Voblin1

         Сегодня это кажется абсурдом, но подарки и поздравления Сталину в честь его 70-летия посылались в Кремль в течение четырех (!) лет, и поток иссяк только после его смерти. Но его боялись и мертвого. «Животворящий гений», «Бессмертие», «Как вы нас учили...», «Вечно с нами» — этими заголовками пестрели страницы всех советских газет после того, как над гробом тирана отсалютовали орудия.
         Kогда в 1962-м тело извлекут из мавзолея, Евтушенко откликнется на событие пророческими строками:
         Пусть кто-то твердит: «Успокойся!»
         Спокойным я быть не сумею.
         Покуда наследники Сталина есть на земле,
         Мне будет казаться, что Сталин еще в мавзолее.
         Паломничество в музей Сталина в Гори, его портреты на митингах коммунистов подтверждают правоту поэта. И еще один штрих: в недавнем выступлении за границей президент России в ответ на вопрос о периоде сталинского правления ответил, что за тяжелыми событиями, связанными с этим именем, нельзя забывать о роли Сталина в победе над нацистской Германией, а также не следует ассоциировать сталинский режим с режимом третьего рейха - это совершенно разные явления. Так что же это было? И чем вызвана потребность снова и снова выкапывать злодея из могилы? Неужели он действительно обречен на бессмертие, которое сулили ему жертвы, до смерти запуганные им и его палачами?
         В архиве режиссера Леонида Хаита вот уже много лет хранится исповедь давно умершего Абы Хаимовича Ландера (1888 г. р.), члена партии большевиков с 1919 года, врача-терапевта, работавшего в Санитарном управлении Кремля и заведовавшего также амбулаторией Коминтерна. Исповедь эту Леонид Абрамович обнаружил в 1975 году в поселке Мамонтовка - на чердаке одной из дач кремлевского Санупра. Тех, кто когда-то получал эти дачи от правительства, уже давно не было в живых, а вещи, им принадлежавшие, дети и внуки снесли на чердаки и в подвалы вместе со старой рухлядью. Вот там и обнаружилась находка, текст которой публикуется впервые.
         "Работая в ЦК партии в качестве врача, мне приходилось соприкасаться с сотнями активных участников Октябрьской революции. Тесный контакт у меня был и с работниками Управления делами, секретариата, секретных отделов ЦК. Большинство из них прежде работали в органах ЧК. Естественно, что этим товарищам, принимавшим участие в выкорчевывании контрреволюции, приходилось работать далеко не в бархатных перчатках. Среди них попадались и такие, которые имели порочные наклонности. Другие очерствели, проводя тяжелую работу чекиста. Чекист, будучи человеком чистым, часто бывал жесток, поэтому проливалась и невинная кровь. Естественно, что нервная система у многих до того расшаталась, что их надо бы было своевременно взять на учет, оберегать и не допускать к подобной работе.
         К таким людям я причисляю Ежова, которого я хорошо знал по работе в аппарате ЦК. В то время я внес предложение в секретариат ЦК - завести лечебные карточки на определенную группу товарищей, с тем чтобы при их личном деле находилась и лечебная карточка. Товарищ Куйбышев поддержал мою мысль, а товарищ Молотов нашел это преждевременным.
         У меня есть потребность излить на бумаге то, что мне пришлось наблюдать в тяжелый период репрессий. Я в то время работал врачом в центральной поликлинике Санитарного управления Кремля. Одновременно заведовал амбулаторией Коминтерна и дежурил по 8-10 дней в месяц круглосуточно в Кремле. Последнее время приходилось дежурить чаще, так как трудно было подобрать необходимое количество врачей с соответствующими анкетными данными.
         Хочу изложить ряд фактов, в которых до сих пор не разобрался. Во время одного из моих ночных дежурств вдруг вызывают на квартиру коменданта Кремля (комдив Павел Ткалун, который, по некоторым сведениям, застрелился. Согласно же официальной версии, он был расстрелян в 1938 году. -Ш. Ш.). В дверях встречаю двух людей, которых видел ранее на партийных съездах, пленумах Коминтерна. Я знал, что они сотрудники МГБ.
         У постели коменданта находились несколько человек. Комендант лежал в кровати с простреленной головой. Моя роль заключалась в том, чтобы я подтвердил смерть.
         Квартира коменданта находилась в общем коридоре общежития, где жили сотрудники комендатуры. Когда я проходил по коридору, открылась одна из дверей и военный обратился ко мне с вопросом: "Ну что, все кончено?" Я, конечно, ничего не ответил. Что здесь происходило? Кто виноват?
