Я верю в Бога Спинозы.
Альберт Эйнштейн.
В течение трех веков после Рамбама христианский
мир был более или менее милостив к евреям лишь в Испании. Там с ними дискутировали,
надеясь убедить в превосходстве Нового Завета над Торой и в противоречивости
Талмуда. В 1240 году папа Григорий IX наложил на Талмуд запрет, который
всерьез пытался реализовать только французский король Людовик IX, полагавший,
впрочем, что лучший способ спорить с евреем - просто проткнуть его мечом.
В Испании же евреев долго уговаривали, постепенно озлобляясь и меняя стиль
дискуссии. Последняя, в начале 15-го века, была уже скорее процессом над
иудаизмом, чем диспутом. Евреям было засчитано поражение.
После этого их положение в Испании начало быстро
ухудшаться. На них оказывался сильный нажим - юридический, экономический
и моральный с целью перехода в католичество. Началось паническое обращение
евреев. И тут оказалось, что вынужденная смена веры лишь осложнила проблему:
"еврейский вопрос" из религиозного обернулся национальным. Еврей в гетто
был легко различим. Крестившись, сменив религию, платье и место жительства,
он становился маррано (свиньей) - скрытым врагом истинного христианина.
В 1492 году благочестивая католическая королевская чета Изабелла Кастильская
и Фердинанд Арагонский приказала изгнать евреев из Испании. Половина их
крестилась, остальные бежали частью в Африку, частью в Португалию, где их
судьба потом не отличалась от того, что случилось с ними в Испании. Их любовь
к Испании сохранилась в названии - сефарды (испанцы по-еврейски). Так их
называют с той поры в отличие от ашкеназов - евреев, во времена Цезаря появившихся
в Рейнланде.
В 1609 году завершилась Нидерландская революция
против испанского владычества. А через 23 года в семье сефарда, бежавшего
из Португалии и ставшего в Амстердаме купцом, появился на свет Барух де
Эспиноса. Свежий воздух нидерландской свободы, под знаменем кальвинизма
восставшей против испанского фанатического католицизма и судов инквизиции,
проникал и в еврейскую общину. Юный Эспиноса не остановился в своем развитии
на толковании Талмуда; он читал Рамбама, стремившегося поставить иудаизм
на рациональную основу; Эразма, ненавидевшего фанатизм (и евреев); Декарта,
учившего, что мышление начинается с требования все подвергать сомнению.
На двадцать четвертом году своей жизни Барух был отлучен от еврейской общины
и навсегда покинул Амстердам. Он поселился в Гааге, зарабатывал на жизнь
шлифовкой оптических стекол и напряженно размышлял, оставив в памяти человечества
свое новое имя - Бенедикт Спиноза. Именно так он подписывал свои трактаты
на латинском языке.
Спиноза - первый еврей, вышедший за пределы ямнийской
стены, ограждавшей Тору, чтобы стать одним из первых свободомыслящих европейцев.
У него в амстердамской еврейской общине был предшественник - Уриель Акоста.
Уриель родился в Португалии в семье марранов в 1590 году. Подростком, вместе
с матерью и братьями бежал в Амстердам, где перешел в иудаизм, но вскоре
разочаровался в нем: талмудическая софистика и многочисленные ритуалы оскорбляли
его свободный ум. Амстердамская синагога в 1624 году прокляла его за свободомыслие.
Акоста не выдержал груза проклятия и через несколько лет покаялся. Раввин
решил на его примере преподать всей общине урок смирения. В переполненной
синагоге Ариель громко прочел формулу покаяния, принял 39 ударов ремнем
по спине, затем был брошен ничком на пороге синагоги, а все прихожане перешагнули
через него. Такое возвращение в лоно веры предков окончательно разрушило
внутренний мир Акосты. Отметим, что покаяние Акосты произошло одновременно
с судом инквизиции над Галилеем. "Католический фанатизм ничем не отличается
от иудейского" - думал несчастный. - "Соблазн интеллектуальной свободы завел
меня в тупик".
В 1640 году Акоста застрелился.
Спинозе было тогда восемь лет. Он, ученик 6-классной
амстердамской иешивы, под любовно-внимательным руководством раввина Саула
Мортейры повторял путь миллионов обычных еврейских мальчиков: читал Тору,
знал ее наизусть, изощрял свой подвижный ум в талмудической диалектике.
Но Мортейра сразу выделил Баруха из ряда обычных учеников. Этот вундеркинд
восхищал его своими напряженными размышлениями о смысле загадочных мест
Писания и о смысле десятков веков истории евреев. "В нашей иешиве растет
новый Маймонид" - думал раввин. Этим большим надеждам было суждено осуществиться,
но совсем не так, как хотелось Мортейре, и, увы, не так, как того заслуживал
его ученик.
Перешагивая порог синагоги, маленький Барух представлял
себе распростертое здесь тело живого человека, душу которого топчут по воле
раввина Мортейры - конечно же, думал он, это было сделано лишь по воле раввина,
а не по воле Бога! Этот мальчик по складу своей личности не мог допустить,
что такое наказание Акосты было угодно Ягве. "Раввин Мортейра знает Закон,
но понимает ли он его?" - все чаще задумывался Барух, понемногу преодолевая
мальчишескую очарованность своим наставником. Он задавал много вопросов
раввину, а тот, продолжая возлагать на необычного ученика громадные надежды,
вдохновенно приобщал юношу к искусству затейливого талмудического рассуждения.
