Kurmaev1

Поиски джазового смысла

Вeрменич как-то сказал мне, что гордится тем, что участвовал в советском джазе от его расцвета до упадка. Ситуация в свободном джаз – мире, которым я жил, вызывает у меня подобные мысли, хотя окрашены они не столько гордостью, сколько грустью. Мое джазовое продвижение в детстве направлялось чисто моторными импульсами, но со временем я стал искать в джазе искренность и внутренний подтекст. Однажды у меня гостил румынский поэт и джазовый критик Вирджил Михаю. Я спросил его: "Почему джаз?" Первый ответ Вирджила: джаз – единственный, по его мнению, жанр музыки, не вызывающий у людей отрицательных эмоций, но я возразил, что мои сотрудницы, воспитанные на простейшей поп-музыке, испытывают глубоко деструктивные чувства при первых звуках джаза. Вирджил поправился: аудитория должна быть подготовленной. Но тогда чем джаз отличается от европейской классической музыки? Мне представляется, что ключевое понятие джаза – свободное самовыражение (в разной степени свободное, но это – conditio sine qua non). Мы ощущаем искренность высказывания музыканта в рамках художественного стиля, и оно составляет содержание музыки. Берендт писал о наивности джаза, когда обращение к Богу передается у Эллингтона чечеткой, а Сан Ра прямо на сцене через подзорную трубу через потолок, чердак и крышу видит своих космических братьев на Сатурне. Искренность самовыражения Сан Ра захватывает нас, но разве мы верим, что в ту подзорную трубу все видно? Барбан доказывал, что свободный джаз, минуя сознание, изоморфично передает мозговые процессы. Но посмотришь на Сан Ра, и барбановский тезис лопается. У каждого музыканта свободного джаза индивидуальная музыка, так что же, слушатель будет менять свою индивидуальность по ходу передаваемого послания? Если его подсознательные процессы не идентичны ощущениям музыканта, то либо слушатель не понял музыки, либо содержание музыки не только в непосредственной передаче подсознательных импульсов. Я думаю, что наполненная содержанием музыка приглашает к сопереживанию. Содержание музыки воспринимается через жизненный опыт слушателя. Сопутствующие восприятию переживания тем сильнее, чем честнее музыкант, чем больше он расположен к своим слушателям. В индивидуальном опыте все же должны быть какие-то зоны, подготавливающие слушателя к восприятию той или иной музыки. Если точек соприкосновения нет, то и восприятия не происходит. Потому боп не пpивился в ГДР, что весь период его развития прошел мимо Восточной Германии.

Классическая европейская музыка допускает холодно-отстраненное исполнение нотного материала. В джазе музыка неотделима от индивидуальности музыканта. Я помню выступление дуэта Гайворонский-Волков на рижском фестивале (под впечатлением их музыки в Ленинграде я убедил Нидбальского пригласить их в Ригу). В Риге они оставили меня холодным и даже раздраженным бессмысленными повторениями и затянутостью представления. Секрет был в том, что Гайворонский сконструировал свою композицию в виде бесконечного канона и хотел посмотреть, когда у публики кончится терпение. Мое терпение кончилось – он сразу выпал из моего внимания как джазовый музыкант. Я с интересом наблюдаю каждое его представление, но сопереживания нет. Неглупый человек, но не уважает ни своих великих предшественников, ни своих слушателей. Джазовая публика приходит на концерт не за разгадыванием хитростей, а чтобы пережить облагораживающие эмоции, очиститься от суеты, получить заряд энергии.

Пропуски-удостоверения с джазовых фестивалей

Стало трюизмом утверждать, что джазу нельзя научиться. Известно также, что каждый связанный с джазом человек обязательно имеет о нем собственное представление. В простейшем случае оно укладывается в перечень любимых музыкантов. Далее его пытаются определить. Чем больше определений, тем более пестрая мозаика несводимых к единому знаменателю мнений. Ранние дефиниции описывают много признаков в музыкальных терминах. Поздние определения оставили только две музыкальные особенности джаза: неопределимую в принципе импровизацию и неподдающийся описанию свинг. Критики все чаще переходят к фактору личности. Баташев назвал джаз музыкой исполнителя. Барбан интерпретирует свободный джаз как изоморфическое отражение мозговых процессов. Я тоже не удержался и дал свое определение: "Музыкальное самовыражение личности, стремящейся к освобождению, порождаемое несоответствием между развитием идей свободы и окружающими условиями – общественными установлениями. Характеризуется глубоко индивидуальной импровизацией и, как следствие, индивидуальным отношением ко времени – свингом". Мне представляется, что джаз создается особыми людьми, для особых людей. Джазовый человек – это характер, переживающий постоянное сопротивление общества своим устремлениям. Невозможность победы в повседневном противостоянии "общественным установлениям" переводит путь к свободе в абстрактный мир звуков. По мере развития джаза все свободнее полет духа – импровизация и ощущение освобождения от квантованного времени – свинг.

