Kireev1
"Заметки по еврейской истории", № 45 от 22 августа 2004 г.                                                 http://berkovich-zametki.com/Nomer45

Аркадий Киреев

 

Семья в интерьере Времени

ЖИЗНЬ НА СЕМИ ВЕТРАХ...

(Окончание. Начало в №№ 43, 44)



     Часть 5. Родина творчества – Будущее...

     Летом 1949 года Семен Погребинский не без скандала, - потребовалось даже обращение в прокуратуру, - добился, чтобы ему как фронтовику, инвалиду войны второй группы, в КПИ выдали «свободный» диплом. То есть, избавили от так называемого «распределения» - направления на работу на какой-нибудь военный завод, а то и просто «на производство», и скорее всего куда-нибудь подальше от родного дома.

     Но свободный диплом означал и необходимость самому искать работу. Пока Семен был студентом, ему и его семье помогали родители, тем более, что Биньямину Погребинскому удалось в 1945 году каким-то чудом получить разрешение на открытие «коммерческого магазина скобяных и хозяйственных товаров». Еще в начале 90-х годов у здания Житнего рынка на Подоле стоял прилепившийся сбоку к стене синий маленький магазинчик «Хозтовары» - самый первый в освобожденном Киеве, и единственный после войны частный магазин, построенный моим дедом...

     Но в начале 49-го года дед уже ликвидировал свое «дело», и вернулся в Октябрьскую больницу работать бухгалтером. Так что теперь отцу надо было самому заботиться о семье.

     И тут в киевских городских газетах он натолкнулся на объявление – «Институту электротехники АН УССР требуются инженеры...». И хотя в очереди на собеседование пришлось провести почти весь день, но дело того стоило – ведь собеседование проводил тогдашний директор Института физики АН УССР академик Харкевич. Он отбирал людей для двух институтов – нового, директором которого был в 1948 году назначен академик Сергей Алексеевич Лебедев, и собственного. Вот так молодой инженер Семен Погребинский, да и многие его однокурсники-фронтовики, начали работу в Феофании, под Киевом, где был развернут (не в последнюю очередь – по соображениям секретности) тот отдел Института электротехники и теплоэнергетики, который через несколько десятков лет стал всемирно известным Институтом кибернетики АН Украины...

 

Соломон Бениаминович Погребинский (за пультом ЭВМ "Проминь")

 



     Феофания – Москва - Киев

    ...Уютный, утопающий в зелени садов, поселок Феофания получил свое имя от монастыря, основанного неким иноком Феофаном несколько столетий назад. После большевистского переворота монастырь был, естественно, разгромлен, и в 30-е – 40-е годы в его зданиях размещалась психиатрическая лечебница. А после войны этот уголок избрали для отдыха и лечения новые «паны» - партийно-государственное руководство Украины. Здесь была их личная «цековская» больница, дачи, в том числе и тогдашнего президента Академии Наук Украины биохимика Палладина («...мы к нему на дачу лазили воровать смородину...» - посмеивается, вспоминая, отец...), и всяческие другие «объекты» такой же важности.

     Вот только, в соответствии со старинной поговоркой, не было там... дорог. И потому я в детстве очень мало видел отца – он дневал, а частенько и ночевал в Феофании, особенно зимой, когда единственную крутую «грунтовку» заносило так, что их служебному, ходившему туда два раза в день, автобусу было не проехать. Однажды, году в 51-м или 52-м, в начале весны на Киев обрушился такой мощный снегопад, что два бывших фронтовика – отец и Лев Дашевский – вынуждены были пешком идти из Киева по снежной целине, и тащить на себе мешки с продуктами для отрезанных в Феофании сотрудников, а главное – сотрудниц, поскольку снег выпал аккурат на праздник 8-е Марта...

     Впрочем, тогда так работали если не все, то большинство. И даже академик С.А.Лебедев частенько оставался ночевать в Феофании – он любил работать по ночам, подальше от городского шума и административной суеты. Ему было полегче – он приезжал на трофейном БМВ, а обратно, поскольку машина эта обычно плохо заводилась, всегда находился попутчик, который толкал машину, пока мотор не заработает, а потом впрыгивал в нее буквально на ходу.

