Nagi1
"Заметки по еврейской истории", № 45 от 22 августа 2004 г.                                                 http://berkovich-zametki.com/Nomer45

Эрвин Наги

 

Об Андрее Синявском
По личным впечатлениям и публикациям


В течение месяца довелось прочесть две публикации, где упоминались имена людей, с которыми меня сводила судьба. Это книга Нины Воронель «Без прикрас. Воспоминания» и эссе Сергея Хмельницкого «Из чрева китова» 1 . Имён этих три: Андрей Синявский, Мария Розанова, и Сергей Хмельницкий. С Андреем и Машей были знакомы лично моя супруга и я. С Сергеем Хмельницким личного знакомства не было. Это имя стало нам известно из ряда публикаций, касающихся его взаимоотношений с кругом московских диссидентов и с Андреем Синявским, в частности. Кроме этого, Сергей Хмельницкий оказался коллегой и давним близким знакомым наших друзей. Они поддерживали добрые отношения и здесь – в эмиграции, в Германии. Факты, изложенные в этих публикациях, в сочетании с тем, что известно нам, позволили сделать некоторые предположения, которыми и поделюсь. Итак, Андрей Синявский и Мария Розанова. Андрея мы знали с 1954 года и до его ареста, с Машей познакомились только в 1964 году. К сожалению, в один из важнейших периодов жизни Синявского – 1958-62 годы – наши контакты с ним были прерваны. В 2000-ом году в литературно-художественном журнале русских писателей в Германии «Родная речь» № 1(8) был опубликован мой очерк «Пицунда, Москва, далее – везде». Привожу этот очерк, чтобы читатель мог оценить уровень близости нашего знакомства.

Пицунда, Москва, далее – везде...

(из рассказов о достойных людях)

Доброй памяти

Андрея Донатовича Синявского

посвящается.

Конечно, всякому жить хочется, но как подумаешь, что Леонардо да Винчи,

вот тоже помер, так просто руки опускаются.

Абрам Терц «Гололедица».
    

    Летом 1954 моя будущая жена Рахиль (далее – Иля) и я, еще студенты2 решили поехать на каникулы в Пицунду.
     Соседями по купе оказалась супружеская пара старше нас на несколько лет – приятная женщина Инна и ее муж Андрей. С первых же слов стало ясно, что нам повезло с попутчиками – людьми в высшей степени интеллигентными.

     До Гагры поезд шел три дня и две ночи, и все время, свободное от сна, прошло у нас в обсуждении самых разнообразных проблем, особенно об изменениях в государстве, связанных со смертью Сталина, и в разговорах о событиях жизни. Инженер-химик Инна Гильман работала технологом на одном из московских предприятий, филолог Андрей Синявский недавно защитил кандидатскую диссертацию и вёл занятия по русской литературе и поэзии начала ХХ века у студентов старших курсов Филологического факультета МГУ.

     Его четкая речь, высокий, чуть ломающийся голос, жестикуляция с живым участием пальцев, мальчишеское лицо, немного тронутое смущением, умение слушать собеседника и стараться понять, становясь на его точку зрения, создавали образ человека обаятельного и доброжелательного. Он уже отслужил в армии и смешно рассказывал о службе в войсках ПВО, о том, что он совершенно чужд технике, и это являлось для него в армии наиболее тяжелым обстоятельством. Оказались похожими и судьбы наших отцов – оба были репрессированы в тридцатые годы. Но если разговор касался литературы, его вдохновение увлекало присутствующих, и часто разговор переходил в лекцию о сущности и особенностях литературы, поэзии, искусства вообще, о том, как и чем литература и искусство воздействуют на людей, и как мы вместе с автором входим в мир созданного им произведения.

     – Конечно, – говорил Андрей, – если мы соприкасаемся с произведением действительно искусства!
     Особенно охотно говорил Андрей о русской поэзии конца XIX – начала XX веков. От него мы впервые услыхали о Серебряном веке литературы и искусства России. Иля, всегда интересовавшаяся литературой, задавала вопросы об этой эпохе, и очень скоро Андрей убедился, что мы вообще имеем весьма слабое представление об искусстве этого периода.

     – Это неудивительно, – сказал он, – литературу и поэзию Серебряного века у нас старательно замалчивали. Я взял с собой несколько старых изданий поэтов той поры, и, если мы будем отдыхать вместе, вы сможете их почитать. Да и я бы вам кое-что рассказал. Мы едем в Гантиади, это последняя станция перед Гагрой, – поехали с нами!

     Нам стало ясно, что терять возможность провести лето в обществе Инны и Андрея никак нельзя.
     – Нет, – ответил я, – мы едем в Пицунду, это южнее Гагры, и я точно знаю, что это место гораздо лучше Гантиади. Поехали лучше с нами.

     Мой рассказ о Пицунде, – что там прекрасное море, на берегу бухты – сосновая роща, а главное – полное безлюдье склонил Инну и Андрея не отвергать наше предложение сразу. Добавил, что жить там можно дешевле в посёлке совхоза, а магазин, совхозная столовая и почта – обеспечат полноценный отдых «диким способом». Рассказал и о грузинском храме IX века, о раскопках древнеримского города Пициус. Иля меня горячо поддержала и стала уговаривать Инну.

