Licht1

Считается, что в СССР всем заправляли партийные функционеры, а пресловутые "органы" были всемогущи. Я тоже так думал, пока однажды не получил возможность убедиться, что это не совсем верно. Во всяком случае, не всегда.

В тот год мы с женой решили съездить за границу. Это была единственная возможность отдохнуть хоть и дорого, но не в сарае или тесной комнатушке где-нибудь в Коктебеле или в Геленджике, а более или менее по-человечески, с удобствами. Мы оба - музыканты, жена тогда работала в ДМШ, я трудился в консерватории. Своих санаториев и домов отдыха в этой системе не водилось. Да и за границу-то музыкантам из провинции попасть было не так просто. О капстранах и мечтать нечего. А в соцстраны группы формировались по профессиональному признаку, причем наш брат в том списке профессий тоже отсутствовал. Но одна знакомая нас сосватала по блату. Договорилась с чиновником в Облсовпрофе, который ведал загранпутевками, и он нас включил в группу нефтяников, собиравшихся в конце июля в Румынию. Сказать по правде, в Румынию нам не очень хотелось, но перспектива недели две провести на море, живя в цивильном гостиничном номере, а не в переоборудованном для приема отдыхающих курятнике, соблазнила. Да и выбора, собственно, не было.

Те, кто хоть раз ездил за границу по путевке, наверное, помнят, что для получения оной в Облсовпроф, цитадель советских профсоюзов, помимо всего прочего требовалось представить характеристику с места работы, подписанную "треугольником". Сия геометрическая фигура включала директора, председателя месткома и секретаря партийной организации. Писал же характеристику сам характеризуемый, потому что подписантам было лень да и недосуг. Я в своей честно упомянул, что работаю в консерватории, вверенной бдительному треугольному оку, первый год. Ректор и профсоюзный лидер бумажку подмахнули, не глядя, а партсекретарь мне ее завернула со словами: "Мы не можем рекомендовать человека, которого знаем меньше года". И насладившись в течение нескольких секунд моей расстроенной физиономией, продолжила: "Надо упомянуть, что вы у нас учились, причем дважды" (я действительно окончил тот же вуз сначала как скрипач, а потом как музыковед). Пришлось формулировать новый вариант характеристики на самого себя и подписывать его у несколько удивленных таким оборотом дела ректора и предместкома.

На сей раз, ставя желанную подпись, секретарь промолвила: "Ну вот, теперь другое дело. Теперь можно будет вас рекомендовать". Я счел будущее время в ее словах за простую обмолвку, но, видимо, зря. Ничего наверняка утверждать не берусь, но не исключаю, что определенную роль в дальнейшем развертывании событий сыграло то обстоятельство, что наша партсекретарша была женой шефа местного подразделения КГБ (то ли областного, то ли городского, не помню).

В начале того же лета я поступил в аспирантуру Московской консерватории. А вернувшись в альма матер, вместе с поздравлением услышал от ректора, что меня срочно включили в состав экзаменационной комиссии вместо преподавательницы, на которую поступила жалоба, что будто бы она за определенную мзду гарантировала своим частным ученикам ("ЧП" или "гусям", как назывались они на профессиональном арго) поступление в консерваторию. Так что пришлось с места в карьер подключаться к проверке диктантов по сольфеджио и задачек по гармонии у пианистов.

В перерывах между экзаменами я впервые и заметил этого человека. Внимание на него обратил сразу. Консерватория в эти дни находилась почти на осадном положении, никого кроме членов приемной комиссии и абитуриентов дальше первого этажа не пропускали, дабы оградить первых от давления родственников и болельщиков вторых (попытка тщетная, ибо на улицу-то мы все равно выходили, не ночевать же в классах!). Чужак бросался в глаза. К тому же мужчина он был красивый, видный: высокий, седоватый, с синими глазами, одетый в летнюю жару в строгий костюм с галстуком. Узрев его на другой день снова, я поинтересовался у одной нашей всезнающей преподавательницы: кто таков и как его сюда пустили?

- А он из органов, - понизив голос, сообщила мне она. – В отделе кадров что-то проверяет, все документы просматривает.

Через несколько дней я встретил нашего ревизора на улице. Он шел навстречу, а когда мы поравнялись, неожиданно повернулся ко мне, придержал за руку и сказал, даже не поздоровавшись: "Вам завтра позвонят днем, будьте у домашнего телефона". Все походило на дурной детектив, поэтому я хоть и был несколько озадачен, но отнесся к происходящему несерьезно.

Мне бы, дураку, на другой день пойти погулять (впрочем, наверное, все равно бы достали), но утром меня ошарашили еще одним неожиданным известием.