         В тот же период... Вызов к Ун шлихту (первый заместитель Дзержинского в ВЧК, затем начальник Главного управления гражданского воздушного флота, расстрелян в 1938 году. - Ш. Ш.), который занимал квартиру в Кремле. Жалобы на боль в печени. Просьба сделать инъекцию морфия. Объективных данных на боль в печени и на необходимость инъекции не было. Я употребил метод психотерапии. Просидел у постели больного несколько часов, ведя разговоры на разные темы.
         После этого я несколько раз ночью навещал его. Не в медикаментозном лечении нуждался Уншлихт. Не могу забыть его выражения лица, которое было вызвано сильным нервным потрясением.
         Уншлихта лечил доктор Левин (врач, лечивший также Максима Горького. - Ш. Ш.), впоследствии расстрелянный. Когда я обратился к доктору Левину с недоуменным вопросом: "Что мне делать с Уншлихтом, ведь он ваш больной", я получил следующий ответ: "Уншлихт у меня - крест на шее". Уншлихт вскоре был арестован. Перед мной вставал вопрос, чувствовал ли Уншлихт себя виноватым или ожидал ареста, не будучи виноватым.
         В то же время я был приглашен к Кре-стинскому (в 1937-м - зам. наркома юстиции СССР, в 1938-м - нарком финансов СССР, расстрелян в 1938 году. - Ш. Ш.), который тоже жил в Кремле. Жалобы на боль в печени. Такое же выражение лица, как у Уншлихта. После ареста Крестинского передо мной встал тот же вопрос: был ли тот страх виновного человека или невиновного?
         В то же время меня вызывали на квартиру Бухарина (редактор газеты "Известия", в 1920-е - член Политбюро, расстрелян в 1938 году. -Ш. Ш.) в Кремле - у отца Бухарина случился приступ стенокардии. Когда я находился у постели больного, вбежал его сын (Николай Иванович Бухарин. - Ш. Ш.). Он бросился на грудь отца с надрывным плачем. Я знал Бухарина еще когда он жил в эмиграции в Вене, часто встречал его на собраниях, вечеринках, митингах, в университетской библиотеке. Встречал его и в Москве. Но какой вид был у этого человека теперь - он был похож на дикаря, оброс рыжей бородой, выкаченные глаза, в нижнем белье - это был вид сумасшедшего. С Рыковым (в 1920-е - член Политбюро, в 1930-е - нарком связи СССР, расстрелян в 1938-м. - Ш. Ш.) мне непосредственно не приходилось иметь дела. Его жену - заведующую райздравом Замоскворецкого района я знал хорошо (Нина Семеновна Рыкова впоследствии тоже была расстреляна. - Ш. Ш.). Она пригласила меня в квартиру осмотреть мужа.
         Вид у него был подавленный, обстановка - напряженной, мое положение - неловким. Общие слова, советы, прощание.
         О Рудзутаке (член Политбюро, зам. председателя Совнаркома СССР и Совета труда и обороны, расстрелян в 1938 году. - Ш. Ш.). Он состоял на особом учете в Лечебно-Санитарном управлении. Его квартира находилась напротив амбулатории. От кровати Рудзутака были проведены провода к звонку дежурного врача и сестры.
         Мое первое посещение Рудзутака произошло при следующих обстоятельствах: однажды ночью в дежурную комнату врача вбежала испуганная медсестра и попросила немедленно направиться к Рудзутаку, чтобы оказать ему скорую помощь. Рудзутак лежал лицом к стенке: цвет лица, пульс нормальные. Учащенное подергивание век. Молчание. Для меня сразу стало ясно, что я имею дело с нервным пациентом.
         Так как Рудзутак находился под наблюдением профессора Бурмина (Бурмин лечил больного от стенокардии), я предложил его немедленно вызвать. При появлении Бурмина я тут же, при больном, сказал ему, что по- моему, мы имеем дело не со стенокардией, а с истерией. Бурмин на меня посмотрел с удивлением: как я осмеливаюсь так откровенно говорить об этом при Рудзутаке. Тот продолжал лежать, не двигаясь, молча, с сильным подергиванием век.
         После этого не проходило почти ни одного моего дежурства в Кремле, чтобы Рудзутак меня не вызвал к себе. Большей частью это происходило, когда ему надо было идти на заседание. Он спрашивал совета: следует ли ему идти на заседание или лучше остаться дома.
         Последнее мое посещение Рудзутака было перед его арестом. Я вышел и в дверях его кабинета встретил двоих. Одного из них я знал по Берлину - он тогда заведовал одним из отделов Торгпредства. До этого я этих лиц в квартире Рудзутака не встречал.