К своим пятнадцати годам Спиноза знал Талмуд не
хуже Маймонида, но продолжал задавать вопросы, которые становились всё труднее
и с течением времени нравились Мортейре все меньше. Надежды раввина рушились.
Спиноза после иешивы поступил в латинский лицей, директором которого был
Фан дер Энде - иезуит, ставший пантеистом. "Отойди от этого рассадника зла!"
- кричал Мортейра, люто ревнуя, ибо к латинской скверне, изливаемой на Баруха
директором Энде, добавлялось юное очарование Клары-Марии Фан дер Энде -
директорской дочки...
Чем глубже становились размышления Баруха, тем
чаще он замечал огонек ненависти во взгляде раввина, который увидел, что
в синагоге появился не новый Маймонид, а новый бунтарь. Беда заключалась
в том, что по-своему были правы и Мортейра, считавший себя наследником Бен
Заккая, и Спиноза, искренне не понимавший, в чем его вина. Раввин считал
себя обязанным сломить ученика и привести его к ортодоксальной вере - во
имя порядка и спокойствия в общине. И - ради спокойствия души самого амстердамского
раввина Саула Мортейры, который после гибели Акосты должен был снова и снова
доказывать самому себе, что был прав, прав и еще раз прав, приговорив ослушника
к публичному унижению. Он обязан быть твердым и впредь. Неужто он не справится
с этим молокососом?
Мортейра не справился. Еще в декабре 1655 года
он принял от Спинозы почтительное приношение синагоге, а 27 июля 1656 года
после бурных столкновений с непреклонным учеником произнес формулу отлучения:
Главы совета доводят до вашего сведения, что,
зная давно о зловредных мнениях и действиях Баруха де Спинозы, они пытались
отвратить его от зла различными доводами и обещаниями. Однако, не найдя
никакого действенного средства и, напротив, получая каждодневно сведения
о том, сколь мерзкую ересь он продолжает практиковать, а также о совершаемых
им чудовищных актах…, совет постановил, что упомянутый Спиноза должен быть
исторгнут из народа Израиля. Мы проклинаем и отлучаем Баруха де Спинозу.
Да будет проклят он днем и проклят ночью; проклят, когда ложится и когда
встает, когда выходит и входит. Пусть Бог никогда не простит и не признает
его! Никто не должен общаться с ним словесно, либо письменно, либо оказывать
ему какую-либо услугу, либо жить с ним под одной кровлей, либо приближаться
к нему на расстояние менее четырех локтей, либо читать какой-либо текст,
продиктованный им или написанный его рукой.
Исторгнут из народа… Столь непропорциональная реакция
уважаемого им раввина на чисто интеллектуальные поиски потрясла Спинозу.
Он не сомневался в том, что в отрочестве был любимым учеником Мортейры.
Неужели именно прежняя любовь учителя к ученику послужила теперь причиной
столь страшного гнева Мортейры? Да, конечно, так и случилось.
Теперь он исторгнут из народа Израиля и должен
думать, как ему жить дальше. Он понимал причины гнева Мортейры, но отказывался
принимать их в качестве оправдания. Ведь он, Барух, был согласен послушно
исполнять предписанные Моисеем ритуалы, он всего лишь настаивал на своем
праве свободно размышлять и свободно распоряжаться своими чувствами. А ответом
стала ненависть.
Ненависть выплеснулась из синагоги, она крепчала,
принимая разнообразные формы. Спиноза был изгнан из родительского дома.
При выходе из театра он получил удар ножом, но убийца промахнулся и лишь
повредил плащ молодого человека. Как опасна ушедшая любовь, как неуместны
сильные привязанности при поисках истины! Казалось, сами стены родного города
излучали иррациональную ненависть к нему - человеку, очарованному поисками
истинного знания. Город тоже исторгал его.
И Спиноза навсегда покинул Амстердам. Покаяться,
как Акоста? Нет, он не был на это способен. Строгий и последовательный философ,
он не мог бы отказаться от результатов своих исследований: для него, картезианца,
независимое размышление, построенное по образцу эвклидовой геометрии, было
способом существования. Он сделал выводы из событий 1656 года: его размышления
несовместимы с сильными человеческими чувствами и страстями, ему придется
коренным образом изменить свой образ жизни, никогда впредь не давать воли
эмоциям.
После отлучения Спиноза никогда не впадал в ярость,
хотя его слишком часто провоцировали. Он в совершенстве владел собой, демонстрируя
героическое самоотречение. Весь грех от невежества - повторял Спиноза
вслед за Декартом. - К несчастьям и их причинам следует относиться как к
части общего мироустройства. Осознав это, человек становится неуязвим для
печали, ненависти, желания отомстить. Мудрый человек должен стремиться к
тому, чтобы видеть мир с позиций Бога. Поняв себя и свои чувства, из которых
удалена страсть, мы можем возлюбить Бога - бесстрастной любовью, в основе
которой лежит понимание.