     – Но это неприлично, жилье в Гантиади нам уже приготовили, – говорил Андрей и смущенно смотрел на нас своими светлыми выпуклыми, направленными в разные стороны глазами. Он очень не хотел подводить знакомых, исхлопотавших им комнату.
     – Ну, хорошо! Если вы не против отдыхать с нами вместе, сделаем так: мы все выходим в Гагре, оставляем вещи в камере хранения и едем смотреть Пицунду. И если вам там не понравится, мы вместе едем в Гантиади. Дело идет, в худшем случае, о потере одного дня.

     Идея показалась Андрею и Инне приемлемой. Я считал предложенный вариант беспроигрышным. Так оно и оказалось.
     Инна и Иля, попав в Пицунду, сразу же оценили ее достоинства, и особенно малолюдность, и сразу же сказали, что останутся подыскивать жилье, а мы – мужчины – привезем в это время из Гагры наши вещи.

     Мы легко и недорого сняли по комнате в соседних домах, и началась совершенно независимая «дикая» жизнь вдали от московской суеты и повседневных забот. Утром – через сосновый лес к широкой бухте, обращенной на юг. Берег – мельчайшая галька. Ко всему берегу на протяжении нескольких километров почти вплотную подступает роща невиданно высоких уникальных реликтовых сосен с бугристой серовато-розовой корой. Под ними – сплошной ковер высохшей хвои. Длинные пожелтевшие иголки, накопившиеся за много лет, упруго и ласково щекочут ноги. Кристально чистое море, и – главное – абсолютное безлюдье на пляже.

     Устраивались поближе к опушке. Купались, плавали, обсыхали на солнце, загорали, валялись в лесу на хвое и смывали ее в море, играли в «кинг» или в «дурака» и, конечно, читали. Мы читали книги, привезенные с собой, и те, что давал нам Андрей. На пляжной подстилке у него всегда лежали тетрадь и несколько книг. Он заглядывал то в одну, то в другую, делал короткие записи, иногда что-то негромко проговаривал или, наоборот, призывал нас послушать какой-нибудь отрывок и объяснял, чем он привлек его внимание. От него мы услыхали стихи Ахматовой, Цветаевой, Мандельштама, Пастернака, Северянина, Бальмонта, Мережковского и других поэтов, о которых мы и понятия не имели. Андрей обращал наше внимание на мелодию стиха, на сочетания слов, казалось бы, несовместимых, но именно поэтому несущих подтекст. Сравнивая стихи разных поэтов, рассказывал об их психологических особенностях. В то лето Андрея особенно увлекало творчество Велимира Хлебникова. Его поэзию и сегодня, когда стихи поэтов авангарда доступны, воспринимать нелегко. А в те годы о нем знал только узкий круг литературоведов, и рассматривали Хлебникова исключительно, как поэта-экспериментатора. Андрей обратил наше внимание на статьи самого Хлебникова, в которых поэт разъяснял свои подходы к творчеству. Андрей очень любил анекдоты. С удовольствием их слушал, рассказывал сам и не избегал при этом крепких слов и выражений:

     – Главное, чтобы рассказанное было по-настоящему остроумно! – говорил Андрей. – Смех должен быть вызван не собственно крепким словом, а его оправданным использованием при сложившейся в анекдоте ситуации.
     Андрей рассказывал анекдоты образно. Перед глазами возникал зримый эпизод, что-то вроде современного видеоклипа. Некоторые байки, рассказанные им, мы с Илей помним и сегодня 3 .

     С большим интересом осматривал Андрей и памятники старины, имеющиеся в Пицунде. Так в старинном храме он обратил внимание на следы пуль во лбу изображения Христа-Пантократора в центральном куполе – следы революционно-воинствующего безбожия.
     На местах раскопок мы искали и находили следы улиц римского города и, чтобы рассмотреть участки пола с древней мозаикой, приподнимали тяжелые щиты из досок, покрытые толем.

     Неподалеку, в совхозе «Цитрусовый» (раньше – имени Л. П. Берия), на месте бывшего имения или монастырского хозяйства находился большой, хорошо спланированный и совершенно заброшенный парк. Во время прогулок по нему Андрей иногда читал стихи или фантазировал, рассказывая, как выглядел этот парк, и что в нем происходило в былые времена. Увиденное, будь то природа, архитектура, остатки древностей – всегда вызывало у Андрея ассоциации с литературой, искусством.

     Он обычно немедленно делился своими впечатлениями. Иногда его соображения вызывали наше несогласие, и тогда разгорались дискуссии. Дискуссии нужно было вести строго по правилам: прежде всего – определить понятия и установить сущность разногласия; после этого участники дискуссии должны выслушать каждого собеседника, обязательно понять его точку зрения, и только тогда высказать контраргументы; при изложении своих взглядов избегать повторений и не злоупотреблять вежливостью (точнее – терпением) собеседников. И главное условие: никакая дискуссия не претендует на установление истины в последней инстанции, а является средством нахождения и формирования взглядов, общих для участников беседы. Часто случалось, что после определения понятий предмет дискуссии пропадал, и мы приходили к общему мнению.

     Добрые отношения с супружеской парой, имевшей уже, по нашим понятиям, существенный опыт семейной жизни, провоцировали Илю на вопросы об их знакомстве, об отношениях с родственниками, с кем из родителей и на каких условиях они живут.
     И вот, на пляже Инна и Андрей, вспоминая подробности и перебивая друг друга, рассказывали историю своего знакомства. Они учились в одном классе. Смешно рассказывали, как еще в седьмом классе целовались под партой на уроках, и как поженились по возвращении Андрея из армии. Живут на Арбате в квартире Андрея. Просили, в свою очередь, рассказать о себе. Но в то время нам еще почти нечего было о себе рассказать.