     И еще одно определяло стиль работы института и его директора – фраза С.А.Лебедева, сказанная одному из своих учеников незадолго до переезда в Киев. На шутливое замечание, дескать, быть вам теперь не Лебедевым, а Лебеденко, Сергей Алексеевич вполне серьезно и даже жестко ответил: «Да буду ли я Лебедевым, Лебеденко, или Лейбедевым – разве дело в этом? Я ведь останусь таким же...»

     И потому в институте у Лебедева не было никаких «национальных проблем» даже в самые жесткие годы «дела врачей» и нагнетания государственного антисемитизма. Если посмотреть на приказы о благодарностях, датированные 1952-53 годами, то все станет ясно...

     «Сов.секретно
     Президиум АН СССР
     О вводе в эксплуатацию малой счетной электронной машины Докладчик проф. С.А.Лебедев
    ...2. За успешную работу по созданию и вводу в эксплуатацию малой счетной электронной машины МЭСМ объявить благодарность руководителю работ, действ. члену АН УССР С.А.Лебедеву, ст. научн. сотр. Е.А.Шкабаре, Л.Н.Дашевскому, инженерам А.Л.Гладыш, В.В.Крайницкому и С.Б.Погребинскому...
     Президент АН СССР академик А.Н.Несмеянов...»

     Этот приказ датирован 4 января 1952 года. А вот письмо от 26 ноября 1953 года:
     «...дирекция Отделения прикладной математики Математического института им. В.А.Стеклова АН СССР приносит глубокую благодарность Институту электротехники АН УССР за участие в большой и важной вычислительной работе, выполненной с ноября 1952 года по июль 1953 года на малой электронной счетной машине конструкции академика С.А.Лебедева.

     За этот период научная группа... под руководством академика А.А.Дородницына и д.ф-м.н А.А.Ляпунова совместно с коллективом лаборатории №1 Института электротехники АН УССР провела весьма трудоемкие расчеты по трем сложным программам, выполнив на машине около 50 миллионов расчетных операций.
     Особенно следует отметить добросовестный и напряженный труд зам. зав. лабораторией Л.Н.Дашевского, главного инженера Р.Я.Черняка, инженеров А.Л.Гладыш, Е.Е.Деденко, И.П.Окуловой, Т.И.Пецух, С.Б.Погребинского, и техников Ю.С.Мозыры, С.Б.Розенцвейга и А.Г.Семеновского...
     Директор Отделения прикладной механики МИ АН УССР академик М.В.Келдыш»

     (Кстати, мне совершенно непонятно, почему некий А.-В.Дворжец, цитируя этот документ в своей статье в израильском журнале «Интерфейс» №5, счел возможным вообще пропустить все эти фамилии? Может, автор, - новосибирский аспирант 60-х годов, – решил, что им не место рядом с Лебедевым, и тем более – с его московскими учениками? Смею предположить, что сам Сергей Алексеевич после такого «обрезания» ему бы руки не подал...)

 

Cтоят: А.А.Летичевский, Соломон Б.Погребинский, Алла Дородницына, академик В.М.Глушков, сидит Ю.Лосев



    ...- Однажды после смены я приехал домой, - рассказывал мне как-то отец, - и тут раздается звонок телефона. Звонят из МГБ, и просят прийти поговорить. Ну, тогда, летом 53-го, такой звонок мог означать все, что угодно... Я прихожу – и начинается разговор о том, кто был в машинном зале на смене, и кто что делал. А расчеты, которые вел у нас тогда академик Дородницын, были связаны с ЦАГИ, то есть с ракетной техникой, и считались настолько секретными, что всех нас, хотя и был у каждого допуск второй категории, во время ввода данных и вывода результатов удаляли из зала. А если приходилось оставлять на ночь промежуточные данные на магнитных барабанах оперативной памяти, то эти барабаны наблюдатели от МГБ каждый раз опечатывали...

