелям областного и районного масштаба) собирали заседание (жест наверх). Кое-кому указано. Так что пока это (жест на публикации) перевешивает. Но... (жест на доносы) ты же понимаешь...
     Еще пару штук – и ... Родители твои, мы знаем, люди порядочные, отец – член КПСС. Так что не надо. Писать можно, у нас товарищи проверят, лишнее уберут, а вот говорить... Ну, ты понял. Иди. Работай. И имей в виду - у нас патриотов больше, чем ты думаешь.
     Я встал, товарищи по очереди пожали мне руку.
     - Стой. Товарищ (назвал фамилию члена ЦК КПУ – будете смеяться, убей, не помню, столько лет прошло, помню только, что он считался покровителем искусств, собирал у себя на даче посиделки деятелей искусств) просил, чтоб ты выступил у него на даче.
     Во вторник в 12 за тобой придет машина домой. На работу в этот день можешь не выходить.
     Понял? Иди.

     Стой. Там будет угощение, столы. К столам не подходить. Официанты будут ходить с подносами – ничего не брать. Девушки будут – это не для тебя. Отчитал свое, сказал «спасибо за внимание», к тебе подойдет товарищ, посадит в машину, отвезут домой. Если есть какие вопросы, просьбы – сейчас. Там – ничего. Понял? Иди.
     Стой. С продуктами сейчас, сам знаешь. Вот тебе разовый талон. Идти одному, с закрытой сумкой. Паспорт на входе предъявить. Если будешь кого угощать – скажешь, у спекулянтов достал. Понял? Иди.
     В распределителе ничего не спрашивали, дали готовый пакет. Две банки югославской тушенки розовой в желе, полпалки колбасы – венгерская салями (целую пожалели), конфеты «Вечірній Київ», курица венгерская в упаковке, две банки болгарского компота.
     Вкус и запах той колбасы я помню до сих пор.
     Здесь такой нет.
     А полпалки моей колбасы, думаю, в распределителе просто спиздили.


     ***


     Зимой мужчины носили теплые кальсоны, а женщины – трикотажные штаны до колен, розовые и синие. В этих кальсонах ходили и на улице, и в жарко натопленных помещениях, белье меняли раз в неделю, когда шли в баню. Белье заворачивали в газетку.
     Перелицевать костюм или пальто. Кто-то еще помнит значение этого слова: Крепдешин, креп-жоржет. Габардин. «У меня два костюма» – предмет гордости.
     Штаны «Техасы», слова «джинсы» тогда еще не знали. Черные, с цветной прострочкой, продавались в магазинах полуфабрикаты одежды. Потом появились польские джинсы «Луи» и индийские «Вакерос». Их нужно было доставать или на толкучке покупать. Все знали, что они не настоящие, « как будто», но все-таки. Настоящие стоили 120 руб., я получал 90. Чаще всего это были Superrifle–«ральфы». Что это за фирма? Я ее здесь и не видел никогда. Человек в джинсах был Человеком с большой буквы. За джинсы из комсомола не исключали, но порицали за низкопоклонство.

     Базар грампластинок в ботсаду. 80 рублей «фирма». Купил, переписал, продал. Иногда даже с прибылью. Польские перепечатки дешевле. "Наш колхоз, наш колхоз, выполнил план по удою коз" на мотив Jesus Christ Superstar. Передача «Американская печать о Советском союзе», в субботу после новостей в 22 часа. В 23 ежедневно – час джаза Уиллиса Конновера. Каждому ясно - все, что они запрещают – это класс – джаз, битлз, джинсы. Все, что они разрешают – говно – Кобзон, Пушкин, Бетховен.
     Два раза в год вся улица Щекавицкая была забита народом. Бабушки и дедушки шли в синагогу, молодежь встречала их на улице. Потом бабушка давала обед – маца, бульон, фаршированная рыба. Все евреи города там были. С удивлением узнаешь - такой-то, оказывается, тоже.

     Мороженое по 9 молочное, 13 сливочное, 19 пломбир. Все. Ничего другого нет. На всю страну. Плохо, хорошо? Так. А что, где-то иначе? Рассказы из третьих рук о том, что в Венгрии в магазинах свободно 20 сортов колбасы воспринимались как рассказы о дальних странах, где живут люди с песьими головами. Кто был в той Венгрии? Америка – это вообще как Луна.
     Вино «Біле міцне" - „биомицин", портвейн таврический 1. 62. Как пить из горла? Нужно наполовину горлышко оставить, чтоб воздух заходил. Венгерский токай сущие копейки стоил.
     «Это французский лифчик, он спереди расстегивается». Спасибо, что сказала, иди знай. Я бы искал до завтра. Берет член в руку. В рот брать стесняется. Надо долго уговаривать.