     Андрей не испытывал пристрастия к спиртному. В Пицунде на крохотном базарчике мы иногда покупали легкое домашнее вино «Изабелла» и пили его с удовольствием. Но в отношении пищи Андрей проявлял энтузиазм истинного исследователя. Он не стремился наесться «от пуза», ему были интересны особенности национальных кухонь, и при любой возможности он заказывал неведомые ему блюда. Так в ресторане на озере Рица, увидев в меню «Почки в мадере», знакомые ему только по литературе, он непоколебимо заказал именно это, несмотря на внушительную цену.

     Полтора месяца беззаботной жизни пролетели быстро, и к началу учебного года мы вместе возвратились в Москву. Обменялись адресами. Андрей дал нам свой телефон, и мы условились в ближайшее время встретиться. Ни у Или, ни у меня телефона не было, поэтому инициатива должна была исходить от нас.

     Встречи в Москве были уже не столь частыми. Обычно, созвонившись предварительно по телефону-автомату, мы приезжали к Инне и Андрею на Арбат. Жили они в коммунальной квартире многоэтажного дома по адресу Хлебный переулок 9, на высоком первом этаже. К их подъезду – крайнему левому во дворе – проще было подойти с улицы Воровского. Приезжали и они к нам – к Иле в Лосинку или ко мне – в Джамгаровку (станции «Лосиноостровская» и «Лось» по Ярославской железной дороге). Им нравилось гулять по заснеженным улицам московских пригородов.

     Однажды, придя к ним, мы увидели за столом пожилого человека, читающего газету. В глаза бросились густая седая шевелюра, светлая в полоску сорочка и темные широкие подтяжки. Андрей представил нас, сказав, что это его отец – Донат Сергеевич, полностью реабилитированный и недавно вернувшийся из мест заключения4 . Короткий внимательный взгляд из-за толстых очков остался единственной реакцией на наше появление. Андрей и не стремился вовлечь его в общую беседу. Позже он рассказывал, как трудно отец вживается в нормальную московскую жизнь. Для меня это было сигналом, чтобы начать выяснение судьбы моего отца. Но это совсем другая история.

     Тем временем Андрей перешел работать в Институт Мировой Литературы. Однажды он рассказал о сенсации, имевшей место в их институте.
     – Представляете, к нам на работу пришла Светлана Сталина! Раньше она работала в Институте Истории. Почему она перешла к нам – понятия не имею!
     Это была пора, когда еще негласно, но уже вполне ощутимо началась критика Сталина, первым явным признаком ее служило освобождение и реабилитация репрессированных в годы его правления.

     Андрей рассказал, как Светлана Иосифовна на Ученом Совете делала первое сообщение. На Совет пришли буквально все, кто имел возможность.
     – Смотрели на нее и слушали, затаив дыхание.

     – И что же интересного она сказала?
     – Особенного ничего, в основном о том, что нельзя полностью пренебрегать прошлым, что там есть много полезного для нынешних дней. Говорит она хорошо, речь – литературная.
     Позже Андрей говорил, что Светлана Иосифовна вела себя скромно. В приятельские отношения ни с кем не вступала. И скоро ее перестали выделять среди других сотрудников института.

     Шло время. В силу наших семейных неустройств к 1959 году у Или и у меня резко сократился круг общения. Выпали из него и Инна с Андреем.
     Наступили вольные ранние шестидесятые. Проходя по проезду Художественного Театра, на противоположной стороне я увидал Андрея, стоящего в дверях Школы-Студии МХАТ. Длинные волосы, борода – все с проседью. Узнал я его только по взгляду: глаза направлены вверх и немного в разные стороны. Как будто он смотрел в окна верхних этажей дома за моей спиной. У него был вид озабоченного человека. Я постоял немного, надеясь, что он заметит и окликнет. Но тщетно. Подойти к нему я тогда не решился.

     В конце 1963 года, когда наша семейная жизнь устойчиво вошла в нормальную колею, мы с Илей вспомнили Пицунду, Андрея, Инну... И решили восстановить знакомство.
     В старых записных книжках нашли телефон и уже из своей квартиры в районе ВДНХ (не из Лосинки и не из автомата!) позвонили. Женский голос, определенно не Иннин, поинтересовался, кто звонит. Назвавшись, я спросил Андрея. Отозвался Андрей с энтузиазмом, сказал, что к телефону подходила его новая жена Маша, чтобы мы обязательно к ним приехали, и сожалел, что так давно не виделись.

     В условленный вечер мы с бутылкой грузинского вина приехали на Хлебный переулок. Андрей был искренне рад нашей встрече, ну а Розанова Мария Васильевна – так она представилась – держалась с нами настороженно. Видно было, что скоро она должна стать матерью.
     – Да это она так, с непривычки – заметил Андрей, – зовите ее просто Маша!

     Мы быстро привыкли к его новому облику, сквозь который скоро стал проглядывать знакомый нам Андрей. Обменивались рассказами о событиях жизни за прошедшие годы, впечатлениями о поэзии и литературе этих лет, новостями театра и, конечно, политики. В разговоре семейных проблем не касались, и почему расстались Инна и Андрей, мы не знаем.

     Маша, узнав, что Иля детский врач, скупо переговорила с ней о будущем материнстве. Андрей же с удовольствием рассказывал о своем новом увлечении, в котором Маша его активно поддерживала, – о знакомстве со старинной русской культурой и прикосновении к ее сохранившимся памятникам.