Меланхолик и аскет (Клара-Мария была забыта), Барух
(т.е. Благословенный!), ставший после отлучения Бенедиктом, видимо, внешне
походил на Филона Александрийского: худощавый, смуглый, с большими темными
еврейскими глазами, с вьющимися длинными волосами. В быту довольствовался
малым, питался овсяной кашей с изюмом или с небольшим количеством масла,
к мясу и вину был равнодушен. Общение с людьми ему заменяла переписка. Его
корреспондентами были Бойль, Гюйгенс, Лейбниц, Лондонское Королевское общество.
Отвергал все предложения помощи, отказался от места профессора в Гейдельберге,
не имел своей семьи. Не исключено, что именно эта чрезмерная отрешенность
от быта стала причиной туберкулеза, в 1677 году унесшего его в могилу.
При таком образе жизни внешний мир уже ничем не
мог повредить Спинозе. Он бесстрашно шел туда, куда звала неутолимая жажда
познания. Дух времени требовал различать рассудок и разум. Рассудок (Рацио)
- первая ступень познания, основанная на чувствах человека и ведущая к смутным
образам и идеям, которые часто оказываются источником наших заблуждений.
Разум (Интеллектус) - вторая, более высокая, ступень познания, обеспечивающая
понимание (интеллекцию). Третья, высшая, ступень познания - непосредственное
усмотрение истины, то есть интеллектуальная интуиция, которая, как казалось
Спинозе, одна только и обеспечивает истинную любовь к Богу.
Живя через пять веков после Маймонида, он стремился
по-своему понять тексты Пятикнижия и других Священных Книг, хотел выработать
собственное мнение. Спиноза впервые рассмотрел Библию не только как Откровение,
но и как реальную историю своего народа. Он склонялся к тому, что эти книги
написаны не теми людьми, чьи имена они носят, что величие Моисея не в творимых
им чудесах, а в силе характера и обширности познаний. Тогда то, что казалось
чудесами евреям, выросшим в долине Нила, вполне могло быть цепью естественных
явлений, поставленных Моисеем на службу своему делу. Например, можно себе
представить, что не Бог, а сильный ветер осушил морской залив перед евреями.
И давным-давно жителям пустыни была известна манна небесная - смола тамариска,
по вкусу напоминающая хлеб с медом. Горькую воду Моисей подсластил веткой
эльваха - кустарника с кислым соком. Куст Моисея - тот самый несгорающий
куст, из которого Моисей слышал голос Бога, - растение пустыни, испаряющее
эфирное масло, которое на солнце вспыхивает, не причиняя вреда ветвям. Величие
Бога, думал Спиноза, - в разнообразии модусов единой субстанции, из которой
Бог создал мир, а вовсе не в готовности показывать фокусы для доказательства
Своего существования.
Разумеется, Спинозе не дано было предвидеть, что
в двадцатом веке подобный прямолинейный рационализм будет назван механистическим.
Отметим, что предпринятая Спинозой рационализация Библии не была нацелена
на "доказательство" небытия Бога, и, в конечном счете, никоим образом не
смогла повредить иррационализму, которым пропитана Книга. Он к этому и не
стремился. Но Джонсон прав, указывая, что именно к Спинозе восходит традиция
рациональной критики Библии, развитая в трудах немецких ученых 19-го века,
- традиция, в значительной мере опровергнутая археологическими открытиями
века двадцатого. Однако, Спиноза не несет ответственности за те неправомерные
выводы, которые были сделаны в Германии через 200 лет после него. Спиноза
писал: Если в Священном Писании встречается нечто, возбуждающее в нас
сомнение, то мы не станем этого обсуждать, если не имеем сведений, позволяющих
достигнуть понимания с полной достоверностью. Ибо мы знаем, что там нет
ничего, что стояло бы в противоречии с естественным светом… Священное
Писание не нуждается в толковании, оно требует послушания, предоставляя
людям полную свободу мысли.
Такая вера, не слепо-ортодоксальная, а обдуманная
и осознанная, послужив причиной отлучения от еврейской общины, не могла
сблизить Спинозу и с христианами. В начале девятнадцатого века Якоби и Гердер
с восторгом ввели сочинения Спинозы в круг интересов германских философов.
Но вскоре со стороны немецких христианских теологов посыпались совсем не
восторженные эпитеты: он, Спиноза, - безбожный и наглый, безумный и нахальный,
богохульный, зачумленный и отвратительный…
Пол Джонсон в своей книге счел необходимым встать
на точку зрения Мортейры и его немецких христианских последователей. Критикуя
Спинозу, он пишет, что тот привлекателен для рассудочных, но лишенных сердца
философов - вроде Бертрана Рассела. Неспроста, мол, Спинозой были буквально
зачарованы интеллектуалы века Просвещения, начиная с Вольтера. Теперь, два
века спустя, мы, по мнению современного историка, от этого бесовского очарования
свободны.
Этот ужасный Спиноза, продолжает Джонсон, хотел
построить этику подобно геометрии - на основе чистого разума, то есть, понизив
статус заповедей от богооткровенных истин до заурядных теорем. Это, дескать,
привело его к принципу относительности добра и зла, а отсюда - к отрицанию
страстей... Можно возразить Джонсону: вполне обоснованным выглядит предположение,
что глубинной причиной стоицизма Спинозы во второй половине его жизни явилась
вовсе не геометрия, а то потрясение, которое испытал Барух при виде бессильного
бешенства, в начале 1656 года обуявшего раввина Мортейру под влиянием ревности
к интеллектуальной независимости ученика, некогда столь любимого.