Иными словами, чтобы "понять" джаз нужно жить джазовой жизнью, а для этого родиться джазовым человеком. Известный анекдот указывает на закрытость джазового мира: "Дама из общества спросила Фэтса Уоллера: "Мистер Уоллер, будьте так любезны, объясните мне, что такое ритм!" Фэтс ответил: "Леди, если вы спрашиваете, то вам этого не понять". Не перевелись дамы, задающие подобные вопросы. Для меня драматическим подтверждением инфантильной несвободы толпы стала необыкновенная легкость, с какой ныне "народ" перешел от обожания старых вождей к поискам "дороги к храму". Какой уж тут джаз?!
Однако, и в джазе нет постоянного движения вперед и вверх. Героический прорыв Колмана и Колтрейна внес новое содержание в джаз. Отходы к облегчению смысла долгое время были тождественны возврату к более традиционной форме. Но потом появились признаки болезни в самом новом джазе. Сначала насторожило разноголосие, но за пестротой музыкального выражения как будто прослеживалась значительность содержания. Во всяком случае, музыканты намекали на это. Мне говорил Сергей Курехин: "Сейчас идут поиски нового языка..." Я настроился на кристаллизацию этого языка. Но наблюдалось скорее смешение языков. Никак не удавалось найти общий корень. Положение усугубляли многочисленные независимые фирмы грамзаписи размножившиеся в семидесятые годы. Не требовалось больших денежных средств, чтобы "every fart was recorded" (буквально "каждый пук" как выразился Рольф Райхельт). Споры с традиционалистами не разъясняли противоречия. Каждый говорил о своем: для традиционалиста вся свободная музыка была лишена смысла, поскольку не соответствовала синтаксису традиционной музыки. Требование судить о новом явлении в его терминах не встречали у них поддержки. Они утверждали, что таких терминов нет. Тут их нельзя было опровергнуть, потому что различия в семантике музыкального выражения исключали возможность его единообразного описания. Ссылки на то, что нужно чувствовать ничего не доказывали.

Потом события начали ускоренно надвигаться. Эпатирующий публику no wave вполне оправдывал свое название. К нему добавилась столь же бессодержательная noise music. Пока я был наедине со звукозаписью, отсутствовала подсказка зрелищной стороны. Но вот, мне удалось "живьем" услышать "никакую волну" Роналда Шеннона Джексона, а потом и Джеймса Блада Алмера. Повидал я и представление "шумовой музыки" Дейвида Мосса. Последнюю точку поставил Грег Гудман. Я уже имел две его пластинки его собственной фирмы Metalanguage. По записям было видно, что музыкант не просто бессмысленно бьет пальцами по клавишам, а обладает неплохой техникой и соответственно под фигурами его что-то есть. Представлялось, что это нечто значительное. Но выскочил на сцену человек в клоунском костюме, стал подкидывать шарики для пинг-понга. Я спросил его, какую функцию он подразумевал под своим маскарадом. "А вы сами придумайте эту функцию!" – ответил он.

Оглядевшись кругом на почитателей такого искусства я увидел, что они прежде всего ожидают чего-то НОВОГО, а не ЗНАЧИТЕЛЬНОГО. Я и раньше знал новый лозунг – форма и есть содержание, но все равно пытался подложить под эту форму поиски какого-то абсолюта в духе Колтрейна. Мою веpу поддеpживало твоpчество насквозь европеизированного Антони Бракстон, котоpый сохранил иное отношение к музыке. Когда он узнал, что Владимир Чекасин сказал в интервью: "Когда я играю, я могу залезть под стол, а Бракстон никогда этого не сделает... он слишком серьезно относится к тому, что он делает", его реакция была: "Притянутый за уши скрытый смысл в виде трансафриканского функционализма никак не связан с тем, что думает этот человек о том, что я делаю или о том, полезу ли я под стол или нет – меня это не интересует, я не ставлю себе такой цели. Я сам определяю свои функции и свои системы ценностей на основании моего жизненного пути; они не обязательно должны соответствовать чьим-то ожиданиям"