     Ну, я в конце концов не выдержал, и спрашиваю: «Может быть, вы мне все-таки скажете, что случилось?» И следователь отвечает: «Кусочек ленты, вот такой» - и показывает пальцами сантиметра два, не больше – «куда-то пропал... Может ли там быть что-то серьезное?» Я ему объясняю, что на таком кусочке умещаются всего две цифры, по которым никаких выводов ни о чем сделать нельзя. А он мне не верит, и начинает расспрашивать, кто был старшим смены, да что это за личность, – а это был Лева Дашевский. Я говорю: «О чем это вы? Лев Наумович – майор в отставке, всю войну прошел, в Сталинграде был начальником связи штаба 62-й армии, а вы его что, подозреваете?..»

     В общем, вижу – следователь упорно ищет, на кого бы свалить перед московскими «секретчиками» вину за пропажу... двух сантиметров бумажной ленты. Но меня все-таки отпустили, а утром оказалось, что Лева несколько часов разгребал наш мусорник – и все-таки нашел этот кусочек, его просто уронили расчетчики, а уборщица смела и выкинула. Так что обстановка вокруг этих расчетов была та еще...

    ...К тому времени отец уже зарекомендовал себя как талантливый и знающий себе цену молодой инженер – ведь именно ему С.А.Лебедев доверил разработку, конструирование и изготовление «сердца» МЭСМ – арифметического устройства. И когда Лебедеву потребовались люди, знающие особенности комплексной отладки вычислительных машин для завершения работ над следующей машиной – БЭСМ, он одним из первых пригласил в Москву отца, а также Дашевского, Шкабару, и еще несколько ведущих сотрудников.

     Работали они в Москве почти полгода. И под конец С.А.Лебедев принял решение забрать их всех в Институт точной механики и вычислительной техники, директором которого он стал как раз в 1953 году. Было подготовлено решение правительства и президиума АН СССР, вплоть до того, что всем новым сотрудникам были уже выделены квартиры в Москве, на Песчаной улице. Но...
     Узнав об этом проекте, Екатерина Шкабара, которая тогда была секретарем парторганизации той самой «лаборатории №1», немедленно доложила – а попросту, «настучала» об этом в ЦК Компартии Украины. И оттуда (как говорят, чуть ли не из уст самого Н.С.Хрущева) последовал грозный окрик: «Лебедев пусть уж едет в Москву, но разбазаривать национальные украинские кадры мы ему не позволим!». Так и остались «национальные украинские кадры» с еврейскими по преимуществу фамилиями – киевлянами, о чем впоследствии ни отец, ни мать, ни я никогда не жалели...

     А в это время дома...

    ...все в той же коммунальной квартире №1 в доме №38 по Мало-Васильковской, в двух комнатах, жила вся наша семья – мать с отцом, я, и бабушка Лиза, Елизавета Григорьевна. Впрочем, отца тут видели не часто – до 55-56-го годов он появлялся дома два-три раза в неделю, да пару раз в месяц – на воскресенье. И только месяц летнего отпуска проводил с нами. А мама...

     После окончания университета она несколько лет работала журналистом – сперва в «Правде Украины», а потом в газете «Радянський спорт» (впоследствии – «Спортивна газета»). Но с редактором «спортивки», а им был тогда Владимир Дмитрук, у нее, что называется, «не сложилось»...

     - Он несколько раз устраивал мне такие фортели, - рассказывала потом мама, - что я вообще не знала, как поступить. Приношу ему статью – а он ее не принимает, просто говорит «Це не те, що треба...» Я переделываю раз, и другой – и все ему не так... Тогда я пошла к Мите (старший брат отца, Мордух Биньяминович Погребинский, к тому времени был уже научным сотрудником Института истории АН УССР, готовился защищать кандидатскую диссертацию – А.К.), и показала ему все статьи. Митя посмотрел, и говорит: «Все хорошо написано, так что возьми-ка ты, и просто принеси ему первый вариант...» Я так и сделала – и Володька Дмитрук на голубом глазу расхвалил то, что две недели назад сам же отверг...