Рассуждая о Боге, Спиноза посмел задать вопрос,
добр ли Он. И отвечал: "Добро" и "Зло" могут употребляться лишь в относительном
смысле. Изолированная вещь сама по себе не добра и не зла. Эти названия
возникают лишь в отношении другой вещи, которой первая вещь способствует
или мешает достигнуть того, что она любит. Поэтому одна и та же вещь в различных
отношениях может быть и доброй и злой, а безусловного зла нет. Но существует
ли тогда метафизическое, свободное от всякого отношения, Благо? Главнейшие
атрибуты Бога - вечность и совершенство. Поскольку Он - самое совершенное
существо, Он - единствен. Зло и грехи противопоставлены добру, но они не
представляют в вещах ничего, а существуют лишь в человеческой душе, которая
сравнивает вещи друг с другом. Добро, не оттененное злом, вне человечества
не существует.
Тем самым Спиноза по-своему решил проблему, которую
Лейбниц потом назвал теодицеей. Тео - Бог по-гречески, Дике - справедливость,
добро. Теодицея - оправдание Бога. Непредвзятое наблюдение за людскими делами
и нравами давно смущало философов, заставляя спрашивать себя, добры ли боги.
Язычник Эпикур, современник Аристотеля, говорил: "Или боги желают избавить
мир от несчастий, но не могут; или могут, но не желают; или не могут и не
желают; или желают и могут. Первые три модуса божественности не отвечают
представлениям о богах, а последний не согласуется с наличием зла в мире".
Наши понятия о возвышенности и совершенстве, писал
Спиноза, чужды Богу. Чтобы приблизиться к Его сущности - будем исходить
из понятия истинности, из того, что нам явлено. Если Бог, как это видел
Экклезиаст и как это видим мы, по своей природе, вроде бы, бессилен награждать
благочестивых и наказывать нечестивых, то в этом, как было открыто Иову,
и заключается Его возвышенность, Его совершенство! Это и не бессилие вовсе,
а предельная удаленность от будней, от суеты, от ловли ветра, - от всех
человеческих радостей и скорбей, задач и целей... Все эти земные заботы
- сфера действия языческих богов - вызваны нашими стремлениями, нашими целями.
Но Бог в своем величии не ставит никаких целей, у Него нет никаких интересов.
Простых людей часто занимает вопрос о всемогуществе Бога. Спиноза пишет:
Некоторые говорят, что всемогущество Бога распространяется лишь на сферу
возможного. В этих людях недостаточно благочестия. Надо понять, что Бог
предрешил некоторые вещи по чистой свободе своей воли и что Он неизменяем.
Отсюда ясно, что Бог ничего не делает против своих решений именно потому,
что это противоречит Его совершенству.
Важнейший атрибут Бога - вечность. Некоторые спрашивают,
не состарился ли Бог по сравнению со временем, когда Он создал Адама. Надо
понять, что вечность не есть разновидность длительности. Ведь никто не станет
утверждать, что сущность круга в наши дни старше, чем во времена Адама.
Никакая длительность не может быть приписана Богу - сущности всех вещей
мира.
В иешиве Спинозу учили рассуждать с целью славить
Бога. Экклезиаст, Маймонид и Декарт научили его рассуждать с иной целью
- понять Бога. В течение двадцати пяти веков, прошедших после Соломона,
не один лишь Эпикур задумывался над тем, видит ли Господь страдания людей,
слышит ли Господь людские вопли. Ответ на этот вопрос был Спинозе ясен:
нет, Бог не видит и не слышит. Бог создал мир, Он воплощенное совершенство.
Но Его совершенство не опускается до наших суетных забот и огорчений.
Спиноза, строго следуя Пятикнижию, не представлял
себе Бога как личность, у которой есть человеческие интеллект или воля.
По его мнению, приписывать Богу такие категории - все равно, что попросить
созвездие Пса полаять. Наша воля, писал Спиноза, - такое состояние человеческой
души, когда она с чем-то деятельно соглашается, называя это добром, или
нечто - столь же деятельно отвергает, присвоив ему имя зла. Душа имеет власть
сделать такой выбор. Эту власть мы называем волей. При этом иногда, как
показывает опыт, мы дурное считаем хорошим и, наоборот, хорошее дурным.
Поэтому воля вовсе не есть стремление к благу, она есть мышление как могущество
утверждения или отрицания. Такими нас создал Бог. Душа смертна в том смысле,
что Создатель имеет власть ее разрушить. Но душа и бессмертна, полагал Спиноза,
- в том смысле, что обычно разрушается лишь тело человека, а не мыслящая
субстанция, не имеющая объема. Законы природы суть решения Бога. Они неизменны,
ибо Бог не отменяет своих решений.
Сотворенная вещь может наслаждаться своим существованием
именно потому, что ее существование не исходит из ее сущности. Напротив,
о Боге нельзя сказать, что Он наслаждается своим существованием, ибо Его
существование и сущность совпадают, они - сам Бог. Он единствен; Его присутствие
в каждой вещи не есть вездесущие.
Современники Спинозы не смогли подняться до высот
его интеллектуализма. Его последователь Лейбниц писал после смерти Спинозы:
"Он действительно был атеистом в том отношении, что не признавал Провидения,
которое вознаграждало бы или карало в соответствии с понятием справедливости".