         С Орджоникидзе мне пришлось встретиться в следующих обстоятельствах. Как-то в одно из дежурств меня срочно вызвали в служебный кабинет Рудзутака - с ним случился сердечный приступ. Я оказал необходимую помощь. В кабинете Рудзутака в это время находился Орджоникидзе, который предложил Рудзутаку пойти в нашем сопровождении домой. Втроем мы спокойно шли, а когда поравнялись с квартирой Орджоникидзе, он предложил зайти к нему - отдохнуть, хотя до квартиры Рудзутака оставалось пройти всего несколько шагов. Мы зашли. Рудзутак прилег на диван, а мы с Орджоникидзе присели около него. Меня удивило, что Орджоникидзе вдруг предложил мне сравнить его пульс с пульсом Рудзутака.
         Вскоре после этого, когда я пришел на утреннее дежурство, мой напарник доктор Мец сказала, что товарищ Орджоникидзе скончался накануне от инфаркта. Ночью меня вызвали на квартиру Орджоникидзе к его жене. Она горько плакала, сидя у стола, где находились еще несколько сотрудников покойного. Дежурная сестра в амбулатории сказала мне, что днем на квартиру Орджоникидзе приходил товарищ Сталин.
         Как я уже сказал выше, я по совместительству заведовал амбулаторией Коминтерна, которая находилась в общежитии, где жили руководящие работники Коминтерна. Меня приглашали к себе или приходили ко мне в кабинет многие из тех, кто тогда же был и арестован. Не за лечением тогда большинство ко мне обращались. Я видел, что их приводит сюда какой-то страх. Эти люди мне, конечно, не рассказывали о своих переживаниях. Большей частью это были немцы, поляки и чехи. Особенно мне запомнился бывший секретарь германской партии Реммеле (член ЦК Компартии Германии, после прихода Гитлера к власти жил в СССР как политэмигрант, в 1938 году расстрелян. - Ш. Ш.). Он был угрюмый человек, но его вид, когда я его видел в последний раз, выражал не то, что прежде.
         Приходил ко мне на прием и председатель Контрольной комиссии Коминтерна (его фамилии не помню). Его вид был крайне угрюм. Я его спросил: "Почему такое большое количество работников Коминтерна исчезает?" - на что он мне ответил: "Занимайтесь своим делом". Понимать то, что тогда происходило, было очень сложно. Я глубоко преклонялся перед Сталиным. Аресты считал оправданными. Когда говорили о покушениях на Сталина, считал это возможным. Я полагал, что Сталин придерживается правила "лучше изолировать девять невинных, чем дать возможность совершить преступление одному виновному".
         Мне говорят, что я остался сталинистом. Нет, это не так. Нельзя простить последний период репрессий. Иногда я встречался с фактами, когда обвинения в адрес моих знакомых были абсурдны. Особенно в связи с "делом врачей". Я почувствовал, что совершаются преступления. Кто больше меня мог знать, что обвинения "по связи с Джойнтом" тех лиц, которые были арестованы по этому делу, ложны. Для меня стало ясно, что Сталин в последний период его деятельности страдал тяжелой формой склероза, тяжелой манией, и он был окружен психически больными работниками, которые тянули его в бездну. На Сталина, как на Ежова и других, надо было своевременно обратить внимание и считать их психически больными. Жаль, что не нашлось товарищей, которые должны были бы вовремя пресечь зло..."
         Вот такая бесхитростная исповедь врача, поведавшего о физиологических изменениях, которые происходили в организме соратников Сталина, измученных страхом ареста. Об авторе записок известно немногое. Разве что такой факт: в счет своего отпуска врач Ландер неизменно ездил в Биробиджан, где в качестве добровольца оказывал врачебную помощь жителям автономии в местных лечебных учреждениях.
         ...Леонид Хаит продолжает извлекать из папки сокровища архивариуса: кустарные фотокалендарики, выпущенные к 100-летию Сталина и продававшиеся его "наследниками" в электричках по рублю; пожелтевшие газеты за 5-12 марта 1953 года, страницы которых пестрят горестными откликами на кончину "любимого вождя" за подписями известных писателей, поэтов, артистов, режиссеров.
         - Многие тогда "отметились", - говорит Леонид Абрамович. - Но были и другие. Например, Борис Слуцкий в январе 1953 года - в разгар "дела врачей" - написал стихи, которые я до сих пор помню наизусть:
         У Абрама, Исака и Якова
         сохранилось немногое от
         Авраама, Исаака и Яакова -
         почитаемых всюду господ.