Ирина Евгеньевна Киреева, Соломон Бениаминович Погребинский , Владимир Соломонович Погребинский - (фото 1981 года)



     В 1953 году мама все же решила оставить мечту о карьере журналиста, и перешла работать в только что организованную 98 школу, учителем истории. Немалую роль в этом решении сыграло то, что и я вскоре должен был идти в школу.
     Заведующий райОНО И.Рябошапка ее честно предупредил: «Идите лучше в старую школу, но с хорошими коллективом. Мы знаем, кого назначают директором новой школы – это очень нехороший человек...» Собственно, он высказался в адрес будущей директрисы куда жестче... Но мама заупрямилась: в новой школе, казалось ей, можно на что-то претендовать в смысле педагогического творчества, а в старой прийдется следовать сложившейся практике... Б-же, как же она ошибалась!..

     - Директор новой школы, – ее все за глаза называли просто «Лизка», да еще с крепкими эпитетами вдобавок, – была не просто подлой бабой, но еще и наглой мошенницей. Она, например, присваивала деньги, которые учителям, и мне в том числе, полагались за внеклассную кружковую работу, а меня вообще целый год держала без зарплаты – я получала только около 10 рублей в месяц за классное руководство, и все... Но уйти от своего класса, от этих умолящих глаз... это было свыше моих сил...

    ...В конце концов она все-таки ушла – но только после того, как ее первый «авторский» класс, первый выпуск покинул стены школы. Сперва работала в 51-й вечерней школе в районе Житнего рынка, а потом, в 1963 году, после рождения моего младшего брата Владимира, - в отделе информации Института кибернетики.

     Как раз в тот год отец получил квартиру на проспекте Науки, рядом с новым, только построенным зданием института... И получил новое задание, – уже от нового директора, академика Виктора Михайловича Глушкова, – начать разработку малых ЭВМ для инженерных и научных расчетов...

     Триумф и трагедия МИРов...

    ...По одному из апокрифов, В.М.Глушков, впервые попав в Феофанию, очень удивился тому, что в обеденный перерыв все сотрудники азартно играли в волейбол. А было это в 1956 году...
     - На самом деле мы таки играли в волейбол, и даже Сергей Алексеевич Лебедев частенько играл с нами. А когда к нему в гости приезжали близкие друзья – Тарапунька и Штепсель, то бишь Юрий Тимошенко и Ефим Березин, - то и Тимошенко выходил под сетку вместе с ним. – вспоминает сейчас отец. – А Виктор Михайлович Глушков впервые пришел на Вычислительный центр (к тому времени мы уже были самостоятельной единицей, и директорствовал у нас академик Б.В.Гнеденко) вовсе не в обеденный перерыв, а с утра...

    ...Вычислительный центр занимался не только расчетными работами, но и создавал новые модели ЭВМ. К 1956 году здесь завершались работы над ЭВМ «Киев» - формальным руководителем проекта был Л.Н.Дашевский, но практически все конструкторские решения принимал и воплощал Соломон Бениаминович Погребинский. А на очереди была уже новая машина «Днепр» – первая, которая стала работать в Центре управления космическими полетами.

     Чтобы не мешать уже сложившемуся коллективу, В.М.Глушков начал работать с математиками, разрабатывая совершенно новые принципы построения вычислительных машин, которые серьезно отличались от канонических в те годы принципов фон Неймана. В первые годы его ближайшим помощником был Борис Николаевич Малиновский. Но уже через несколько лет, пожалуй, никто не мог лучше понять эти принципы и перевести их в четкие инженерные схемы, чем С.Б.Погребинский.

     И когда в 1959 году В.М.Глушков сформулировал – пожалуй, впервые в мире – идею личной вычислительной машины для инженеров (сейчас мы назвали бы ее персональной ЭВМ), именно С.Б.Погребинский сумел в рекордно короткий срок – всего за восемь месяцев(!) – воплотить теоретические и программные разработки Глушкова в работающие конструкторские решения. Так появился на свет «Проминь» - прообраз уникальной не только в СССР, но и в мире, серии малых (персональных) вычислительных машин МИР.