Спиноза не мог ему возразить тогда. Не может он возразить и нынешним критикам,
которых немало и среди евреев и среди тех, кто евреям симпатизирует.
Его работа и влияние нанесли непоправимый ущерб
самоуверенности и внутренней согласованности христианства. Одновременно
они создали новые, долговременные и губительные проблемы для еврейского
сообщества (П.Джонсон. История евреев. Стр.334). Странно! После Варфоломеевской
ночи, после Лютера и Кальвина, после Тридцатилетней войны - приписывать
именно Спинозе нанесение ущерба внутренней согласованности христианства?!
Что же касается проблем еврейского сообщества, то они возникли за две тысячи
лет до Спинозы. Он писал свои трактаты по-латыни, и остался бы евреям совершенно
не известным, если бы не отлучение.
Пол Джонсон считает иначе и обвиняет Спинозу в
абсолютной разрушительности его еврейского рационализма. Он, дескать, был
пантеистом, причем развил свой пантеизм до такой степени, что его почти
невозможно было отличить от атеизма. Но вовсе не "атеизм" предрешил отлучение
Спинозы от синагоги. Если бы не тихое, но непреклонное упорство в отстаивании
своего права на личное мнение и не отказ покориться воле Мортейры, то ни
"пантеизм", ни "атеизм" Спинозы никого бы из раввинов не обеспокоил. "Лучше
бы этот Спиноза перестал употреблять слово "Бог"!" - сердито резюмирует
Джонсон. - "Он не столько довел рационалистическую линию Маймонида до ее
логического завершения, сколько вообще вывел ее за пределы иудаизма".
Прежде всего, следует отметить, что Спиноза был
сам "выведен за пределы иудаизма" против своей воли и задолго до того, как
логически завершил линию Маймонида. Вспомним, кроме того, что (по словам
самого же Джонсона) Маймонид возражал против иррационализма и суеверий,
поощряемых реакционной иудаистской ортодоксией. Однако, оценивая взгляды
Спинозы, Джонсон принимает точку зрения нынешних ортодоксальных евреев.
Например, Рав Швайгер говорит ("Еврейская газета", май 2003 г.):
Свободомыслящий еврей, решивший добросовестно ознакомиться
с иудаизмом, обнаружит, что фактом своего рождения он вовлечен в духовный
Союз с Богом. Нарушение же этого Союза может повлечь те последствия, о которых
говорится в благословениях и проклятиях Второзакония: Если… не будете
исполнять всех Моих заповедей, то Я… пошлю на вас ужас, чахотку и горячку,
…и будете поражены врагами вашими, …и опустошу я землю вашу. А вас рассею
между народами…, и города ваши будут руинами.
Но с XVII века грозные пророчества Писания стали
восприниматься многими европейцами как признак низкой духовной организации.
Религия вообще и иудаизм в особенности представлялись примитивной системой
кнута и пряника. Просветители не отрицали необходимость такой "узды для
черни", но сами видели во Всевышнем лишь Первопричину. Спиноза, Гольбах,
Дидро произнесли немало едких слов в адрес религии, противопоставив ей систему
деизма. Согласно ей, сотворив мир, Всевышний дал ему развиваться по его
собственным законам, ожидая от людей самостоятельности и свободы.
Спиноза - пантеист, говорит Джонсон. Спиноза -
деист, пишет рав Меир Швайгер: он, мол, считал, что Бог, сотворив мир, дал
ему возможность развиваться по его собственным (чьим!? Э.Ф.) законам, ожидая
от людей самостоятельности и свободы. Обе оценки, мягко говоря, не слишком
убедительны. Спиноза не пантеист и не деист. Рав Меир Швайгер заключает
его в одни скобки с энциклопедистами, что тоже неверно. Вообще во всех этих
обвинениях вновь и вновь проступает не забота о благочестивом почитании
Бога, а следование прецеденту - та вполне земная человеческая неприязнь
к чересчур умному (и, вдобавок, непочтительному) молодому человеку, которая
бушевала в душе раввина Саула Мортейры…
Спиноза не произнес ни одного едкого слова в адрес
религии. Даже из цитат, приведенных Джонсоном, видно, что Спиноза верует
в Бога и любит Его, но эта вера и эта любовь интеллектуальны. Выходит, что
в устах критиков Спинозы интеллектуальность становится ругательством? Евреи
навсегда должны отказаться от своего самого сильного оружия - умения напряженно
мыслить, дабы затем, придя к обоснованным выводам, - руководствоваться ими
в практической жизни?
Для амстердамских евреев XVII века, тогда едва
ли не самых просвещенных евреев мира, этот отказ от интеллектуализма стал
обязательным после того, как раввин Мортейра произнес слова, наполненные
древней слепой яростью не только против Спинозы лично, но и против неостановимого
стремления человека к пониманию мироустройства, выходящему за пределы Торы.
А мир менялся. Впереди были три века стремительного развития. Человеческий
разум праздновал свои первые великие победы. Но иррациональные силы, как
им и положено, вовсе не сдавались.
Семнадцатый век… Век Декарта и Паскаля, Галилея
и Ньютона, Спинозы и Лейбница. Век катастрофы польско-украинских евреев.