Музыка наполнена смыслом, если она отражает жизненный опыт человека и не выражает ничего, если продиктована только ожиданиями публики. Чекасин может залезть под стол если публика ждет от него такой клоунады, но парадоксально, что он делает это не из любви к ней. Ему нужен успех любой ценой, за кулисами он может снять маску шута и показать, что он не такой добрый, а довольно злобно издевается над глупым зрителем. Но чувства все же передаются. Интересный пример: одаренный музыкант, обладающий блестящей фортепианной техникой, Чик Кориа не оставил следа ни в новом джазе, ни в джаз-роке, ни в неоклассическом "акустическом" джазе, куда он вернулся. Кориа делал то, что публика ожидала от него и всюду более веское слово сказали другие музыканты, возможно менее техничные, но более искренние.

Я пытался обсудить эту проблему с двумя Володями разных поколений. Фейертаг воспринял мои откровения как "покаяние". Покаяние видимо включает в себя возврат к старым ценностям как у блудного сына. Но возвращаться к старому мне незачем, а впереди ничего не видно. Корнеев из молодого поколения искренне развеселился, когда узнал, что я искал какой-то глубокий смысл там, где все попросту балдели.
Тем не менее, у меня нашлись тылы для отступления. Новый джаз проторил для меня путь к классической индийской музыке. Я медленно дозревал до уровня восприятия раги. В Баку всегда звучала национальная музыка. Сейчас я знаю, что, в основном, это были популярные песни, меньше было фольклора и совсем мало профессиональной музыки устной традиции – мугама. Для всего неазербайджанского населения все это без различия называлось "мугамом" – синонимом низшей стадии развития. Позже в Одессе звучание музыки Ближнего Востока перекликалось у меня с чувством родины. Я стал прислушиваться к звучанию Востока и нашел в нем доступные мне ценности. Рага импровизационна, чем сродни джазу. Я разыскал записи индо-джаза, и это стало для меня вторым по важности открытием с тех пор, как Орнетт Колман ввел меня во фри джаз. Много в этой гибридной музыке механического соединения несочетаемо, но дуэты Джона Ханди с Али Акбар Ханом и Стива Лейси с Суброто Рой Чоудхури вдохновляют. С падением европейской импровизационной музыки я связываю джазовые ценности с world music – сплаву всемирного фольклора на почве свободного джаза.

Конец Советов

Переход нашего общества к капитализму показал, что я не имел никакого представления о том, что меня может ожидать, когда вдруг придет свобода того и этого. Раньше мне такой оборот событий казался пределом счастья, но открывшаяся действительность напомнила классический анекдот о том, как школьник получил задание написать логический пример с двумя посылками и выводом. Получилось сочинение:

В годы тоталитаризма общество резко делилось на сторонников и критиков режима. Критики были удивительно единодушны. Любые критические сочинения о режиме были сладостно желанным чтивом. Ушло время затыкания ртов и оказалось, что не все диссиденты имеют положительную программу или хотя бы достаточно умны. На одного харизматического Сахарова пришлось множество злобных писак, копающихся в православии, самодержавии и народе. После первого сумбурного опьянения прорывом новой печатной продукции пришло пресыщение, хочется читать не обязательно радикальные писания, а литературу высокого уровня.

К своему удивлению реальная политика показала, что я не знаю к какому течению себя причислить: или к консерваторам, или, наоборот, к анархистам, но во всяком случае не к тем, кто имеет какое-то влияние на действительные события. Надо признать, что такой обескураживающий итог – следствие инфантильных представлений о природе власти. Тоталитаризм в наших условиях не оставлял никому шанса кроме ставленников системы, а потому люди на Западе, собирающиеся на демонстрации, казались героями-идеалистами, цели и результаты их деятельности были не совсем понятны, а восхищение вызывал сам, недоступный в наших условиях, процесс. Свободные выборы представлялись праздником демократии.
В натуре стало очевидным, что свободные выборы действительно отражают "волю народа". Но, кто этот "народ" или "массы"? Касаясь этой темы в письме к Херберту Флюгге, я написал, что мне, по-видимому, не по пути с массами. Мнение Флюгге было: "Я хотел бы сказать тебе, что массы слепы и тупы. В начале 1990 года они приветствовали канцлера Коля криками: "Хелмут! Хелмут!" В 1991году они забросали его помидорами и яйцами! Так называемые "массы" не думают, они только "чувствуют", но видят они недалеко. И пока большинство людей не понимает, что происходит в политике, не будет ни "свободы", ни "демократии". Вот мое мнение!"