 

Академик С.Л. Соболев и Соломон Б. Погребинский (слева) - (фото 70-х годов)



     Сколько новых конструкторских идей было воплощено молодыми конструкторами из СКБ математических машин и систем (создано в 1963 году) – сейчас даже не перечислишь всего. Достаточно сказать, что МИР-1 был в 1967 году куплен компанией IBM – как для анализа возможностей принципиально новых схемных решений, так и для ... опровержения патента, взятого одной из конкурирующих с IBM компаний. На основе анализа заложенного еще в «Промине», а затем и в МИРах принципа ступенчатого микропрограммного управления компания IBM доказала в суде, что патент конкурента на этот принцип недействителен, так как русские знали и применяли его в серийно выпускавшихся машинах задолго до подачи этой фирмой заявки в Патентное бюро США...

     Машина МИР-2 (ее популярное описание было темой моей первой в журналистской карьере большой, на всю полосу, статьи в «Киевской правде», опуьликованной в 1969 году) вообще превосходила все бытовавшие в мире представления о вычислительных машинах. Это была первая машина с языком, близким к человеческому (по крайней мере, человеческому инженерному языку). А еще на ней стояло «световое перо», которым можно было, например, начертить на экране сколь угодно сложную деталь – и за считаные минуты получить, скажем, готовую программу для ее изготовления на станке с ЧПУ. Или рассчитать, – с применением сложнейших интегральных уравнений высоких порядков, – площадь под сколь угодно сложным контуром, нарисованным «от руки» на экране...

     В начале 70-х машина МИР-2 демонстрировалась на Всемирной выставке в Париже. Прямо со стенда ее захотела купить французская компания, заявки начали поступать от стран Скандинавии... Сперва покупатели натолкнулись на типичную «советскую» бюрократию: пока Внешторг, МИД СССР, а также «компетентные органы» оформляли допуск на выезд во Францию группы инженеров-наладчиков, руководство другой службы того же Внешторга, отвечавшее за экспонаты выставки, распорядилось... отправить выставочный образец МИР-2 обратно в Киев. Естественно, что сделка сорвалась, но... никто в обиде не остался – формально все инструкции были соблюдены... А уж про инженеров и говорить нечего – они-то получили поездку, а точнее – экскурсию, во Францию на казенный кошт...

     А затем обращение французских компьютерных фирм, равно как и английской компании PDP, о создании совместной европейской системы ЭВМ – на европейской элементной базе и советских (киевских) конструкторских разработках – были отвергнуты в ЦК КПСС. Скорее всего, потому, что целью этих обращений было построить такую европейскую систему ЭВМ, которая была бы способна конкурироватьс американскими. А это как раз противоречило интересам как советских спецслужб, наладивших уже другую систему – воровства чертежей и программного обеспечения именно у разработчиков американских ЭВМ, так и интересам влиятельного клана московских и зеленоградских компьютерщиков, строивших на копировании краденого товара свои ученые и служебные карьеры (одна история Филиппа Староса – Альфреда Саранта чего стоит...). Разработчики МИР-1 получили Государственную премию СССР в 1967 году. А уже к 1974 году была готова еще более совершенная модель МИР-3, в первых чертежах и расчетах начинала свое существование МИР-4 – машина, которая вполне могла стать первой в мире действительно персональной ЭВМ...

     - Не совсем так, - поправил тут меня отец, - и в том как раз заслуга того же Билла Гейтса, что он понял, почувствовал, каким будет самый большой рынок для персональных ЭВМ – это рынок текстовых и табличных документов, баз данных для оффисов. А наши МИРы, действительно первые в мире персональные ЭВМ, были предназначены все-таки именно для ученых, инженеров, даже для студентов – а чтобы их можно было применять в оффисах, требовалось сделать шаг в другую сторону... Но его как раз сделал тандем IBM и «Майкрософта»...

