Vaisberg1

Светлой памяти моей матери
Эсфири Соломоновны Фризман

         Я родился в Киеве в тридцать шестом году. Большинство моих сверстников узнавали впервые о том, что они евреи, от родителей, когда те произносили, ставшую традиционной фразу:" Ты , как и я , бабушка и дедушка- еврей. Это значит, что ты должен учиться, работать и вести себя так, чтобы на десять голов быть выше всех окружающих. И тогда, может быть, с Б-жьей помощью тебе удастся добиться в этой жизни того, что неевреи достигают без особого напряжения". Мой отец, светлая ему память, прошедший ад трех войн : против Финляндии, Германии и Японии, тоже многократно повторял это заклинание, добавляя потом, позже, когда я стал горным инженером:"Ты должен быть начальником без врагов. Еврею никто, никогда, ничего не простит". О н был прав, трудяга, добытчик и кормилец- мой отец .Тем не менее не от него пришли мои первые знания о еврействе и антисемитизме.
         Я уже упоминал выше, что отца мобилизовали в армию в 39 году, а когда в июне 41 года началась война с Германией, моя мама , светлая ей память, и я эвакуировались вместе с семьей ее сестры из деревни Коренево, где мы сообща снимали на лето избу, в далекий Казахстан в город Джамбул. Ехали мы более месяца, вначале на открытой железнодорожной платформе до станции Арысь, а затем в пассажирском вагоне до Джамбула . Описание пути до Арыси, запомнившееся мне жуткими налетами на состав немецких бомбардировщиков, когда мама и тетя буквально накрывали детей: меня, моих кузину и двух кузенов- своими телами, в надежде защитить нас от пулеметного обстрела и сбрасываемых бомб, и постоянными поисками воды и еды, опускаю.
         В Арыси же нас подвергли санитарной обработке. Мужчин и женщин порознь загнали в мрачные бани, где мы разделись догола, сдали белье в вошебойку- дезинсекционную установку и долго мылись, избавляясь от налета многодневной грязи.
         Тут - то я, наблюдательный пятилетний мальчик, обнаружил, что мужские части тела у меня, у моих двоюродных братьев и у их отца отличаются от таковых у остального народонаселения. Я тут же поделился сделанным открытием с братом Ленькой, который был старше меня на три года, и в силу этого был непререкаемым авторитетом во всех аспектах мальчишеской жизни. Леньку сказанное мной не удивило, и он, не откладывая, здесь- же прочитал мне лекцию, в которой, странно и непонятно сочетаясь, переплелись два вечных вопроса: откуда берутся дети и кто такие евреи. Ясности не прибавилось, вида я не подал, а даже почувствовал себя приобщенным к некой важной тайне.
         Выйдя из бани, я направился к моей всезнающей маме выяснять все до конца. Умница и большой дипломат, она незамедлительно мне ответила, сведя все к одной проблеме еврейства, как такового. Я уразумел, что евреи -это хорошие люди, которым причиняют боль уже в младенчестве, а сейчас, во время войны убивают. От того то мы, как евреи, покинули свое жилье и направляемся в Джамбул, где неизвестно, что нас ждет... Окончательная ясность не наступила, но жизнь вокруг была столь удивительной и интересной, что вскоре я обо всем забыл.
         В Джамбуле мы с мамой поселились в одной из комнатушек низенького двухкомнатного домика, слепленного из смеси глины, соломы и навоза. Строение это принадлежало Алексею Абрамовичу Абрамову - огромному длиноусому мужчине с блестящей бритой головой и умными серыми, все видевшими и все понимающими глазами.
         Абрамов был управляющим в имении знаменитого московского водочнозаводчика Смирнова . В революцию Смирнов бежал во Францию, оставив Абрамова и его жену присматривать за хозяйством. Отягощены этим занятием, впрочем, супруги Абрамовы были недолго, ибо, по рассказам Алексея Абрамовича, уже вскоре явились экспроприаторы, которые имущество оное сноровисто и успешно разграбили, а чету Абрамовых выслали: вначале на Урал, а затем в Казахстан.
         Вспоминая о зверском забое пламенными революционерами высокопородистых молочных голландских коров, Абрамов всякий раз плакал, когда доходил в своем рассказе до места, где убиваемые животные , по его словам, плакали тоже.
         Плакал этот большой и сильный мужчина также и тогда, когда рассказывал о самоубийстве жены, не вынесшей суровых испытаний, выпавших на ее долю.
         Алексей Абрамович вывез из Москвы, как уж это ему удалось - не знаю, свору собак, потомки которых в виде трех огромных свирепых псов сурово рычали на привязи в углу двора.
         В Джамбуле в ту пору была уже еврейская община, образованная польскими евреями, бежавшими от немцев в тридцать девятом году в СССР и сосланными в Казахстан советскими властями.
         Община пригрела нас, как семью воюющего еврея - офицера, и помогла нам выжить. Для детей был организован „хедер", где худой до изнеможения, высокий мужчина с длинной черной бородой, облаченный в черную шляпу, черный длиннополый сюртук, зеленые хлопчатобумажные солдатские галифе и резиновые остроносые калоши на босу ногу, учил нас еврейскому алфавиту - „ алеф, бэйс.." Звали его реб Мойше. Он был очень строг с нами, и за малейшую провинность бил нас длинной линейкой по кончикам пальцев. Наказание было неотвратимым, но нестрашным. Не знаю, как это достигалось, но ребе всегда ухитрялся производить большой шум при абсолютной безболезненности ударов. Помню также, что реб Мойше учил нас делать из веток деревьев различные свистки и дудки, аккуратно снимая с молодых побегов кору в виде сплошных трубочек, в которых впоследствии проделывались всякие хитроумные дырочки.