         Уважают везде Авраама -
         прародителя и мудреца,
         обижают повсюду Абрама
         как вредителя и подлеца.
         - А для меня 5 марта тоже в своем роде стало вехой, - продолжает Хаит. - К этой дате в 1968 году я выпустил в Харькове спектакль "Последние письма", в основу которого легли предсмертные письма людей, составившие пять главок - "Бой", "Облава", "Застенок", "Трибунал", "Казнь". Спектакль почти сразу закрыли, а мне пришлось уехать из Харькова.
         - Что вы помните из происходившего в те годы - довоенные, послевоенные и в канун смерти Сталина?
         - В 1937-38-м моего отца отправили в командировку в Днепродзержинск, и мы какое-то время жили там, в поселке. Я был еще мальчиком, но помню, как наш поселок опустел за одну ночь - прошли повальные аресты. И еще помню, что когда мы жили в Харькове, у нас были соседи: муж и жена - убежденные партийцы (в доме висел большой портрет Сталина), а дочь (ей было лет шесть) - эгоистичная, капризная девчонка. И вот однажды эта девочка становится перед портретом, показывает ему язык и говорит: "Сталин - дурак!", чем приводит свою семью в состояние полного замешательства. "Что ты, доченька, про Иосифа Виссарионовича так говорить нельзя. Он наш вождь и учитель, отец родной". А хитрая девчонка мигом сообразила что к чему и стала шантажировать родителей по любому поводу. "Не буду есть эту противную кашу! Купите мне коньки! Ах, не купите? Тогда я сейчас открою дверь и крикну на лестнице, что Сталин - дурак". Родители сходили с ума, не знали, что делать. В конце концов они повели дочь к психиатру, а на другой день их арестовали. В доме, где все жильцы уважали вождя, такое терпеть нельзя было.
         Ну а когда началось "дело врачей", я как раз лежал в харьковской больнице - у своего друга, врача-еврея Юры Кричевского, - продолжает Леонид Хаит. - Я воочию видел, как больные в отделении шарахались от врачей-евреев, боялись у них лечиться. Сейчас это может показаться невероятным, но если люди, оказывавшиеся в те годы на Красной площади ночью, вдруг замечали горящее окно, они были уверены, что это Сталин не спит, работает, думает о благе государства. Это было уже словно на генетическом уровне - такой уровень слепой веры в вождя.
         - А на вас тоже влияла магия его имени?
         - Мне повезло, я дружил с группой харьковских литераторов, первый из которых сел в 1949-м. Были в этой компании Лифшиц и Лившиц - один с буквой "ф", другой с буквой "в", и оба они сели в 1950-м за "контрреволюционную агитацию и пропаганду". Это была абсолютно антисталинская среда. Боря Слуцкий писал:
         Меня Хозяин страшно не любил.
         Таких, как я, хозяева не любят...
         А Саша Хазин упоминался в постановлении 1946 года о журналах "Звезда" и "Ленинград" вместе с Анной Ахматовой и Михаилом Зощенко.
         - Каким образом ваш друг оказался в знаменитом постановлении?
         - Он написал сатирическую поэму для Райкина "Возвращение Онегина", которая Аркадию Исааковичу не подошла, а чтобы Сашин труд не пропал даром, Райкин попросил редактора журнала "Ленинград" напечатать ее там. А уж как эта поэма попала на глаза Жданову, который назвал ее в своем докладе "откровенной пошлостью и неприкрытой ложью на советское общество"...
         В августе 1980-го я побывал на кладбище в Комарове под Санкт- Петербургом, - рассказывает Хаит. - Не думаю, чтобы Саша Хазин приятельствовал с Анной Андреевной, во всяком случае, мне ничего об этом не известно, но после смерти - теперь уже волею случая -они оказались на одном кладбище почти что рядом... Я не видел Хазина в тот день, когда дежуривший по харьковской газете "Красное знамя" мой ближайший друг Шура Светов получил текст знаменитого ждановского выступления. Он рассказывал мне потом, что лицо Хазина, к которому он в ту же ночь примчался, покрылось на его глазах красными струпьями. Кстати, потом, когда Саша Хазин переехал в Питер, Аркадий Райкин, чувствуя свою косвенную перед ним вину за то, что передал его поэму в журнал, взял его к себе завлитом, чем, конечно, прикрыл от многих бед.
         - Как вы восприняли известие о смерти Сталина?
         - Помчался к своим друзьям. Меня интересовала их точка зрения на происходящее. А само ощущение от события было довольно сложным, прежде всего нас заботило, что будет дальше, как сложится конъюнктура в стране, кто придет к власти.
