Misjuk1
"Заметки по еврейской истории", № 46 от 17 сентября 2004 г.                               http://berkovich-zametki.com/Nomer46

Анна Мисюк

 

«Король, право, король!»

145 - это, конечно, не юбилейная дата, нет солидной округлости стоящего в конце нуля.  К таким датам  торжеств не планируют, такие даты если и всплывают так только в память великих, самых-самых, единственных...

 

А Соломон Рабинович, Шолом Нахум Рабинович, он же Шолом-Алейхем - именно таков. Великий еврейский писатель, воплотивший в слове образы евреев, расселенных российской империей в Черте оседлости, подаривший мировой литературе Тевье- молочника и мальчика Мотла, превративший идиш  в один из европейских литературных языков.

Шолом-Алейхем

 До сих пор произведения этого писателя составляют  основу всех учебных курсов по еврейской литературе,  он входит в школьные программы не только национальных  учебных заведений. 

Каждый учитель, который раскрывал перед классом книгу с этим приветливым именем на обложке, знает, что это чтение обречено на успех.

Однажды    рассказывал мне известный американский ученый-химик, побывавший даже в номинантах на Нобелевскую премию такую историю: сам он урожденный одессит, институт в Москве заканчивал, оттуда и уезжал еще очень молодым человеком, так что семью завел уже в Штатах, и дети родились уже там. Никаких иллюзий относительно того, что удастся с детьми когда-нибудь разделить свои “русские” литературные привязанности, он не питал, понимал, что герои у них всегда останутся разными - не только разница поколений, но и языка, страны, культуры. Так вот, как-то приехал он после работы и застал у себя дома старшего сына с друзьями за коллективным чтением вслух. Это само по себе было удивительно - найти эту подростковую (сыну - 17) компанию не у компьютера или бассейна, а за книгой. Второе удивительное состояло в том, что они читали запоем, совершенно не желая прерываться, заливаясь периодически дружным хохотом, а третье удивительное было то, что, прислушавшись к английскому тексту он понял, что так увлеченно читают они - эти подростки Силиконовой Долины...  Шолом-Алейхема...

Особенный дар великого писателя обеспечить своим творчеством духовное  родство и свойство своих читателей через времена и страны .  И то, что самому знаменитому из Рабиновичей это дано  его современники поняли сразу. Это была счастливая встреча автора и его читателей. Народ , как страна, ждал своего открывателя и узнал его.  Не то, чтобы все было просто и комфортабельно. Несмотря на то, что евреи к чтению очень расположены, но жизнь еврейского писателя особенно благополучной и благоустроенной не бывала.  Но понимание и признание и бесподобную популярность  он при жизни, - а была она недолгой - вкусил полной мерой.

И сейчас, когда перечитываешь то, что писали о Шолом-Алейхеме его современники, то понимаешь, что за столетие почти, которое прошло после его ухода мало что пришлось добавить к этой глубокой и любовной интерпретации. Может быть и потому, что слишком скоро вслед за великим писателем ушла в небытие и сама “идишленд”, идишкультура, люди смеявшиеся и плакавшие на идиш над блестящим шолом-алейхемовским стилем. Мы, читающие его в переводах,  можем лишь внимать тем, кто его и знал в оригинале и читал в подлиннике.

Доктор Парижского университета М.Пинес написал девяносто лет назад прекрасный критический очерк о жизненном и творческом пути Шолом-Алейхема к его 55-летию. Дата тоже была некруглой, но Пинес прекрасно уже тогда понимал  писательский масштаб своего героя и счел необходимым вовремя отдать ему должное. Это, действительно, было вовремя, ведь скоро, в 1916 году Шолом Нахум Рабинович  безвременно ушел из жизни.

Очерк М.Пинеса по-моему ничуть не устарел, и сейчас достоин внимательного прочтения. Из очерка встает не только образ писателя, но в нем отражен и собирательный читатель, то есть тот самый “человек, говоривший на идиш”.