На двух турах выборов в Верховный Совет СССР я дважды вычеркивал всех кандидатов, но на результат выборов не повлиял. Потом были разные выборы местного значения, и каждый раз избирали того, кого я вычеркивал. После такого опыта парламентской демократии по-иному воспринимаются идеи Муаммара Каддафи:

"Политическая борьба, в результате которой побеждает, например, кандидат, набравший 51% голосов избирателей, приводит к установлению диктаторского орудия правления, облаченного в фальшивую тогу демократии, поскольку 49% избирателей оказываются под властью орудия правления, за которое они не голосовали, а которое им навязано, а это и есть диктатура."

Удостоверение об успешной сдаче испытания на владение государственным (т.е. латышским) языком - самый главный документ после паспорта. Без этого удостоверения невозможно было получить никакую работу.

Я вспоминаю, как посетил своего приятеля Ефраима в Западном Берлине в январе этого года. Мы сошли с наземки и проходя к нему пересекли Курфюрстендамм в районе Аденауэрплац. Толпы молодых людей с лозунгами двигались к площади. Чуть в стороне на Иоахим-Фридрихштрассе я насчитал с полдюжины полицейских "воронков" и само полицейское воинство стояло наготове в касках и с прозрачными щитами. Я счел за благо поскорее выбраться из небезопасного места и позже спросил у Ефраима в честь чего все это происходило. "Я знаю... – был ответ – они тут каждую субботу собираются то по одной причине, то по другой". Как бы мне хотелось, чтобы и я мог так равнодушно отозваться о "демократах", мол пусть соберутся побрехать, если им больше делать нечего, а у меня есть и другие занятия. К сожалению, покоя не дают...

Наблюдения над людьми, добивающимися власти, приводит к размышлениям: "А почему, собственно, одни люди должны работать и что-то производить, для чего они приобретают профессию, а другие считают, что должны этими людьми руководить? И что это за профессия такая "руковождение"? Не лучше ли было бы если бы профессиональный "руководитель" тоже занялся общественно-полезным трудом?" Вспоминается "Государство" Платона, в котором высказывалась мысль, что неприятное для порядочного человека дело правления должен взять на себя добровольно именно достойный человек, как неприятно это бы ни было для него, поскольку в противном случае за это дело с удовольствием возьмется негодяй.
Я так затянул свой литературный процесс, что дождался августовского путча. После уныния первого дня переворота, второго дня слабой надежды пришел третий день ликования, а за ним все повернулось привычным образом: победители-"демократы" стали расправляться с побежденными и делить добычу. Я окончательно оказался за границей против своей воли – Латвию начали признавать как государство. Короче говоря, для тех, кто желает руководить вновь привалило работы. Мне остается предаваться утопической мечте об обществе, составленном из независимых общин произвольной величины – хотя бы и состоящих из одного человека. Общины обязаны руководителям только налогами: местными, которые идут на повседневные нужды; общими – на более крупные инвестиции. И все! И никаких законов о языке, никаких армий, никакой преданности нации или партии, никакого общего закона божия! Пусть каждый живет сам по себе.

Послесловие

Я не редактировал текст, а только сократил его до читаемой с экрана формы. Поэтому вся наивность “совка” и все его несбыточные мечтания остались нетронутыми. Однако, время, которое прошло после написания, было очень интенсивным. Мы все изменились.

У избирательного участка. Мой голос за демократического кандидата в президенты - Керри - не повлиял на результаты выборов.

В Латвии установилась независимость. Кое-кто сделал фантастические карьеры, для большинства изменения были сначала со знаком минус. Самую невероятную трансформацию совершил Гунтис Улманис, ставший из директора прачечной первым президентом восстановленной страны. Айвар Бауманис бросил пить и быстро продвинулся вначале до должности редактора газеты, потом до поста секретаря союза журналистов, после чего побывал послом Латвии в ООН в Нью-Йорке. Раймонд Паулс немного побыл министром культуры, но у него не получилось, потом он потерял свои сбережения в лопнувшем банке (в том же, где я потерял свои), но это не помешало ему основать свою партию и баллотироваться на пост президента. Однако, его неуживчивый характер не позволил успешно сыграть политическую роль, он не выдержал накала закулисных игр и снял свою кандидатуру. Остался компромиссный кандидат – возвращенка из Канады, ее и избрали. Самые горластые адвокаты независимости в период перестройки (о Гунтисе Ульманисе тогда никто не знал) – многие латвийские актёры и писатели погрузились в нищету и с ностальгией вспоминают советские времена. В какой-то момент Вия Артмане не хватало средств на квартплату. Раймонд Раубишко перенёс инфаркт и играл в джазовом кабаке, открытом на месте бывшей студии звукозаписи фирмы Мелодия, а в позапрошлом году он умер от сердечного приступа прямо на сцене. Борис Коган со своим ансамблем время от времени выезжал в Германию, где они выступали в пивных. Впоследствии ансамбль распался, Коган умер, саксофонист Владимир Вайнер перебрался в Нью-Йорк. Леонид Нидбальский оставил джазклубовские занятия и довольно успешно торговал подержанными автомобилями, потом продал бизнес и пытался прижиться в Штатах, где после джазклубовских гастролей остался его сын. Галя Полторак развелась с мужем и стала президентом своего артистического бюро, где вместе с ней работает только она сама. Она получает какие-то гранты вывозит за границу какие-то коллективы для участия в конкурсах, ведет успешную богемную жизнь. Майя Пуке удачно переквалифицировалась из райкомовского бюрократа во владелицу магазина “Бурда Моден”.