    ...История, увы, не знает сослагательного наклонения. И когда в том самом 1973 году советская разведка заполучила чертежи новой американской машины IBM-360, и стало ясно, что теперь уже в США совершен прорыв в вычислительной технике – получена возможность создавать программно-совместимые комплексы и серии машин, руководство страны – Политбюро ЦК КПСС, КГБ и ГРУ, с подачи «приближенных ко двору» разработчиков из московских институтов, приняло решение о централизации разработок ЭВМ по всему Советскому Союзу. И не только в СССР – такой же централизации подверглись все разработки в странах СЭВ, особенно в Польше и Восточной Германии.

     Это решение фактически уничтожило ряд весьма успешных творческих коллективов – прежде всего в Киеве, а также в Армении (машины «Наири» и «Раздан»), и еще в нескольких институтах. С машинами МИР было фактически в одночасье покончено. Но математические идеи В.М.Глушкова и их конструкторские реализации С.Б.Погребинского все же нашли свое воплощение в последующих разработках – в той же СМ-1410, например, в которой в 1978 году была реализована идея Глушкова о создании «макроконвейерных вычислительных систем», а попросту говоря – о соединении многих микрокомпьютеров в единый вычислительный комплекс...

     Но возможность получить приоритет в создании массовых персональных ЭВМ была потеряна. А жаль... Ведь судя по взятым темпам совершенствования машин серии МИР, можно было ожидать появления киевских «персоналок» уже к концу 70-х – началу 80-х годов – лет этак на пять раньше, чем в США...

    ...Прошло немало лет...

     В 1986 году первая советская супер-ЭВМ на основе макроконвейерного принципа, ЕС-1766 (при одновременной работе 256 микрокомпьютеров ее скорость доходила до 500 млн операций в секунду, чему тогда не было аналогов в мировой практике!) была принята Госкомиссией и Министерством обороны СССР. Ее предполагалось установить на десятках станций раннего обнаружения ракет – от Владивостока до Бреста... Генеральным конструктором этой ЭВМ, человеком, сформулировавшим все технические и конструктивные ее решения, включая и саму реализацию макроконвейерного принципа, был заместитель директора по научной работе в СКБ Института кибернетики АН УССР доктор технических наук, профессор, лауреат Госпремии СССР, премии имени С.А.Лебедева, Соломон Бениаминович Погребинский.

     Кстати, знаменитый «Эльбрус», которым в этом же 86-м году хвастался последний Генсек ЦК КПСС Михаил Горбачев, был намного слабее и намного дороже, да и делался намного дольше – настолько, что зам. министра обороны однажды привез его главного конструктора в центр управления ПВО Москвы, и показал пустой бетонный бункер в самом сердце центра: «Вот видите – это место для вашего «Эльбруса», оно ждет уже много месяцев... Когда же, наконец?..» Но ответа не получил... Зато «втереть очки» Михаил Сергеичу, и заставить его публично похвалить скромную, в общем-то, работу «москвичи» смогли куда как успешнее...

     А генеральным конструктором всей системы станций раннего обнаружения был другой человек, генерал инженерной службы (я не хочу называть здесь его фамилию...), который во всеуслышание сказал на совещании в Минобороны в 1986 году: «Еврей не может быть главным конструктором такой работы!»

     Академика В.М.Глушкова к тому времени уже не было в живых. Директором Института кибернетики стал В.С.Михалевич, представитель следующего поколения глушковских учеников и старый друг отца. Но именно ему пришлось предложить С.Б.Погребинскому уйти в почетную отставку – дескать, новая работа рассчитана на 10-12 лет, а тебе уже 62, за плечами два микроинфаркта, а тут нужен человек, который сможет мотаться по всей стране, и это нужно всему институту, словом...

     Отец не мог не согласиться с этими аргументами старого друга, и был назначен на созданную специально для него должность «главного научного сотрудника» ИК АН УССР. Впрочем, в Президиуме АН УССР не удержались от мелкой шкодливости – и под представление В.С.Михалевича о создании новой должности персонально для отца, создали еще несколько аналогичных должностей в других институтах, но – для «своих»...