     Это было время, когда власти стали исподволь поощрять интерес к российской старине. Впервые широко объявили об открытии и демонстрации сохранившихся фресок XVII века в Троицкой церкви «что в Никитниках» – рядом с ЦК КПСС, в Никитниковом переулке. Интеллигенция стала интересоваться древнерусской национальной архитектурой и живописью, образцы которой сохранились в виде икон. В печати, радио и на телевидении зазвучало слово «реставрация» применительно к древним церквям и иконам. Многие усматривали в этом возможность уйти от официальной, подавляющей все, скучной коммунистической пропаганды к более интересной и богатой духовной жизни.

     Андрей говорил о деревянных церквях на Севере, об интереснейших старых иконах и замечательной природе. Маша и Андрей приобрели разборную байдарку и путешествовали на ней по северным рекам. И, как память об этих поездках, на стенах комнаты красовались старинные расписные прялки и темные иконы.
     Это была очень теплая встреча. Немного огорчала отчужденность Маши, но мы надеялись, что это со временем пройдет. Андрей записал наш телефон и, прощаясь, заметил:

     – Вот только на будущее, – не надо приносить вино, это – баловство. Лучше – водку.
     Еще одна новая черточка в его пристрастиях.
     Мы с Илей возвращались домой, обсуждая эту встречу. Да, Андрей изменился. Стал мужественней, жестче, уверенней в себе. О работе говорил мало, – видимо она его не очень занимала. Но встреча с ним оставила самое приятное впечатление, и мы оба были рады восстановлению старого знакомства. Мы заглядывали к ним не так часто, как раньше. Общение в большей степени происходило между нами и Андреем. У Маши всегда находились дела, и было такое ощущение, что она присматривает за нами. Иногда она отвлекала Илю и показывала ей ювелирные изделия, выполненные знакомым ей мастером. Это были дамские украшения с использованием натуральных уральских камней. Иля, весьма сдержанно относившаяся к бижутерии, оценивала качество изделий, но к приобретению их интереса не проявила.

     Спустя некоторое время Маша стала мамой. Сына назвали Егором. От Андрея мы узнали, что имя это дали мальчику в честь обнаруженной ими на Севере большой иконы Святого Георгия письма XIV века. Маша и Иля обсуждали детали выкармливания и воспитания грудничков, а Андрей увлек меня в дополнительную жилплощадь, выделенную ему в полуподвале подъезда. Эту комнату с облезлыми сыроватыми стенами и окном, почти целиком утопленным в обложенную кирпичом яму, он важно называл «мой кабинет». Здесь он и писал свои труды по литературе начала века. С немалой гордостью Андрей сообщил, что скоро должен выйти том стихов Бориса Пастернака, милостиво возвращённого властями в ряд значительных русских поэтов. Сборник будет издан в голубой серии поэтов-классиков, и с его – Андрея – предисловием5 .

     Разговоры в „кабинете", вкупе с водкой, создавали впечатление отрыва от привычного окружения и касались самых разнообразных тем, и главным образом – литературы. В пору „оттепели" появились молодые поэты и прозаики. Имена Евтушенко, Ахмадуллиной, Вознесенского, Аксенова, Гладилина, Семенова и многих других были на слуху. Старая гвардия привилегированных литераторов, не желая уступать свои места под солнцем, агрессивно противостояла молодым. Андрей рассказывал о разделении пишущих кругов на прогрессивный – «новомирский» – авторов, группирующихся вокруг журнала «Новый мир» во главе с Твардовским, и реакционный – «октябристов» – возглавляемый Кочетовым, главным редактором журнала «Октябрь».

     К этому времени я работал в конструкторском бюро, косвенно связанном с оборонной техникой, а значит, автоматически, с секретностью, госбезопасностью, военным представительством. Бывало, охранители государственных тайн, проявляя свою некомпетентность, просто мешали работе. Андрей высказывал откровенное пренебрежение к представителям госбезопасности, уверяя, что ему приходилось с ними сталкиваться после встреч с иностранными славистами.

     – Перед ними, – говорил он, – нельзя пасовать. Чем уверенней с ними держишься, тем скорее они отстают. Поверь, я имею опыт.
     Однажды Иля, Андрей и я в «кабинете» в очередной раз обсуждали результативность нашей работы. Иля говорила о сложностях работы детского врача на участке, я – о бюрократическом торможении технического прогресса. Андрей же, выслушав нас, произнес:

     – А я уже сделал достаточно. Даже если я сегодня умру, мне не страшно – меня уже не забудут.
     Нас это немного удивило. Мы знали, что у Андрея есть литературоведческие труды, опубликованные в специальных журналах, критические статьи в „Новом мире". Его наивысшим достижением полагали предисловие к сборнику стихов Бориса Пастернака в престижной голубой серии6. Вдаваться в подробности не стали, полагая, что Андрей говорит, сколько считает нужным. В преувеличениях или даже в самом малом хвастовстве мы его никогда не замечали, и именно поэтому сказанное им запомнили.

     Летом 1965 года один наш друг собрался в байдарочный поход по рекам Севера и спросил, не знаю ли я человека, знакомого с этими местами. Я заверил его, что такой человек есть. Договорившись о встрече, мы отправились к Андрею.