Век позорной истории самопровозглашенного "мессии" Шаббетая Цви, пообещавшего
вернуть евреев в Иерусалим, отлученного раввинами Смирны (за пять лет до
отлучения Спинозы) и арестованного султаном за наглые проповеди. Под страхом
неминуемой смерти Цви принял ислам, но в 1666 году был восторженно встречен
в Смирне толпами евреев, которые, забыв об отлучении и отречении, кричали:
"Да здравствует наш царь, мессия!"… Слухи о Шаббетае Цви волновали голландских
евреев несравненно сильнее, чем латинские тексты Спинозы.
Только в 1648 году закончилась Тридцатилетняя война,
под лозунгами свободы вероисповедания опустошившая Европу. Миллионы людей
погибали, ведомые фанатической приверженностью к разным вариантам христианской
веры, а в двух-трех городах Европы несколько человек, воодушевленных непобедимым
стремлением к пониманию реальных сил природы, совершали первые прорывы на
путях рационального и интеллектуального постижения Божьего замысла. Спиноза
действовал в век предчувствия силы и славы науки, но сама наука делала лишь
первые шаги.
Истинная слабость Спинозы не в том, в чем его обвиняют
сторонники еврейской ортодоксальной круговой поруки, требующей безусловного
исполнения 613 повелений и запретов всеми евреями, ибо Ягве, дескать, карает
всех за отступничество каждого. В Писании можно найти как подтверждения,
так и опровержения этой точки зрения, которая вдохновляла раввина Саула
Мортейру. Но поскольку изгнание отступников вовсе не предохраняло ортодоксальных
евреев от земных несчастий, то для раввинов этот тысячелетний опыт служил
веским свидетельством гневливости Ягве. А Спиноза, размышляя о природе зла,
хотел научить людей правильно мыслить, продуктивно рассуждать, чтобы не
умножать своих страданий и не приносить несчастий ближним своим
Однако природа в целом оставалась в его время сплошной
загадкой; он предчувствовал возможность и необходимость раскрытия ее тайн,
но сам в этом не преуспел. Критик Талмуда, Спиноза доказывал свои "теоремы"
чисто талмудическими словесными вывертами. Вместо неведомых тогда конкретных
химических элементов и элементарных частиц, вместо электромагнитных, гравитационных
и ядерных сил, вместо энергии и информации с их численной мерой, вместо
четырехмерного пространства-времени, - вместо всего этого (мало понятного
нынешним простым людям) ему приходилось оперировать единственным понятием
субстанции, казавшимся ему ясным и надежным, а на самом деле - не только
вовсе непонятным тогдашним простым людям, но и объективно неоднозначным,
т.е. чреватым неизбежными ошибками. Поэтому среди множества глубоких и верных
высказываний в его текстах можно встретить отрицание пустоты, хотя он современник
Торричелли, или "строгое" доказательство невозможности существования атомов,
хотя мы с вами знаем, что они, к печали одних и радости других, не только
существуют, но теперь и видоизменяются по воле человека.
Тем не менее, Спиноза обосновал первый закон гидродинамики,
который через сто лет был назван именем Якоба Бернулли. Слабости Спинозы
были слабостями 17-го века, но и сила Спинозы была силой его века. Совпадение
этих двух сил привело Спинозу на уровень самых высоких требований того времени
и позволило ему оставить неизгладимый след в интеллектуальном багаже человечества.
Слепой ненависти ортодоксов Спиноза противопоставил свой строго логический
метод последовательного доказательного рассуждения. Вот один пример. Обсуждается
понятие причины:
Пусть кто-либо видит перед собой две книги -
одну отличного философа, другую какого-нибудь писаки, - оформленные совершенно
одинаково, и при этом обращает внимание не на смысл слов, а лишь на начертание
и последовательность букв. Тогда он не заметит между обеими книгами никакой
разницы, которая заставила бы его искать разных причин; он скорее будет
считать обе книги исходящими одинаково из одной и той же причины по одному
и тому же способу. Если же он обратит внимание на смысл слов и речи, то
найдет между этими книгами большое различие и выведет отсюда, что первопричина
одной книги должна сильно отличаться от первопричины второй книги и одна
была в сравнении с другой настолько совершеннее другой в смысле истины,
насколько различны слова и смысл речи в обеих книгах - в отличие от полной
одинаковости при рассмотрении их в качестве картин.
Форма книг одинакова, содержание различно. Причина
формы - едина, но для книги вторична. Причины содержания - "философ" и "писака"
- различны и первичны. Этим рассуждением Спиноза поясняет декартову аксиому:
Всякое совершенство, заключенное в какой-либо вещи, находится в ее первопричине,
причем первопричина содержит всю реальность действия более совершенно, чем
само действие.
Бог Спинозы содержит в себе всю реальность и все
варианты развития нашего мира - как идеальную возможность. Его законы действуют
в нашем мире постоянно и неизменно, ежесекундно и ежедневно, из века в век.
Вот подлинные слова Спинозы:
Все существующее сохраняется лишь силою Бога.
Надо понять, что Бог предрешил вещи по чистой свободе своей воли и что Он
неизменяем. Тогда ясно, что Бог ничего не делает против своих решений. Бог,
сначала сотворив вещь, впоследствии всегда будет сохранять ее.
Какой же это деизм?! Но это и не пантеизм, ибо
Бог Спинозы не растворен в природе, как это изображает Джонсон, а является
ее автором, т.е. предметы и явления природы воплощают Бога не в большей
мере, чем каждый экземпляр книги "Популярная история евреев" является Джонсоном!