     Американские фильмы по ТВ не показывали, только в кино. Все другое – машины, люди, одежда. Бары, там сидят люди, проводят время. Люди в совершенно других рубашках и пиджаках, все им идет, все по фигуре, жопа и мотня не висит. Высокие воротники у рубашек. Квартиры огромные. Улицы полны народу. Это специально для нас пропаганда или они там действительно так живут? А где же безработные, которые на улицах с голоду умирают? Их специально убрали для кино? А где же над неграми издеваются. Вот они, негры, никто их не трогает. А вот негр начальник. Не догадались вырезать.
     Сентябрь 1963 года. Хлеб тяжелый, гороховый, откусить нельзя. В школе дают стакан молока и булочку. Учительница Людмила Владимировна сказала, что хлеб с горохом. Как же так, ведь Советский союз – это лучшая в мире страна. Это неграм в Америке хлеба нету, а у нас же все должно быть. Только в магазин зайти – уродство сплошное. Не то, что надеть, в руки взять страшно. В конце месяца надо взять дома деньги и поехать по магазинам – где что будут давать. Очереди многочасовые. Импорт. Для того, чтобы поступить в институт, нужно уехать из Киева, все знают. Мать слушает по Голосу Америки вместе со мной пресс конференцию Светланы Аллилуевой. «Евреям отказывают в приеме в институты, отдавая предпочтение лицам других национальностей». Мать плачет – «наконец–то они там узнают».

     Водка уже по 8. «Передайте Ильичу, нам и 10 по плечу, а если будет больше, будет так, как в Польше».
     Первый шок – меня нагло, глядя в глаза, срезают на приемных экзаменах. Выводит двойку в ведомости. Как же так, я же все знал. Не может быть. Это про других, но чтобы так, открыто?
     Отец пишет письмо в ЦК КПСС. Письмо пересылают ему на работу, и объявляют выговор по партийной линии. «Скажите спасибо, что мы вас из партии не исключили».
     Еду поступать в г. Ровно. Поступил. "Але пам’ятайте, що у нас – Україньский інститут інженерів водного господарства".
     Проектный институт. Скука смертная, а кому-то видно это нравится. Скорей бы обед, скорей бы 5 часов, скорей бы суббота. «Послухайте гумореску нашого постійного автора Мар’яна Біленького".
     26 рублей гонораров при зарплате 100. Потом 50.
     „Вас кроме английского языка, ничего не интересует. Если вам не нравится наша работа, пишите ваши рассказики. Это у вас лучше получается, чем профиля строить».
     Шепотом: Мы все после него переделываем.

     Приходят на ВААП отчисления от каких то курганских облфилармоний, авторские постепенно начинают догонять зарплату, а потом и превышать. Какого хрена мучаться в конторе?
     - Уволиться? Ни за что! – говорят родители, - надо ходить на работу, как все, писанина сегодня есть, а завтра нету. Ты напишешь какую-нибудь ерунду, тебя запретят, и все, пиши пропало. На всю жизнь. И куда ты денешься, потеряв стаж и квалификацию?
     В принципе, они были правы, я такие случаи знал. Пошел с дипломом в реставрационную мастерскую Киево-Печерской лавры. Потом 8 лет клеил афиши, почти до самого отъезда.


     ***


     У отца была пластинка с записью концерта Райкина. Я ее постоянно слушал, выучил на память, а когда отец в 5 лет научил меня читать, я прочел на пластинке имя авторов. В семье был обычай – когда по ТВ или по радио передавали Райкина или Тарапуньку и Штепселя, нужно было всех звать.
     Мне было лет 12, когда я увидел по ТВ первый КВН: МИСИ – МГУ. С тех пор я ни одного не пропускал. Тогда видео не было, и все шло прямым эфиром. И я запоминал на память все почти. Еще я постоянно слушал западные голоса, Свободу глушили, а все остальное было слышно.
     И вот лет в 14 я стал писать типа таких сценок типа домашних заданий для КВН. Писал в обычной школьной тетради. А поскольку я жил до 6 лет в Западной Украине, писать мне было легче по-украински.
     А поскольку соввласть я никогда не любил, то рассказики были с налетом антисоветчины.