     Это была уже не первая попытка остановить отца именно из-за его национальности. Еще в 1977 году, когда заявление на выезд в Израиль подал заведующий лабораторией – и заместитель секретаря партбюро СКБ по идеологической работе! – доктор наук Леонид Лозинский, поднялся дикий скандал. И глава институтских антисемитов, секретарь партбюро института Деркач начал спешно готовить собрание по вопросу «подбора и расстановки кадров в СКБ», главным решением которого должно было стать снятие отца с должности и отстранение от любых военных (секретных) работ.

     Но тогда на защиту отца неожиданно встал представитель ВМФ СССР – а отец тогда был главным конструктором системы «Чертеж» по автоматическому проектированию корпусов атомных подводных лодок. И военпред ВМФ заявил на заседании парткома института: «Если вы вздумаете убрать Погребинского – вся работа рухнет! Мы категорически против такого решения собрания...». Пришлось Деркачу со товарищи «спустить все на тормозах»...

     Вообще говоря, среди руководителей Института кибернетики за всю его историю не было антисемитов. Ни Лебедев, ни Глушков, ни Михалевич ни разу за свою жизнь не давали повода к такому обвинению. Однако те «научные кадры», которые делали свою карьеру преимущественно по партийной линии, именно этим качеством и отличались. Тот же Деркач, например, мог позволить себе орать на Глушкова в его кабинете : «Я не дам превращать институт в синагогу!» из-за вопроса о приеме на работу мальчишки-техника – еврея. Отличались этим и ученый секретарь института Гриценко, и заместитель директора Скурихин... Но весь ученый мир вокруг, – и в самом институте, и даже в системе АН УССР, – хорошо знал истинную цену этим околонаучным деятелям в сравнении с профессором Погребинским...

     Но теперь, в 1986-м, ситуация уже менялась... И отец согласился на почетную отставку, в которой и пребывал еще девять лет – почти до самого отъезда в Израиль. За эти годы он выпустил десятки научных статей, подготовил не одного ученика, перенес еще один инфаркт... и только когда стало понятно, что в ближайшие годы наука в Украине не поднимется, принял решение о переезде.

     К тому времени мой младший брат Владимир с женой и сыном уже жил и работал в Израиле, его пригласили поработать в США, да и я уже два года регулярно приезжал сюда по делам, как корреспондент нескольких русскоязычных израильских газет в Украине. Вот так в феврале 1996 года вся наша семья и оказалась в Израиле...

    ...Мама и почетная грамота...

    ...Сегодня на стене квартиры моих родителей в Хайфе рядом висят две грамоты: одну получил мой племянник Кирилл Погребинский за успешную службу в рядах ЦАХАЛа (он демобилизовался в прошлом году, и сейчас учится в хайфском Технионе, тоже на компьютерном факультете – третье поколение кибернетиков Погребинских)...

     А вторая... Ее пол-года назад прислали Ирине Евгеньевне Киреевой из Киева, вместе с памятным подарком – золотыми часами, от имени Киевского городского Совета. За четверть века работы педагогом в 108-й киевской школе, за тысячи учеников, многие из которых стали сегодня весьма успешными специалистами, – а главное, честными и порядочными Людьми, – словом, за всю славно и достойно прожитую жизнь...

     И буквально на днях стало нам известно, что в честь 60-летия освобождения Киева от нацистских захватчиков маму наградили юбилейной медалью – логичным дополнением к медали «За оборону Киева». И сейчас мы активно обсуждаем возможность ее с отцом поездки в Киев – благо повод весьма достойный, хотя... здоровье, увы, не радует...

     И все же я очень надеюсь, что поездка состоится – не из-за медали, нет, а из-за того, что такие люди, как мои родители, не приучены сдаваться перед трудностями, каковы бы они ни были. Оба они всю жизнь прожили в Будущем, откуда, по выражению Хлебникова, «...веет ветер богов Слова» - и сказанное ими, навеянное ветрами этих богов, не пропало бесследно... Вот и сейчас – у мамы на столе я заприметил листок с тезисами... о педагогике «школы Монтефиори». Я и не подозревал, что она до сих пор занимается теорией, обобщая свой тридцатилетний педагогический опыт... а значит, жизнь продолжается...



   



    
___Реклама___