         - Как вы думаете, почему Сталин по-прежнему популярен, а число его "наследников" не уменьшается?
         - Человек устроен так, что плохое забывает быстрее, чем хорошее.
         Разумеется, я не включаю в данный разряд тех людей, которые сохранили хотя бы крупицу здравых воспоминаний о том времени, или тех, кто пострадал от сталинских репрессий. Они эту личность добром не вспомнят никогда.
         - Отчасти это уже миф, фольклор, история об ужасном советском Дракуле...
         - Для мифа это слишком свежо, потому что еще вызывает некоторое эмоциональное отношение... Речь идет о стране, в которой демократии не было никогда. Помните рекомендацию англичанина по поводу искусства подстригать газоны? "Подстригайте 300 лет, и у вас будет так же". При Сталине бригаду известных писателей повезли на Беломорканал. И они написали, будто там чуть ли не коммунизм строят! Это на Беломорканале, где были загублены тысячи людей. По-моему, феномен того времени, о котором уже столько сказано, еще долго предстоит изучать. Мы сможем по-настоящему приблизиться к пониманию того, что же это было, только когда полностью отстранимся от прошлого, вытеснив все эмоции. Сегодня это еще невозможно.
         ...Перелистывая старые газеты, взятые у Леонида Хаита, натыкаюсь на отклик академика Лысенко на кончину вождя. Называется заметка "Великий корифей науки И. В. Сталин". Ну, это уж слишком... Не выдерживаю и читаю это идиотское славословие забежавшему на огонек приятелю:
         - "Все разделы наук - общественных и естественных - одухотворялись и будут одухотворяться учением и трудами тов. Сталина. Развитием и материалистической биологии мичуринского учения мы обязаны Иосифу Виссарионовичу не только как величайшему руководителю социалистического государства, в котором созданы благоприятные условия для развития всех отраслей знания, но и как непосредственному учителю, раскрывшему нам значение трудов И. В. Мичурина". Ну точно, как в анекдоте! В 1937 году объявляют конкурс на лучший памятник к 100-летию смерти Пушкина. Третье место занимает памятник Пушкину, второе -памятник Пушкину, листающему томик трудов Сталина, и первое - памятник Сталину, листающему томик стихов Пушкина.
         - А что, Сталин, пожалуй, действительно, внес свой вклад в науку, - отзывается на это приятель. - Вывел новый вид человека - "хомо советикус".
         ...Продолжаю листать старые газеты - на кончину Сталина откликается, кажется, весь мир - таково впечатление от одних лишь заголовков: "В Италии 20 минут не работали фабрики и заводы", "Скорбь английских рабочих", "Траурные митинги в Пекине", "Америка склоняет голову"... Израиль не был исключением: и здесь в иных кибуцах кончина советского диктатора вызвала череду траурных собраний. Но скорбел не Израиль, а те, у кого пропаганда сдвинула все представления о происходящем. Что же касается других кибуцников...
         Бен-Цион Вайнер, руководитель отдела Управления кибуцной промышленности, ведающего трудоустройством ученых-репатриантов, приехал в Эрец-Исраэль в 1943 году. С тех пор он живет в кибуце Бейт- Жера, в районе Тверии. Вот как он комментирует отношение кибуцников к Сталину и его кончине:
         - Существует мнение, будто бы все кибуцники были поклонниками Сталина, оплакивали его смерть. Это далеко не так. В нашем кибуце, например, основанном в 1927 году, такого не было. Группа, с которой я прибыл в кибуц в 1943 году, принадлежала к сионистской организации "Ха-шомер ха-цаир", у нас не было никаких иллюзий по отношению к Сталину. Когда мы видели, как другие кибуцы устраивали демонстрации с выносом его портретов, мы над этим просто смеялись. А почему не было иллюзий у нас? Объясню. В местечке Ту-ринск, где я вырос, подручные Сталина арестовали руководителей нашей организации - "за сионизм". Потом, уже здесь узнали мы и об арестах наших лучших писателей, пишущих на идише. Мы в определенном смысле бежали от Сталина в Палестину. Да, мы считали себя социалистами, но не социалистами-ленинцами и не социалистами-сталинцами. Нам не нужен был "батюшка", хотя мы прекрасно знали труды основоположников марксизма. У нас были свои, еврейские идеологи - Борохов, например. В Израиле членами организации "Ха-шомер ха-цаир" было основано около 80 киббуцев. И никто из них Сталину не поклонялся.

Oкнa" от 24.1.2002, Тель-Авив.
Scan, OCR, check: В.Воблин, лист judaika-subscribe@yahoogroups.com