Случилось вот что. Часам к девяти мы, как было накануне велено в Облсовпрофе, отправились в некую кассу, чтобы оплатить свои путевки. А к десяти пришли на инструктаж, после которого нам обещали выдать загранпаспорта. Инструктаж был нудный и смешной: блюдите честь и достоинство советского человека, старайтесь без группы никуда не ходить, много не болтайте и т. д. и т. п., с "наглядными примерами" из опыта прежних туристов, которых, видно, недоинструктировали. Наконец эта бодяга завершилась, и началась процедура раздачи "серпастых и молоткастых". По алфавиту. Нашу букву, которая в середине оного, давно прошли, а нас не вызывали. Список исчерпался, народ повалил в коридор, из кандидатов в путешественники в комнате остались только мы с женой и еще один человек, "пятый пункт" которого был четко прописан у него на лице. Втроем мы и подошли к профчиновнику. Тот, глядя в сторону, сказал, что наши документы забракованы "органами", и он ничего не может поделать.

- Но мы же уже заплатили деньги!

– Деньги вы можете получить назад, касса открыта раз в неделю.

Наш сотоварищ по несчастью грустно промолвил: "Ну ясно, наши носы не подошли…"

Под впечатлением от этой оглушительной оплеухи мы и вернулись домой. Помимо всего прочего, заграница в ближайшие годы нам не светила. Мне предстояло учиться в другом городе. Куда ткнешься за путевкой? Да и тамошний партсекретарь меня уж точно не знает, а значит, характеристику не подпишет...

Тут и раздался телефонный звонок.

- Здравствуйте, - сказал мне незнакомый голос. – Вас о моем звонке предупреждали.

- Простите, кто вы?

- Я из учреждения, которое находится рядом с магазином "Эфир", знаете?

Магазин "Эфир" я хорошо знал, над ним жили наши родственники, а поэтому и вывеску на учреждении в большом сером доме по соседству видел не раз.

- Мы могли бы с вами встретиться завтра, часиков в 10 утра?

У меня мелькнула шальная мысль, что это шанс выяснить, чем наши документы не понравились органам, и я ответил, что в 10 свободен.

- Только, пожалуйста, никому ни слова о нашем разговоре, даже жене, хорошо?

Я согласился и на это, но, повесив трубку, тут же предал своего невидимого собеседника, именно жене все и рассказав. Она отнеслась к моей задумке допросить чекиста скептически, но обратного хода, да, наверное, и другого выхода все равно не было...

На другое утро я, как и было условлено, стоял у здания местного цирка. Ко мне подошел человек небольшого роста и без особых примет, в отличие от первого представителя того же учреждения, который обращался ко мне на улице. Я строго попросил нового незнакомца предъявить документы, как будто это что-то могло решить или изменить. Он охотно показал мне небольшое удостоверение. На фотографии он был снят не цивильной одежде, в которой я его видел сейчас, а в форме капитана. Офицер представился и с места в карьер перешел к делу:

- У нас к вам просьба. Вы ведь не откажетесь выполнить долг советского человека и помочь органам?

Я растерянно пробормотал, что долг долгом, но хотелось бы знать, чем это я могу быть полезен столь достойному учреждению.

- Вы ведь едете за границу в составе группы. И нам хотелось бы после поездки получить от вас небольшой отчет, как вели там себя наши люди. Ведь люди бывают разные, вы же знаете.

Мне стало весело.

- Знаю. Вот один человек, например, вчера сказал, что я за границу не поеду.

На лице у моего собеседника, наверняка тренированного на то, чтобы не выказывать своих эмоций, нарисовалось непритворное удивление.

- К тому же он сказал, - продолжил я, - что документы мои завернуло именно ваше ведомство.

- Ничего подобного! Чепуха какая-то! – с жаром воскликнул мой вербовщик.

- Рад слышать. И тем не менее, паспорта мы с женой не получили и в Румынию не едем.

Чекист скис окончательно.

- Ладно, тогда считайте, что нашего разговора не было, - наконец промолвил он. – И еще раз повторяю: никому о нем ни слова. Понимаете?

На этом мы распрощались.

В том обалделом состоянии, в котором я тогда пребывал, я даже не сразу осознал, от какой мерзости Бог меня избавил. Нужно было что-то придумывать с летним отдыхом. Получив заверения, что в сером доме рядом с "Эфиром" к нашим документам претензий нет, я решил еще раз зайти к чиновнику, столь нагло нам совравшему. Первым делом я ему заявил, что насчет органов все знаю, проверил (как именно, я умалчивал, а поэтому полагал, что перед моим несостоявшимся шефом, требовавшим абсолютной конфиденциальности, совершенно чист). Властитель загранпутевок встретил мое разоблачение совершенно безмятежно. Органы – не органы, а обратного хода нет, группа уже уехала. Может, существует возможность включить нас в другую группу? Нет, все группы укомплектованы. Мои восклицания, что он оставил меня без полноценного отдыха, были тоже выслушаны без эмоций.