     Я дал мальчику из соседнего класса почитать рассказики.
     А его тетя работала на украинском радио. В редакции юмора – Инна Цацко. Когда он сказал, что мои тексты будут передавать по радио, я всю ночь не спал, с трудом дождался. Больше всего меня поразило, что мир после ЭТОГО не изменился. Так же светило солнце, люди так же ходили по улицам. Результатом этого было то, что раньше мне по рус. и укр. лит ставили четверки, а потом стали ставить тройки бо как же – все ж таки, как никак человек пишет.
     Вот так я впервые узнал великую силу Блата.
     Отец другого приятеля работал в газете, я стал и туда носить.
     В Октябрьском дворце какой-то юбилей радио и они передали мои тексты артистам.
     Так я впервые услышал свой текст в большом зале, люди смеялись. Это сейчас я понимаю, что текст был херовый, реприза тупая, а тогда я шел домой на Подол пешком в совершенно обалдевшем состоянии. Огромный зал, и все смеются. И когда пришел, мать сказала - смотри – за мной кровь капала. Я надел новые туфли, они натирали, но я был в таком шоке, что этого даже не заметил.
     Это был сентябрь, я как раз пошел в 9 класс.
     Вот и выходит, что у меня профстаж по этой специальности с 16 лет.

     Мать была категорически против «писанины»:
     - Надо закончить институт и получить диплом инженера. Будет кусок хлеба, дальше делай что хочешь.
     Мне тогда никто не говорил, что можно куда-то послать, Райкину, скажем, но какие-то артисты брали, что-то исполняли.
     Мать крепко вбила в голову, что для еврея в Киеве «писанина» - это вообще не занятие, надо работать на работе. В пример приводился брат отца – дядя Зяма, который всю жизнь проработал цензором на 120 руб. Он был единственным цензором евреем в Главлите Украины, и самым строгим, находил антисоветчину даже в сценариях новогодних елок.
     По радио передавали "песни советский композиторов", фамилии композиторов были сплошь еврейские, но то был далекий мир - Москва, где мальчику с фамилией Ширвиндт и его родителям могла прийти в голову идея поступить в театральный институт. В Киеве ничего подобного быть не могло. Все это понимали.

     А по радио какие тексты звучали, может кто помнит передачи «А ми до вас в ранковий час», «Від суботи до суботи", „Послухайте гумореску нашого постійного автора Мар’яна Біленького". Мне повезло - мне не нужно было менять фамилию... И какие-то деньги стали приходить по почте.
     После первого исполнения мне сказали пойти в ВААП, зарегистрироваться, но паспорта у меня еще не было. И сказали отца привести. Он потом еще несколько лет получал.
     Я был еще в школе, когда ВААП завел на меня трудовую книжку, так что у меня первая запись „Драматург эстрады".
     Я закончил институт, работал в проектных институтах, потом ушел в Киево-Печерскую Лавру каменщиком-реставратором, был членом молодежного клуба, пописывал, не придавая этому большого значения, приходили какие-то гонорары, кто-то находил что-то, исполнял, и так бы оно все и шло, пока киевский автор Саша Володарский отдал текст Тети Сони Кларе Новиковой. А у меня таких текстов сотни были...

     Но это уже совсем другая история.

     Вот сюжеты давние не помню, сколько лет тому:

     В тресте Главдревнеегипетпирамидстрой надо сдавать пирамиду №4, и выясняется, что все каменные блоки кто-то украл.
     - Как украли, кто? – кипятится прораб.
     - Кому треба було, той й вкрав, - невозмутимо отвечает мастер Нефертитько.
     - Они же 30–тонные, их ни одним краном не поднимешь!
     - Кому треба, той підніме.

     В похоронном бюро невыполнение плана, начальник уговаривает своего приятеля „полежать, музыку послушать", а тут нагрянуло контрольное захоронение... Пришлось засыпать.

     Известный поэт песенник всю жизнь пишет песни из одного слова – небо небо небо, мир мир мир, партия... партию мне вычеркнули. Причем началось это случайно, он сдал вместо текста упражнение жены по машинописи.