Человек, который рассуждает и пишет так, как рассуждал
и писал Спиноза, не оставлен Богом, что бы по этому поводу ни думал рав
Швайгер. Такой человек силен и бесстрашен, ибо вооружен осознанными ценностями,
позволяющему ему стоять выше нерассуждающей ненависти Саула Мортейры и мясницкого
ража вооруженного убийцы. Весь опыт жизни Спинозы показывает нам, что создатель
рациональной этики в своем поведении и в отношении к людям на взгляд обычного
человека мало отличался от почитаемых народами праведников. Вот послушайте,
что говорил Спиноза о своем понимании праведной жизни:
Если судить по поступкам людей, то у них считаются
высшим благом три вещи: богатство, слава, любострастие. Эти три вещи настолько
связывают дух, что лишают его возможности мыслить о каком-либо другом благе.
Ради снискания богатства люди подвергают себя стольким опасностям, что,
наконец, жизнью расплачиваются за свое безумие. Не менее примеров и тех,
кто ради достижения или сохранения славы претерпел жалкую участь. Бесчисленны
примеры тех, кто чрезмерным любострастием ускорил свою погибель. Это зло
возникло оттого, что все счастье и все несчастье заключено в качестве того
объекта, к которому мы привязаны любовью.
То, что не вызывает любви, не ведет при своем исчезновении
ни к каким раздорам и печалям и не порождает зависти, если им обладает другой.
Но любовь к вещи вечной и бесконечной питает дух одной только радостью,
не причастной притом никакой печали, - если только я смогу решиться всерьез
предаться такой любви. Истинное благо (verum bonum) - осознание кем-то своего
несовершенства по сравнению с идеально мыслимой человеческой природой как
побуждение к соисканию таких средств, которые могли бы приблизить к такому
совершенству. Высшее благо (summum verum) - обладание такой природой, если
возможно, то вместе с другими индивидуумами.
Цель, к которой я стремлюсь, - приобрести такую
природу и стараться, чтобы многие вместе со мной приобрели ее. Для этого
необходимо, прежде всего, придумать такой способ врачевания разума и его
очищения (expurgatio), чтобы он легко воспринимал вещи без заблуждений и
наилучшим образом, а далее: столько понимать о природе, сколько необходимо
для такого состояния, образовать такое общество, чтобы как можно более многие
как можно легче и вернее пришли к этому, для чего обратиться к моральной
философии и к учению о воспитании детей, построить общественную медицину
и, поскольку уменье и искусство делают легким многое, что ранее было трудным,
обеспечивая выигрыш времени и удобства в жизни, то никак нельзя пренебрегать
механикой.
Философу при этом надлежит, сообразно с
пониманием толпы, говорить и делать все то, что не препятствует достижению
нашей цели, ибо в этом случае все охотно склонят слух к восприятию истины.
Приходится подражать обычаям общества, не противным нашей цели
Этот вежливый интеллектуальный аристократизм Спинозы,
как видим, до сих пор раздражает многих. Вслед за Платоном Спиноза ставит
Афродиту Уранию выше Афродиты Пандемос, а нам говорят: таковы все философы
- у них нет сердца! Получается, что Саул Мортейра - человек гораздо более
сердечный, чем Бенедикт Спиноза. Возможно, что с таким выводом согласился
бы и сам Спиноза, но добавил бы, что сердце-то у Саула - злое…
Реплика Джонсона относительно отсутствия сердца
у философов нуждается в расшифровке. Это - урезанная цитата без ссылки на
источник. Автором полного утверждения - истинная вера не идет от разума,
она идет от сердца - был Паскаль, гениальный французский физик, математик,
религиозный философ и писатель. По странной прихоти истории он жил и работал
практически одновременно со Спинозой (1623 - 1662), по складу характера
и по слабости здоровья был похож на него, но в конце своей короткой жизни
пришел к совсем иным выводам, которые потом, век спустя, очень злили деятелей
французского Просвещения. Крайне болезненный ребенок, он обучался дома и
очень рано проявил гениальную одаренность. В 16 лет он написал свой первый
научный труд о конических сечениях. Внеся в науку гораздо более существенный
и непререкаемый вклад, чем Спиноза, Паскаль в 1654 году (!) пережил сильнейший
нравственный кризис, отказался от научных занятий и уединился в монастыре
янсенистов. Он престал верить, что наука может облегчить земную судьбу человека,
существование которого трагично и хрупко. В последние годы жизни он с потрясающей
силой охарактеризовал наши одиночество и заброшенность в непостижимом мире,
где единственная надежная опора людей - нерассуждающая вера в Бога Авраама,
Исаака и Иакова.
Находясь между двумя безднами - бесконечностью
и небытием, - человек может постичь тайну своего бытия и найти спасение,
лишь всем сердцем поверив в Откровение. Ягве слишком абстрактен, вера в
него должна поддерживаться строжайшим соблюдением бесчисленных повелений
и запретов. Новый завет, с его Божественным посредником между Ягве и людьми,
облегчает простым людям доступ к искренней вере, не нуждающейся в интеллекции.
Рассуждения в вопросах веры Паскаль считал непродуктивными.