По разному сложились судьбы моих джазовых коллег в России. Многих уже нет в живых... Смерть прекратила противостояние непримиримых оппонентов Жанны Брагинской и Георгия Бахчиева. Умер Сергей Курёхин – гениальный мистификатор и насмешник – в голове не складываются его характер и смерть. Натан Лейтес влачит жалкое существование вместе со своим старейшим российским джаз-клубом “Квадрат”, еще хуже положение Романа Коппа – он перебивается случайными заработками. Юрий Верменич одновременно работал в двух местах и три года еженедельно публиковал джазовые биографии в местной коммерческой газете. Теперь он на пенсии, газета отказалась от его услуг. Он долго не отвечал на мои письма в США. Оказалось, что и на авиаконверт у него не всегда есть деньги. Мне удалось помочь ему продать свой джазовый архив в США, но десятки его переводов ушли за какие-то 800 долларов. Алексей Баташев занимается малопонятными исследованиями – вывел свою родословную от месопотамских правителей и издал об этом книгу, но, видимо, он не пропадает и нашёл себя в новом бомонде. Владимир Фейертаг оставил свой джазовый фестиваль, но по-прежнему активен в джазовых России и Германии. Он написал две новые книги: джазовую энциклопедию и сборник интервью с Давидом Голощекиным. Света Кукина стала журналисткой, известной личностью в Нижнем Новгороде. Прошла ее наивная увлеченность, ныне – это зрелый профессионал. Скрипач Гдалий Левин переехал в Израиль. Впоследствии он мне сообщил о смерти Романа Кунсмана. Новоджазовые передачи Фейгина/Леонидова закончились за малым интересом российской аудитории. А Барбан/Вуд значительно расширил круг своих музыкальных эссе от классической музыки вплоть до городских романсов. Интересно, что Александр Кан, выиграв конкурс стал комментатором Би Би Си и теперь ведет программы о world music, так что теперь у них там на Русской службе собралась своя ленинградская компания. Сергей Беличенко издал серию компакт дисков разных российских джазовых музыкантов приведя их к общему знаменателю – на каждом диске барабанщиком был он сам. Сергей как всегда полон планов. Он проводит фестивали, выступает сам, один из его проектов – джазовый портал, где и находится полная версия моих воспоминаний - http://www.downbeat.ru/oldversion/Articles/Kurmayev01/kurmayev01-01.htm. Сергей побывал в Штатах в год дефолта, обследовал с Валерием Пономаревым джаз-клубы Нью-Йорка, съездил со мной на фестиваль в Ньюпорте. За год до моего отъезда в США мы с ним посетили джазовый фестиваль в Пори, Финляндия. На обратном пути я навестил Вальтера Оякяэра в Таллине. Вальтер сказал мне, что нынешняя Эстония совсем не та республика его детства. Он провел со мной интервью для эстонского радио почему-то на английском языке. В Пори я встретился в с Вячеславом Ганелиным. Из его рассказа я понял, что он не умирает с голода в Израиле, по-прежнему музыкально активен, но интересная жизнь осталась позади. Музыка, которую он играл мне не понравилась. Она также как бы осталась позади. Пропал импульс.
Я пребываю в новой реальности и мне все еще не до джаза.

Посылка 1:	Не всегда тот тебе враг, кто обделал тебя.
Посылка 2:	Не всегда тот тебе друг, кто вытащил тебя из дерьма.
Вывод:	Сидишь в дерьме – не чирикай!"