- Я буду жаловаться!

- Жалуйтесь.

Легко сказать... Кому? Не в органы же! Да и ясно, что в Облсовпрофе не очень-то с ними считаются, если выкинули из группы их потенциального осведомителя. Кто у нас власть? Компартия, конечно. И будучи беспартийным, а из комсомола к тому времени выбыв по возрасту, я все же решил идти ва-банк и по горячим следам отправился в обком КПСС. Зло меня разбирало. В конце концов, кто у нас организующая и направляющая? Вот пусть и организуют нам человеческий отдых, направив чинушу из Облсовпрофа на путь истинный!

Секретарь обкома, принимавший в этот день посетителей, выслушал меня внимательно. Я ему рассказал про свой тяжелый учебный год, про вступительные экзамены в аспирантуру, стоившие мне немало нервов, и про неожиданно свалившуюся на меня дополнительную работу в приемной комиссии. Присовокупив и тут, что выдвинутая в качестве оправдания нашего исключения из группы причина несостоятельна: я навел справки и выяснил, что органы к инкриминируемому им деянию никакого отношения не имеют. Странно, этот тоже даже бровью не повел, не спросил, каким это образом я "навел справки". А только сурово сказал, что помочь не может. Разве что попробовать через парторганизацию какого-нибудь предприятия раздобыть нам путевки в один из местных лагерей отдыха.

Жить в палатках и ежедневно готовить самим еду, запасаясь раз в неделю продуктами в городе, созерцая осточертевшие окрестности? И это вместо комфортабельного отдыха на все готовом и поездок по новым местам за границей? Спасибо!

- Ну тогда ничем не могу быть вам полезен.

Маленький облсовпрофовский чиновник мог торжествовать – перед его властью спасовало второе всесильное учреждение...

Родственница жены, которой я все это в красках рассказал в тот же вечер, сочувственно покрутила пальцем у виска, намекая на мою дремучую пионерскую наивность. И вдруг сказала:

- Слушай, а ты помнишь Аню О., которую я тебе сосватала в ученицы?

Как же! Я подготовил ее к поступлению в консерваторию, да еще вдобавок и подстраховал. Ведь на второй этаж никого из посторонних не пускали только во время приемных экзаменов. Но кто мешал встретиться с будущим экзаменатором заранее? И попросить его... нет, не тянуть за уши абитуриентку, Боже упаси, а просто обратить внимание, помочь преодолеть волнение, не задавать неудобных вопросов...

- Ее отец заведует отделом в этом самом Облсовпрофе. Я ему сейчас позвоню.

Сказано – сделано. И назавтра я пошел к тому на прием.

Правда, настроен был скептически. Органы спасовали, обком и не попытался вступить в борьбу. Что может сделать даже не шеф Областного совета профсоюзов, а начальник одного из отделов, который к распределению загранпутевок никакого отношения не имеет?

Меня встретил приземистый человек с тяжелым взглядом. Выслушал всю историю (надо ли говорить, что и он нисколько не усомнился, что отнюдь не органы сделали нас "отказниками"?). Тут же подняв телефонную трубку и набрав местный номер, коротко бросил: "Зайди ко мне". Кому это он, подумал я? Через минуту в кабинет на цыпочках и с предупредительной льстивой улыбкой вошел наш путевочный распорядитель.

- У тебя есть что-нибудь на август?

- Надо посмотреть...

- Тащи сюда, но быстро – одна нога там, другая тут.

Ни до, ни после того случая я ни разу не видел, как метафорическая фраза насчет ноги здесь и там реализуется буквально. Через мгновение тот вновь стоял в кабинете с нужными бумагами, положив их на стол с каким-то невероятно угодливым выражением лица да и всем видом подобострастно изогнутой фигуры.

- Так, что у тебя тут? Вот, например, Чехословакия, в августе. Хотите в Чехословакию?

Еще бы не хотеть!

- Значит, оформишь их. И чтоб без фокусов.

На физиономии нашего бывшего гонителя читалось что-то вроде: "Как можно-с! Непременно оформим-с!"

Недели через полторы мы гуляли в Чехословакии.

...И тогда и теперь меня занимают два вопроса. Что за властью обладал отец моей "гусыни", почему перед ним на цырлах бегал чиновник совсем другого отдела, еще недавно демонстрировавший свою безнаказанность? И кто был тайным осведомителем в нашей чехословацкой группе?

Впрочем, может, его-то как раз и выкинули из списка, чтобы освободить места для нас...