“Соломон Рабинович, - пишет Пинес, - бесспорно самый популярный еврейский писатель. Это любимец всех слоев публики и вокруг его произведений - что составляет большую редкость в современных литературах вообще , и в еврейской в особенности - смолкают все споры партий и кружков, уступая место всеобщему эстетическому восторгу. Это единственный еврейский писатель, умеющий смеяться свободным веселым смехом, без задней мысли морализировать и без привкуса горечи. Он - художник, и только художник,  его искусство имеет одну лишь цель - увлекать читателя, доставить ему психическое наслаждение в лучшем смысле этого слова”.  Это свидетельств современника почти безупречно и для наших дней, причем “почти” приходится прежде всего на тот факт, что если Пинесу кажется, что мораль у Шолом-Алейхема так художественно вплетена в самое образную ткань его произведений, что становится сама собой незаметна, как отдельный прием, то мы в наше “безгеройное” и “имморальное время”  уже ощущаем эту мораль, эти жизненные уроки, как основную тему, а юмор - как аккомпанемент. К тому же стоит пояснить, что “психическое наслаждение” в наши дни определяется как душевное или эмоциональное - на выбор.

Пинес писал о том, что Менделе Мойхер-Сфорим открыл “шум своего смеха”, полного горечи, более жгучего и болезненного, чем сами слезы, но Шолом-алейхему дано было воплотить в своих произведениях в самой оригинальной форме и в то же самое время самой правдивой форме другой смех, который также встречается в гетто - “смех веселый и добродушный , как симптом морального здоровья народа и его оптимистического взгляда на жизнь. Среди невзгод жизни чувствуется настоятельная потребность разрядить напряженную энергию, посмеяться и легко, без слез, позабавиться даже на свой собственный счет”. Здесь тоже можно не совсем согласиться с критиком начала 20 века - для современного читателя эта “легкость и улыбки еврейского Марка Твена” несомненно звенят слезами и тревожностью. Но обаяния от этого не теряют.

Как это происходит? давайте заглянем в рассказ, озаглавленный “Радость от детей”. Действие происходит в  Пурим. Шолом-Алейхем, родившийся в  дни близкие к этому празднику, был к нему явно особенно внимателен. Может быть из-за своего дня рождения, а может быть и потому, что с праздничных “пуримшпилей” началась его любовь к театру и сочинительству. Так или иначе, а перед нами в рассказе - монолог  немолодого еврея, который рассказывает, как он счастлив  в кругу своей семьи, особенно в вечер праздника Пурим, когда все дети и внуки собираются у него за трапезой. он со всеми подробностями описывает положение каждого из них, и, читая эти подробности, читателю невозможно удержаться от смеха. Эти подробности при этом таковы, что счастливого состояния отца семейства вовсе не объясняют. Старший  сын жил в деревне, имел хозяйство, но по закону 1881года  о запрещении евреям жить в сельской местности, он совершенно разорился. Второй сын - просто абсолютный неудачник. “Если бы ты, - говорит ему отец, - начал торговать саванами для покойников, люди, наверное, перестали бы умирать”. Один зять - из очень аристократической фамилии и занимается только талмудической наукой. В коммерции он беспомощен, и значит сидит и сидеть будет вся его семья на шее нашего героя. Второй зять - слаб здоровьем и поправляет его на свежем воздухе, а пока тоже сидит у тестя на шее.  все остальные подробности такого же рода.  При таком положении дел слова героя о своем счастье и удаче , казалось бы совершенно нелогичны. При этом  его монолог столь совершенен, что читатель не может принять его ни за глупца, ни за безумца.

Дело в том, что этот отец семейства - “касрилик”, он из шолом-алейхемовской Касриловки,  столицы всех местечек и штеттлов, средоточия идишистской культуры и ее взгляда на жизнь.  Он - бедняк и оптимист, и ничто не может разрушить его любви к жизни и веры в нее. Пусть зять болен, и сын не при делах, но они живут и умножают семью, самый источник жизни. В вечер праздника пурим они все собираются за общим столом, поют, пляшут, дом наполнен детьми и их веселым шумом, и наш еврей, наш “касрилик”  искренно чувствует себя счастливым самым великим истинным счастьем. И его монолог завершается возгласом: “Кто мне равен? Что мне Бродский? Что мне Ротшильд? Король! право, король!”

Вот то драгоценное свойство таланта Шолом-Алейхема - изобразить с блестящим юмором и абсолютной психологической достоверностью этот противоречие между печальной реальностью условий жизни еврея и его оптимистическим духом. И разрешить это противоречие в пользу духа.  Это воистину был дар художника своему народу, и это же оказалось даром еврейской литературы мировому литературному процессу.  И на  поколения символом еврейской литературы, еврейского художественного слова оставалось и остается это приветливое имя - Шолом-Алейхем.

                                                                                                           



   



    
___Реклама___