     В лесу под Киевом нашли месторождение Времени. Густое такое, типа нефти. И мой герой Марков гуляет по лесу, а рабочие предлагают ему за бутылку ведро Времени – целый год.
     И вот он думает - и что он будет делать с этим лишним годом?

     - Нет, Время мне не нужно, мне нужно Счастье.

     - Оставь телефон, найдем - позвоним. Ведро - бутылка.

     В самодеятельном театре обсуждают – где бы поставить спектакль – в трамвае, в бане, в электричке.
     И тут кто-то предлагает – а что, если поставить спектакль в зале? Поставить стулья, люди придут, а люди на сцене играют спектакль.
     Идея была с негодованием отвергнута, бо наш народ до такого модернизма еще не созрел.

     У Маркова вдруг неожиданно стали сбываться все желания. И вот к нему в коммуналку нагрянула английская королева со всей свитой, и осталась у него жить.
     И вот королева утром встает и идет на кухню жарить яичницу, а соседка Роза Марковна говорит – королева, так надо мусор выносить. А брулянта, шо ты в мусор уронила, я не видала.
     А Марков пошел в контору и видит, что контора горит, и он бросается на третий этаж, хватает контрольный отчет и бросает его в пламя – кто там теперь разберет, почему баланс не сходился.

     В Израиль я ехать не хотел. У меня были публикации в Правде и Огоньке, мои тексты исполняли известные актеры, я ездил с ними на гастроли, деньги я брал в тумбочке... Вызов в Израиль где-то валялся...
     Однажды в журнале "Молодая гвардия" (начало 1991 г.) я увидел репродукцию замечательной картины.
     Изображена там была обнаженная жирная жадная жабообразная жлобская жуткая жидовка, сидящая на коленях царя с лицом Ельцина и шепчущая ему что-то на ухо. Глаза у царя тупые-тупые. А на заднем плане - русские церкви горят, а царский трон посреди моря крови стоит, а в море в этом отрубленные головы русских витязей плавают... А на берегу моря – жидов видимо-невидимо, ухмыляются, видя беду русскую...
     В воздухе отчетливо повеяло газом циклон Б.
     С улицы донесся грохот кованых сапог, хриплый, надсадный лай овчарок, звон разбитого стекла, хруст костей, истошные женские крики...
     Я пошел домой паковать чемоданы.
     Я до сих пор благодарен гениальному русскому художнику за то, что я здесь.
     Это питерский художник Игорь Бородин.

     Я был обычным еврейским ребенком в обычной семье. Любимым выражением моей мамы было "не умничай". А умничать хотелось. Ведь я всегда знал, что я не такой, как все.
     Киев моей молодости - 70-х годов был жуткой провинциальной дырой, где запрещалось все. Приезжая в Москву, я поражался даже тому, что здесь люди добровольно ходят в театр и что театров много. У нас были русский и украинский театры - унылые как сама киевская жизнь и билеты на них давали "в нагрузку" к билетам на гастроли московских театров.
     Когда я закончил школу, я оказался в жутком одиночестве - прежние друзья куда-то подевались, а новых завести не удавалось.
     Да и негде было.
     - Никакой истории,- говорила мама, - никакой литературы, - евреям в гуманитарной области, а уж тем более в Киеве делать нечего.
     Пришлось мне закончить технический ВУЗ и пойти инженером в проектный институт. Каждый день, приходя на работу, я надеялся, что моя начальница сегодня заболеет, и можно будет почитать книжку. Никаких клубов и вообще мест, где можно было официально собираться, и о чем-то говорить, тогда в городе не было.

     И вот однажды мне кто-то сказал, что где-то кто-то организовал какую-то выставку...
     Да, выставка эта была совершенно необычной. О Дали мы тогда только слышали и видели отдельные репродукции в книгах типа "Пагубная сущность модернизма". Работы профессора математики Фоменко явно не были похожи ни на что советское. Это были прекрасно нарисованные геометрические кошмары - девочка с косичками шагает по гробам, люди с искаженными от ужаса лицами падают с обрыва, кто-то кричит, кровь течет с биллиардных расколотых шаров (это был цикл "Гибель Атлантиды"). Мы в Киеве прекрасно знали из "радиоголосов" о раздавленной бульдозерами выставке в Москве.
     А здесь - такое - и милиции нет, и никто не запрещает. И "Пинкфлойд" звучит. И даже висел отзыв какого-то профессора о том, что это можно. Эту выставку организовал главный герой нашего повествования.