     Было начало августа. Чтобы растить маленького Егора на свежем воздухе, Маша и Андрей приобрели старый покосившийся домик на окраине Москвы. Добираться до них следовало от метро «Сокол» автобусом № 90. Это была их, с позволения сказать, дача. На крохотной терраске мы разложили схемы и обсуждали различные варианты маршрутов. Андрей как настоящий знаток русского Севера сыпал подробностями, где и что можно увидеть, где лучше начинать и заканчивать маршруты, как добираться к исходному пункту и выбираться с конечного. Полученные у него сведения были очень полезными. Андрей же просил по возвращении из похода обязательно поделиться впечатлениями. Конечно, дело не обошлось без заздравных рюмок с перекусом, и, после чая, договорившись о встрече, примерно, через месяц, мы уехали.

     Я не мог себе представить тогда, что вижу Андрея в последний раз.
     Через месяц, в сентябре в центральной печати появилась информация об аресте Андрея Синявского и Юлия Даниэля.

     Газеты и радио сообщили, что «компетентные органы» вскрыли проводившуюся в течение ряда лет антисоветскую деятельность «злостных двурушников» и «моральных разложенцев» Ю. Даниэля и А. Синявского. Эти «негодяи» пересылали для публикации в капиталистических странах свои «ничтожные пасквили», порочащие коммунистическую идеологию, Советскую власть и все наше общественное устройство. Особое внимание уделяли тому, что русский Андрей Синявский скрывался под псевдонимом «Абрам Терц», а еврей Юлий Даниэль подписывал свои измышления «Николай Аржак». Шло долгое следствие. Печать обливала «подонков» грязью.

     Пару недель спустя после объявления об аресте Даниэля и Синявского Иля, как детский врач, решила навестить Машу с грудным ребенком и отправилась на Хлебный переулок. Соседи встретили Илю настороженно. Сказали, что Маши здесь нет, где она и вернется ли сюда – им неизвестно. Так наша связь прервалась окончательно.
     В феврале 1966 года состоялся суд. Якобы открытый. Специально подобранная публика на каждом заседании бушевала негодованием и требовала самой суровой кары «предателям». Знаменитый писатель М. А. Шолохов публично сожалел:

     – Попадись эти молодчики с черной совестью в памятные двадцатые годы, когда судили, не опираясь на строго разграниченные статьи Уголовного кодекса, а, руководствуясь революционным правосознанием, ох, не ту меру наказания получили бы эти оборотни!
     На суде Даниэль и Синявский виновными себя не признали. В истории подобных судебных процессов в нашем государстве это было впервые. Тем не менее, Даниэля, фронтовика, имеющего ранения, осудили на пять лет пребывания в исправительно-трудовых лагерях, Синявского – на семь лет.
     «Оттепель» – закончилась. Наступили морозы. И надолго.

     8 августа 1970 года тихо, без шума, освободили Даниэля. В Москве ему жить было запрещено. Даниэль не был намерен выезжать из Союза и поселился в Калуге.
     Синявского освободили в 1971 году так же тихо. В 1973 году он со своей семьей эмигрировал в Париж. Нам стало известно об этом из передач по «вражеским голосам».
     По этому поводу также имели место пересуды:
     – Тоже мне, – русский, русский, и – уехал, а вот еврей, на тебе, – остался!

     Из прорывавшихся по радио сообщений было понятно, что они благополучны, что Андрей является профессором славистики в Сорбонне. Читает лекции. Узнали также, что Маша Розанова издает журнал „Синтаксис", где Андрей публикует свои работы. Иногда, сквозь бульканье глушилок, удавалось выловить отдельные фразы из произведений Николая Аржака и Абрама Терца, но составить полное впечатление о них возможности не было. Даже их названия невозможно было уловить. Мы знали, что в некоторых кругах Москвы и Ленинграда по рукам ходят произведения Даниэля и Синявского, провезённые в Союз контрабандой. Доступа к ним мы не имели.
     Связи с Андреем и Машей у нас, естественно, не было никакой. * * *

     В 1994 году наша семья эмигрировала в Германию. Мы живем в Дюссельдорфе. До Парижа шесть часов езды. Никаких специальных оформлений – бери билет и езжай. Есть и экскурсии, вполне доступные.
     – Давай съездим в Париж, попробуем и к Андрею зайти!
     – Конечно, давай, вот только... – и находилась какая-нибудь причина, поездка откладывалась, ведь можно в любой момент!

     Возможность – вещь коварная: есть она, кажется, в любой момент можно сделать! И отложишь на пару дней...
     Весной 1997 года пришло сообщение: в Париже в возрасте семидесяти двух лет скончался писатель, публицист и ученый-славист Андрей Синявский.
     Вот и не успели. Горько очень...

     Передо мной двухтомник Абрама Терца (А. Синявского), изданный в Москве. В предисловии „Синявский и Терц" В. Новиков приводит и образ Абрама Терца, сложившийся у Андрея Синявского: «Он гораздо моложе меня. Высок. Худ. Усики, кепочка. Ходит руки в брюки, качающейся походкой. В любой момент готов полоснуть – не ножичком, а резким словцом, перевернутым общим местом, сравнением... Случай с Терцем сложнее, чем просто история псевдонима... Терц – мой овеществленный стиль, так выглядел бы его носитель». Читаю. Слышу голос и интонации Андрея. Нахожу отрывки, которые как будто прорывались по радио сквозь глушение. Удивительно. Многое Абрам Терц писал в то время, когда мы поддерживали дружеские отношения с Андреем Синявским.