         В хедере я незаметно и непонятно по каким признакам стал отличать евреев от всех остальных людей, но не придавал этому никакого значения.
         Жизнь текла своим чередом. Мама с помощью семьи польских евреев научилась зарабатывать хлеб наш насущный. Я делил свое время между хедером и общением с Алексеем Абрамовичем, рассказывавшем мне истории из его охотничьей жизни, составлявшей основу и смысл его существования , не отличавшегося большим разнообразием. Охота на крохотных пичужек, называемых им чудным и непонятным словом „ кеглики",работа на огороде, изготовление самогона и потребление его с закуской в виде дикого варева из овощей и кегликов - вот, собственно, и все. Трапезничал Алексей Абрамович большей частью ночью. Он сидел при тусклом свете самодельного светильника- блюдца с растительным маслом и фитиля, пил мутную жидкость из большой щербатой кружки, мало ел и громко и увлеченно разговаривал сам с собой.
         Мы с мамой все слышали, но привыкли к его голосу и спокойно засыпали на дощатом топчане, сооруженном для нас бывшим профессором математики Варшавского университета -Наумом. Лампы у нас не было, и мы ложились очень рано, практически тотчас, как свет из крошечного окошка становился недостаточным для чтения. Мне шел шестой год и я одолевал „Робинзона Крузо". Мама читала „Творчество" Золя. Потом за неимением других книг мы поменялись, и я стал с увлечением следить за трагической судьбой молодого парижского художника и его подруги.
         Так мы и заснули в один из холодных предзимних вечеров сорок первого года. Не знаю в какое время, был ли то вечер или уже ранняя ночь, я проснулся от прикосновений и легких толчков. Мама будила меня и одновременно прикладывала свои, казавшиеся мне идеалом красоты, руки к моим губам, шепча:" Тихо, тихо. Не кричи, тихо."
         Я проснулся и сразу услышал страшный шум во дворе. Озверело лаяли собаки, ругались грубые мужские голоса, кто-то плакал и вскрикивал после каждого из глухих низкого тона ритмичных ударов, сопровождаемых громким выдохом. Такой звук издают , когда рубят дрова. За стеной Алексей Абрамович громко обсуждал сам с собой судьбу невинно убиенных голландских коров.
         Я очень испугался, и волнение и страх мои еще больше усилились, когда я почувствовал, что рука матери на моем рту дрожит и , что сама она издает звуки, напоминающие икоту.
         Мама натянула на меня меж тем штаны, рубашку, бросила под топчан какие-то тряпки и велела мне лезть туда, лечь и укрыться кучей мешков, прижаться к стене и замереть. Она шептала все время:"Молчи, молчи, что- бы ни случилось, молчи. Тебя здесь нет, молчи. Лежи и молчи." Так я и сделал. Я лежал в мешковине, но никак не мог унять дрожи. Мама легла на топчан и притихла. Она не ворочалась.
         Крики во дворе завершились высоким :"Ой" и гоготанием мужчин, обсуждавших довольными, удовлетворенными голосами успешное завершение очень трудного, но очень нужного для них всех коллективного общего дела.
         Псы лаяли уже не так громко и злобно. Только вожак, огромный кобель неизвестной мне до сих пор породы по кличке „Минька" рычал непрерывно. Люди во дворе побросали наземь какие - то тяжелые предметы и ушли. Звуки их голосов и шагов становились все дальше. Алексей Абрамович бубнил за стеной, так ничего и не услышав из происходившего во дворе его дома. Собаки перестали лаять, рычать и спустя некоторое время завыли. Под их заунывный вой я и заснул.
         Проснувшись поздним утром, я обнаружил, что все лежу под топчаном и, что мамы в комнате нет. Со двора доносились мужские и женские голоса, что делало звуковую картину не страшной, а даже , наоборот, успокаивающей и умиротворенной. Я вылез из своего убежища, накинул фуфайку ( мамино изделие из бязи и ваты, именуемое почему-то „куфайка"), и вышел во двор.
         В углу двора, ближе к привязи собак столпились соседи и незнакомые мне люди. Я подошел к ним и протиснулся вперед. Все были обращены спинами ко мне и смотрели вперед и вниз. В то мгновение, когда я оказался первым, передо мной неожиданно возник человек, лежащий на собачьей подстилке. Он был как бы распят на земле, так широко были раскинуты его длинные , худые , обнаженные руки. Голова человека была запрокинута назад, рот его был открыт как у кричащего или, вернее , у хохочущего. Из длинной густой бороды вылезли наружу и тянулись к небу раскрытый , хохочущий рот и большой острый нос. Глаза его были открыты и смотрели укоризненно. Верхняя часть головы была прикрыта белой тряпкой. Рядом с человеком стояли неестественно аккуратно резиновые длиноносые калоши.
         Но я узнал его еще раньше, до того, как я их заметил. Это был наш учитель реб Мойше.
         Взрослые к этому времени сообразили, что зрелище- не для ребенка, меня энергично вытолкали из толпы, а мама увела меня в дом . Она плакала. Я спросил: „Почему его убили?" Мама ответила:" Потому, что он был еврей... Потому, что он учил еврейских детей."
         Ответ был мне понятен. Он исчерпывающим образом дополнял и разъяснял сказанное мне в Арыси Ленькой и мамой. Казалось понятным и само собой разумеющимся, что евреев убивают: там- немцы, а здесь- местные.
         Это очень просто: мы - евреи, и потому нас убивают. Это очень просто...
         Этой ночью кончился мой детский рай.
         Я вкусил горький плод познания, я стал смертен. В мою душу вселился страх. Он находится там до сих пор.