     Сергей Федоринчик родился в белорусской деревне Лоша. С 8 класса его взяли на обучение в московский спецфизматинтернат для одаренных детей, затем он поступил в МФТИ, где был культоргом - организовывал встречу со Стругацкими и приглашал никому не известную группу "Машина времени". Кто-нибудь еще напишет о быте, нравах и фольклоре физтеха, этого удивительного учебного заведения.
     Федоринчика после окончания МФТИ направили на работу в Киевский институт кибернетики. В Киеве ему стало ужасно скучно... И однажды он повесил объявление: "Почему тебе скучно? Давай, организуем клуб". Это сейчас все можно. А тогда ... Как говорил мне кагебист, пытаясь убедить стучать:

     - Какие у нас есть общественные организации? Комсомол, профсоюз, партия. И все. Сама идея о том, что кто-то может сам что-то организовать, звучала в киевском вонючем болоте дико.
     Но "крыша" была правильной: "Молодежный клуб при райкоме комсомола" и официальное его задачей было "Организация идейно-массовой и культурно-воспитательной досуговой деятельности молодежи в свете решений...". Люди к Сереже пошли. Одной из первых акций для привлечения людей в клуб и была выставка Фоменко. Впоследствии клуб организовал выставку неформальных киевских художников. Чтобы не случилось того, что в Москве, Сережа ухитрился заранее обзавестись положительными отзывами работников института эстетики, привести на выставку какую-то дуру из райкома партии и выжать из нее "Мы не возражаем".

     В Киеве такого не было, пожалуй, с 20-х годов. Самое забавное было видеть, как солидные художники, члены Союза, всю жизнь малевавшие передовиков производства, с дрожащими руками и оглядываясь, приносили свои хреновенькие абстрактные и сюрреалистические работы и умоляли нас: "Ребята, выставлять только под псевдонимом. Моей настоящей фамилии вы не знаете. Не дай Бог..." Надо признаться, они сильно рисковали - исключение из Союза было для художника в Киеве смертью, но, тем не менее, они тащили свои работы. Желание выставиться, даже под псевдонимом, было для них сильнее, чем риск гражданской смерти...
     Даже лауреат шевченковской госпремии, один из авторов тупого памятника чекистам на площади Дзержинского, член правления СХ Украины под страшным секретом притащил свою "неформалку". У ребят из художественных студий работы были гораздо свежее...
     Так началось мое знакомство с клубом "Рух". Оказалось, что в нашем болоте водятся птицы невиданные...
     Однажды на заседании литературной секции клуба выступил один юноша. "Человек идет по пустыне, - говорил он таинственным голосом, - упади, говорят песчинки, слейся снами, стань таким как мы. А человек идет. Кто может сказать мне что-нибудь о любви? Или о смерти?".

     А мама говорила "не умничай". Николай Недзельский оказался совершенно необычным человеком и художником. И главным его произведением была его собственная цветная полнометражная художественная жизнь, где он был сценаристом, режиссером, актером и художником-постановщиком. Когда я с ним познакомился, я подумал: "Жаль, что я не девушка. Я бы ему отдалась". Все мы жили в обычных квартирах, где были столы, стулья, шкафы. Комната Коли представляла собой Иную Жизнь - в полумраке висели его работы, запах был какой-то нездешний, играла какая-то неземная музыка, стояли какие-то необыкновенные кресла и диваны, были разбросаны какие-то удивительные книжки, на ковре на стене висели скрещенные ружья и сам хозяин во всем этом говорил тихим и вдохновенным голосом - называл какие-то группы, каких-то писателей и художников, о которых никто из нас понятия не имел, читал стихи, цитировал что-то очень умное, о чем никто из нас не знал... С тех пор всех девушек, с которыми я знакомился, я водил к Коле и, надо признаться - это производило на них неизгладимое впечатление.
     Впервые у меня возникло желание записать что-то, чтобы рассказать другим людям, после знакомства с другим руховцем - Сашей Еременко. Вы помните рассказ "Хорошо ловится рыбка-бананка" ("The Beautiful Day for Banan Fish"), опубликованный в единственном советском издании Сэлинджера? Там был главный герой Сеймур Гласс, который разговаривает на пляже с маленькой девочкой и в конце стреляется. Этим рассказом открывается удивительный цикл о семействе Глассов.