     Мы благодарны судьбе, одарившей нас знакомством с Андреем Синявским, но очень жаль, что Андрей не познакомил нас с Абрамом Терцем. Нам было абсолютно ясно критическое отношение Андрея к советскому режиму, коммунистической идеологии, совершенно подавлявшей личность. Но мы и не подозревали, что его мысли и переживания по этому поводу так смело и образно выражал Абрам Терц. Возможно, Андрей просто ограждал нас от излишнего и далеко небезопасного знакомства.

     И если в мировом демократическом сообществе стали лучше понимать, что представлял собой общественный климат Советского Союза, в этом немалая заслуга Абрама Терца.
     И хорошо бы, вблизи старого Арбата, на стене дома № 9 по Хлебному переулку появиться мемориальной доске с лицами

Абрама Терца и Андрея Синявского.

* * *

     Так заканчивался опубликованный очерк.
     Теперь вернусь в восьмидесятые годы.
     «Перестройка»! Второй раз после хрущевской „оттепели" мое поколение было овеяно ветерком свободы. Заговорили о гласности. И не только заговорили. Гарантировали свободу слова. Подтвердили слова делами: из Горького вернули в Москву Академика Сахарова. Доброжелательно говорили о бывших диссидентах Ковалеве, Орлове и других. Даниэль обрел все гражданские права и переехал в Москву к новой жене – Ирине Уваровой.

     Тонкие и толстые журналы начали наперебой печатать запретную ранее литературу и поэзию русских писателей-эмигрантов. Появились в печати и произведения советских авторов, извлечённые „из стола". В том числе Николая Аржака и Абрама Терца. Журнал „Октябрь" уже под руководством Ананьева опубликовал „Прогулки с Пушкиным". Легкое по форме, глубокое и доброе по существу отношение к классику вызывало бурную реакцию ханжеского возмущения одних и радость от соприкосновения с высоким интеллектом других. Марк Розовский – руководитель Театра-студии „У Никитских ворот" – поставил спектакль „Говорит Москва" по произведениям Даниэля...

     В 1988 году Юлий Даниэль перенес инсульт, почти лишивший его речи. С ним занималась супруга нашего близкого друга Аркадия Визеля – Татьяна – известная в Москве специалист по восстановлению речи.
     К сожалению, состояние больного было тяжелым и 30 декабря 1988 года Юлий Даниэль скончался.
     Таня сказала нам, что на похороны должны приехать Андрей и Маша Синявские и, вероятно, они остановятся у Ларисы Богораз.

     Советское Консульство в Париже затянуло оформление визы, Андрей с Машей приехали после похорон.
     Испросив разрешения у Ларисы Богораз, Таня дала мне номер их телефона.
     Трубку взяла Лариса Богораз. Я назвал себя и попросил позвать Андрея. Через пару секунд раздался торопливый голос другой женщины:
     – Кто просит?

     – Старый знакомый Андрея Синявского и Маши, – я назвал себя, – с Андреем мы знакомы с 1954 года. – Старый знакомый? А почему я вас не знаю?
     – Простите, а как вас зовут?
     – Меня зовут Лидия Ивановна Меньшутина, и я вас не знаю!
     – Вполне возможно. К сожалению, я вас тоже не знаю. Но Андрей и Маша меня знают. Меня и мою жену.

     – У Андрея Донатовича сейчас телевизионное интервью, он не может подойти.
     – Хорошо, я позвоню позже.
     Звоню примерно через час. У телефона – Меньшутина.
     – Интервью еще продолжается.
     Уже поздно. Решаю позвонить на следующий день. Опять Меньшутина. Называю себя и прошу Андрея. Некоторое время тишина, и:

     – Он говорит, что вас не помнит.
     – Этого не может быть. Пусть он сам мне об этом скажет. Для этого не нужно много времени, и я не буду на него в обиде.
     – Он говорит, что вас не помнит.
     – Мне нужно услышать это от него самого.
     – Он говорит, что вас не помнит! – Как бесчувственный попугай, отвечала на все мои просьбы Лидия Ивановна.

     Все попытки переговорить с Андреем лично оказались безрезультатными. Меня так и не допустили к прямому контакту с Андреем.
     В последующие годы Синявский и Розанова не раз бывали в Москве. Наши контакты возобновились. Мы были рады видеть их у нас дома – на экране телевизора.
     В телевизионном интервью, подготовленном в Париже, показывали их дом. В одной из комнат стоял печатный станок. Здесь были редакция и типография заботами Розановой выпускавшие журнал „Синтаксис". Собственно интервью проходило в обстановке чаепития с участием московской гостьи – той самой Меньшутиной. Отвечала на вопросы и говорила, в основном Розанова. Синявский почти не говорил. Запомнилась почему-то единственная реплика, произнесенная несколько раз Андреем с характерной интонацией:

     – Может кто-нибудь в этом доме накормить кошку?
     В Москве подготовили телепередачу, скомпоновав ее из двух разных интервью – Андрея Синявского и Игоря Шафаревича. Сменяя один другого, они говорили о судьбе России, о культуре, о путях, которыми следовало бы идти. Синявский излагал соображения интернационалиста-демократа, Шафаревич – крайне правого националиста. Без реального контакта участников, их живого диалога, дело свелось к простому декларированию взглядов каждого.