Софистику католических теологов он высмеял с изысканной язвительностью,
отметив, что они с изумительным искусством из ничего изобретают поводы для
жестоких распрей. Это вызвало обвинения Паскаля в… атеизме - любая ортодоксия
непримирима.
Спиноза и Паскаль ярко олицетворяют врожденную
способность человеческой души стремиться и к бесхитростной вере и к интеллектуальному
постижению мира, в который мы заброшены. Эти силы в различных индивидуумах
и людских сообществах редко одинаковы по величине, обычно преобладает одна
из них; бывает, увы, что равны нулю обе - и на исторической сцене появляются
лжепророки вроде Шаббетая Цви и его последователей…
Джонсон, критикуя Спинозу с позиций ортодоксального
иудаизма, затем признает, что он - центральная фигура в истории европейской
философии. Лессинг утверждал: "Нет другой философии, кроме философии Спинозы".
Спиноза призвал рассматривать людей, не какими они должны быть, а каковы
они в действительности. Ему наследовали Мандевиль и Адам Смит, присматривавшиеся
к постфеодальному обществу:
наша добродетель - всего лишь подавление аффектов
(стыда, гордости и зависти, любви и ревности, надежды и страха, гнева и
жалости); наши желания - средства, коими природа понуждает заботиться о
себе; если желания дремлют, то все потенции человека, сколь бы прекрасны
они ни были, никогда не будут реализованы.
Пороки частных лиц - благо для общества. Великие
надсмотрщики - зависть, скупость, честолюбие, - каждый по-своему понуждают
людей трудиться, подчинившись тяжести своего существования. А гордость,
чувственность и непостоянство - великие патроны-покровители развития всех
ремесел и профессий, всех искусств и наук.
Такой грустно-насмешливый взгляд на природу человека
не лишен права на существование, но, как всякая крайность, нуждается в критике.
Этот взгляд полностью изгоняет Бога из сферы практической деятельности людей.
Но отнюдь не только пороки побуждают людей к неустанной деятельности, к
бескомпромиссным размышлениям. Существует непреодолимая потребность в понимании.
Нам - по крайней мере, некоторым из нас - дарована чувственная радость интеллектуального
постижения тайн природы. Те, кто вступают на путь, ведущий к такой радости,
помнят мнение Спинозы:
Наши заблуждения - результат злоупотребления
волей. Мы позволяем себе соглашаться не только с тем, что мы воспринимаем
ясно и отчетливо, но и с тем, что лишено ясности. Если бы разум простирался
так же далеко, как сила воли, или мы могли бы удержать силу воли внутри
границ разума, то мы никогда не впадали бы в заблуждение. Бог в высшей степени
правдив и никоим образом не может быть обманщиком. Поэтому нам дана способность
не соглашаться с темным и сомнительным (с тем, что мы не воспринимаем ясно
и отчетливо) или с тем, что не может быть выведено из надежнейших принципов.
Рамбам считал ясным и отчетливым Второзаконие,
а Паскаль - десять заповедей и Нагорную проповедь. Спиноза надеялся вывести
Заповеди из неких первых принципов, но найти их не удалось ни ему, ни кому-либо
другому. Идеи Спинозы принесли обильные плоды лишь тогда, когда первые принципы
начали разыскивать не при чтении Библии, а при попытках чтения книги Природы.
Ньютон шел по пути Декарта и Спинозы, но ему предшествовали
также Кеплер и Галилей. Он получил свои результаты, создав дифференциальное
и интегральное исчисление, что коренным образом изменило положение физики
в системе наук, отделив ее от натурфилософии. Гениальный труд Ньютона назывался
по старинке "Математические начала (principia mathematica) натуральной философии",
но это уже совсем другая философия, чем у Спинозы, - это не философия природы,
а теоретическая физика, за прошедшие после Ньютона двести лет коренным образом
изменившая взгляды и возможности человечества. И не случайно среди физиков-теоретиков
двадцатого века так много евреев: они вслед за Спинозой продолжают (цитирую
далее Джонсона) "демонстрировать одну гипертрофированную особенность еврейского
духа, а именно его склонность не только все рационализировать, но и все
интеллектуализировать".
Лучшие из физиков, веруя в Бога Спинозы, даже теперь,
после всего, чему люди были свидетелями за века, отделяющие нас от Тридцатилетней
войны, смеют надеяться, что их деятельность не противоречит Божьему Закону.
Но и физикам и лирикам теперь ясно, что бесстрастный интеллектуализм - лишь
часть мудрости. 350 лет непрерывных усилий расширить пределы понимания сил
и структур природы никак не повлияли на роковую пропасть между гениями и
толпой: подавляющему большинству людей и теперь новые научные представления
о мире ничуть не более понятны, чем равнодушная спинозова субстанция - в
далеком семнадцатом веке.
Судьба Бенедикта Спинозы и его "манифеста интеллектуализма"
подтверждает, что истинная мудрость - синтез истины, добра и красоты - включает
в себя почитание древнего Бога Авраама, Исаака и Иакова, пришедшего к людям
в непосредственном созерцании, помимо всякой геометрии. Но и те, кто идут
путями Разума, и те, кто веруют бесхитростно, должны согласиться со Спинозой:
Следует надеяться, что наши земные действия
могут привести к тому, что будущее благо превзойдет благо нынешнее, а будущее
зло не станет опаснее зла нынешнего.
Остается молиться об этом - кто как умеет…