     (О моей безответной любви к Сэллинджеру я когда-нибудь расскажу.)
     Я попытался написать о Саше Еременко, который действительно походил на Сеймура Гласса. Саша тоже был художником и тоже весьма необычным человеком. После бесславной кончины "Руха" он был одним из создателей дружеской компании, которая называла себя "Клуб 51" (по номеру комнаты общежития АН УССР на проспекте Науки 21, где они собирались). Именно благодаря ребятам из "клуба 51" я сегодня знаю кое-что о "Дао де Цзин", "И цзин" и "Ши цзин", 6 патриархе секты дзен Хуй Нэне, стилях "цветы и птицы" и "горы и долины" китайской живописи, "Бхагавадгите" и Типитаке, о индийской классической музыке устной традиции - рага... Все это странным образом помогает пережить тяготы эмиграции. А сейчас рядом с моим компьютером лежит ивритское издание "Основ Дзен Буддизма" Судзуки, которое тогда мы читали в слепой копии и передавали из рук в руки.

     В клуб "Рух" приходили удивительные люди, которые стали моими друзьями на долгие годы. Клуб (вернее, сам Федоринчик) организовывал первые в Киеве дискотеки (тогда и слова такого не было), вечера джаза, литературные диспуты, выставки, школу комсомольских культоргов. Однажды в клуб кто-то принес удивительный журнал "Корея"... (Статья "Страна восходящего счастья" готова к печати).
     Сама идея, что можно что-то организовать самим, была в Киеве совершенно необычной. Но главным все же было то, что здесь были люди, с которыми мне было хорошо и интересно. Идя вечером после тягомотины проектного института в клуб, я просто не верил своему счастью - неужели я снова встречу всех замечательных ребят? Родители жутко меня к клубу ревновали:
     - Почему ты не сидишь дома, как нормальные люди? Подобных неформальных молодежных клубов тогда в Союзе было несколько. Самый известный из них - тбилисский "Амирани" власти угробили оригинальным образом - назначили туда руководителей на зарплате, после чего деятельность клуба формализовалась, и молодежь перестала туда ходить.
     История неформального молодежного движения в Киеве еще найдет своего летописца. Я расскажу только то, что помню сам и что рассказывал Федоринчик. Предшественником "Руха" была ФМК- 62 - Федерация молодежных клубов, которая организовывала знаменитые вечера в кафе "Мрия" и "Эврика". ФМК приглашала в Киев бардов и первые "вокально-инструментальные ансамбли". После чехословацких событий 68 года ФМК было решено разгромить - кто-то кому-то сказал, что вся зараза чешская пошла из молодежных клубов. Официально запретить Федерацию было трудно - ФМК занималась "идейно-воспитательной и культурно- массовой работой среди молодежи" и с точки зрения бухгалтерии все было идеально.

     Тогда власти инсценировали ограбление помещения правления клуба на ул. Толстого 5. Была похищена печать и все документы.
     Впоследствии мы узнали, что инициатором разгрома был сам первый секретарь ЦК КПУ Владимир Щербицкий. Один из руководителей федерации - Валерий Ярлыков впоследствии был обвинен в изнасиловании и посажен в тюрьму, а после выхода основал кафе-дискотеку с фонтаном - "Золотая рыбка" и джазовый клуб в кафе на площ. Дзержинского.
     А с "Рухом" решили разделаться иначе. Федоринчик позвонил в наш тогда любимый журнал "Клуб и художественная самодеятельность" и попросил, чтобы в Киев прислали нашу любимую журналистку Аллу Боссарт. Алла приехала, посмотрела на все, выслушала руховцев, а потом вышли две разгромные статьи - "Прожектеры из подвала" в "Советской культуре" и "Когда нет ясной цели" в журнале "Клуб..." Тогда, в 1976, это был конец... (Кстати, тогда я впервые увидел свою фамилию напечатанной).

     Впоследствии бывшие члены Руха организовали один из первых в Киеве киноклубов. Среди его организаторов был живущий ныне в Хайфе Юрий Полторак.
     Я снова остался один... Каждый из бывших руховцев занимался своими делами, многие обзавелись семьями. А мне стало скучно, и я стал сочинять небольшие рассказы, которые почему-то получались иногда смешными. Но это уже совсем другая история...
    
   

Для тех, кто понимает: Таможенные услуги, доставка из Италии - Smart Link


   


    
         
___Реклама___