     Особенно запомнилась передача об Андрее Синявском, подготовленная совместно с КГБ. Действо происходило в Лефортовской тюрьме, где Андрея содержали до суда. Не берусь судить, кто был ее инициатором, и зачем ее готовили. Может быть, чтобы показать, какие, в общем, хорошие люди работают в КГБ, и что им приходилось выполнять указания свыше, противные их чувствам и взглядам; может быть, для демонстрации наступившей у нас демократии, допускающей бывших заключённых, а ныне политэмигрантов на экскурсии в места их прежнего «пребывания».

     Дружелюбное общение улыбающихся крепких гебистов в отутюженной форме с совсем ссутулившимся совершенно седым Синявским; погрузневшая Маша Розанова, порывисто порхающая между высоких кирпичных стен прогулочного дворика в развевающейся черной одежде...
     Все это производило тяжкое впечатление.
     Нам не были известны реальные причины их отчуждения, и рассказ об этих встречах в приведённый очерк не вошёл.

     В последние годы появилось множество публикаций, посвящённых Ю. Даниэлю, А. Синявскому, М. Розановой и их окружению. В частности и С. Хмельницкому. Книга Нины Воронель «Без прикрас. Воспоминания» и эссе Сергея Хмельницкого «Из чрева китова» завершили формирование мнения о Синявском, Розановой и Хмельницком.

     Сложились впечатления и выводы:
     1. В доступных мне публикациях не было ни одного упоминания о репрессированном отце Андрея Синявского;
     2. Мне не встретилось ни одной публикации о жизни Андрея Синявского с первой его женой – Инной Гильман;

     3. Ни одна из прочитанных мною публикаций не рассказала об истории знакомства и женитьбы Андрея Синявского и Марии Розановой;
     4. М. Розанова, А. Синявский и С. Хмельницкий – сотрудничали с КГБ;
     5. Андрей Синявский как личность был полностью подавлен Марией Розановой.
     Поделюсь соображениями о каждому пункту.

     1. Нина Воронель в книге «Без прикрас» на страницах 175 и 213 упоминает о таинственном полёте Андрея Синявского в Вену для контакта с Элен Пельтье-Замойской, имевшим место в 1952 году. Этому же эпизоду уделён значительный объём эссе С. Хмельницкого.
     В это время Союз находился во власти И. В. Сталина. Андрею Синявскому было двадцать семь лет, и он был аспирантом филфака МГУ. Отец его был репрессирован.
     Это – факты.
     Позволю себе некоторые предположения:

     Возможно, «органам» требовалось установить некую связь с представителями зарубежной культуры. Её было бы легче организовать, сведя людей, знающих друг друга. Выбрали Андрея Синявского и Элен Пельтье-Замойскую, знакомых по учёбе в МГУ. «Органы» предлагают Синявскому сотрудничество, обещая взамен создать льготные условия содержания его репрессированного отца. Смею полагать, Андрей согласился бы на такое предложение, и его можно было бы понять. И тот факт, что отец Синявского дожил до освобождения в середине пятидесятых, может служить косвенным подтверждением этого обстоятельства.

     2. К счастью, наша жизнь (моей супруги и моя) сложилась так, что в течение длительного времени мы были в достаточно близких отношениях с Андреем и его первой женой Инной. В ту пору Андрей держался скромно, был мягок в обращении. Его застенчивость не мешала идти на контакт с людьми, желающими этого. Не каждый контакт имел продолжение.
     Инна Гильман – спокойная, доброжелательная заботливая, очень тепло относилась к Андрею. Их взаимоотношения были вполне устойчивыми, чувствовалось, что они сложились давно и основательно. Поэтому мы и решились расспрашивать их об истории своего знакомства.

     3. Наше знакомство с Марией Розановой было недолгим – всего около двух лет. Мы никогда не спрашивали их, как они познакомились. Наши встречи с Андреем и Машей происходили только у них дома или на даче с обязательным предварительным согласованием по телефону с Машей.
     В наших беседах с Андреем Маша практически не участвовала. Иногда отвлекала Илю показать бижутерию или – позже – обсудить проблемы материнства. В целом Маша держалась отстранённо.

     У нас не было ничего общего с их гуманитарным окружением. Так, – люди со стороны...
     Я – инженер-электрик – вряд ли мог быть ей полезен. Возможно, Иля – врач-педиатр – в преддверии материнства и на его ранней стадии была полезна Маше.
     Были мы старыми знакомыми Андрея, и в ту пору ещё, Маша, вероятно, просто терпела нас, делая ему одолжение.

     4. Ясно, что каждый, связавший себя с «органами», остаётся в этой связке пожизненно. Другой вопрос, как он выполняет порученную ему работу, как он использует свою связь с «органами».
     Эссе С. Хмельницкого «Из чрева китова» – покаяние по поводу доноса на Ю. Бергеля и В. Кабо и последовавшего за ним ареста. С. Хмельницкий сообщает также, что об этом доносе знал А. Синявский и успокаивал его. Упоминает в своей книге об этом доносе и Нина Воронель.
     Ни в одной из известных мне публикаций, включая эссе Хмельницкого и книгу Н. Воронель, не было чётко указано, что А. Синявский кого-либо «заложил». Более того, эссе Хмельницкого позволяет предположить, что Синявскому удалось уберечь Пельтье от воздействия на неё «органов».
     Таким образом, связь А. Синявского с КГБ по существу своему никому не нанесла никакого ущерба. И это – главное.

     5. Попытка продолжить наше взаимное знакомство с Андреем и Машей во время их приезда в Москву в январе 1989 года не удалась. Мы были ограничены сбором сведений, поступавшим по телевизору, радио и из печати. В частности, в одной из заметок было отмечено, что письма, адресованные Синявскому, Мария Васильевна рвала, не вскрывая7.
     Синявский и Розанова еще не раз появлялись в нашем доме. На экране телевизора. Во время таких односторонних общений мы всегда отмечали напор Маши и скованность Андрея, и к нашим добрым чувствам всегда примешивался неприятный осадок.
     Ясно, что госпожа Меньшутина рабски исполняла волю Розановой, не допустив меня до разговора с Андреем. Полагаю, что даже если бы я, назвав себя, попросил к телефону Марию Васильевну, разговор бы не состоялся. Мы теперь ей были не нужны абсолютно. К тому же ей, возможно, был неприятен и контакт с людьми, хорошо знавшими первую жену Андрея.

     Ясно, что за время жизни в эмиграции Мария Васильевна абсолютно подчинила себе Андрея Донатовича и регулировала все аспекты его жизни. Так же, как в былые времена подчинила себе художника и ювелира Сашу Петрова, изготавливавшего для неё бижутерию.
     М. В. Розанова ставила в своей жизни одну единственную цель: самоутверждение. Годились любые средства: подавление личностей, причинение неприятностей мелких и крупных, внушение страха окружающим и, наконец, сотрудничество с КГБ, которое наряду с обязанностями предоставляет и некоторые возможности. Примеров её «подвигов» в книге Н. Воронель достаточно. Можно только посочувствовать людям, так или иначе подпавшим под её влияние или подвергшихся её воздействиям, как правило, – негативным.

     Допускаю также, что «льготные, в отличие от его подельника Юлия Даниэля, условия пребывания Синявского в лагере, и его досрочное освобождение по помилованию, и комфортный отъезд четы Синявских на Запад...» 8 – результат организационной деятельности М. В. Розановой в ходе сотрудничества с «органами» (см. примечание 6).
     Зная и помня молодого Андрея Синявского, нам можно только сожалеть, что судьба его сложилась именно так.

     Прожитое – безвозвратно. Но всё же трудно отказаться от мысли: будь рядом с ним другая спутница, и жизнь его прошла бы иначе, а, возможно даже, и ещё продолжалась бы.
     И последнее.
     Книга «Без прикрас. Воспоминания» – о диссидентах (эссе «Из чрева китова» в некоторой степени – также). Об их взаимодействиях с обществом, с государством, и, главным образом, об их взаимоотношениях между собой. И, если первое в застойные времена было на виду у многих, то второе оставалось сокрытым.

     Обличения безобразий, творившихся в государстве, ореол страдальцев в значительной мере идеализировали их образы в глазах интеллигенции.
     Прочитав эту книгу, убеждаешься: диссиденты – тоже люди. С разными характерами, с разными склонностями, бывают приятными, бывают – и нет.
     Что, впрочем, не умаляет их былого значения в жизни и истории советского общества.

     27 июля 2004 года
     Дюссельдорф

     1 Нина Воронель. Без прикрас. Воспоминания. Захаров. Москва, 2003) Сергей Хмельницкий. Из чрева китова. Предисловие Александра Воронеля, комментарий Редакции журнала «Континент» . Сетевой журнал «Заметки по еврейской истории», №44).
     2 Рахиль заканчивала Второй Московский Медицинский институт, я – Московский Энергетический институт.
     3 Вот, например, такая (сегодня, возможно, уже забытая, но тогда – в пятидесятые годы – воспринимавшаяся весьма остро): Советско-польская граница. Граница между странами соц. лагеря. Ночь па исходе. По обе стороны нейтральной полосы, каждый у своего столба, стоят приятели-пограничники. Иван и Вацек. Уже давно перешли границу все шпионы, о которых договорились службы разведок обеих стран; уже обсудили приятели все события, происшедшие дома, а до смены дозора еще не меньше часа. Слышен только шелест листьев. Иван, мечтательно глядя па топкий серпик месяца в светлеющем небе, спрашивает: – Вацек, а Вацек, а как по вашему, по-польски, – жопа? Вацек, также глядя в небо: – Дупа. Иван, вздохнув, задумчиво: – Тоже красиво!
     4 Если память мне изменяет, и отчество - другое, приношу свои извинения. Мы видели его всего один раз.
     5 Скульптор Зоя Масленникова в книге «Борис Пастернак. Встречи» (Захаров. Москва, 2001, Стр. 294.) пишет: «В период работы над сборником я познакомилась и подружилась с автором предисловия к нему – Андреем Синявским. Он показал мне письмо Пастернака, в котором тот писал, что, если когда-нибудь будет возможно что-то о нём опубликовать, у Синявского не будет соперников».
     6 Борис Пастернак. Стихотворения и поэмы. Изд. Советский писатель, Москва – Ленинград,1965 г.
     7 С. Довлатов, например, в письме Н. Сагаловскому пишет:
     «Кроме того, Марья, при всех её талантах, никогда не отвечает на письма, никогда и ничего вовремя не посылает, а главное – норовит вставить в чужую книгу собственные выпады против Максимова и Солженицына».
     С. Довлатов. Сквозь джунгли безумной жизни. Письма к родным и друзьям. Издательство журнала «Звезда», Санкт-Петербург, 2003, стр. 253.
     8 Цитата из комментария «От Редакции журнала „Континент"» по поводу эссе С. Х. «Из чрева китова».   Сетевой журнал «Заметки по еврейской истории», №44  .



   



    
___Реклама___