NRapoport1

Ноэми Рапопорт

 

О воровстве


Наша больница была построена к 1959 году. Постепенно открывались корпуса., новые отделения. Три терапевтических отделения уже функционировали в 1960 году. Палаты были оснащены удобной больничной мебелью, стояли 3 функциональные кровати в каждой палате, застеленные пикейными одеялами, а тёплые одеяла были китайского производства, так называемые верблюжьи, каждое отделение имело одеяла своего цвета- светло коричневого, зеленого и малинового. Ручки в туалетах были из гранёного стекла, круглые, на дверях туалетов были кронштейны для туалетной бумаги. Cтёкла в дверях палат были из толстого рябого стекла. Ходили слухи, что к открытию больницы шли вагоны из Германии с посудой- столовой и чайной, но растворились по дороге. Как-то незаметно для нас, врачей, в палатах появилась четвёртая кровать, исчез маленький круглый стол и два кресла к нему, исчезло зеркало со стены, исчезла вертикальная стоячая вешалка и вместе с ней махровые халаты для больных, исчезли и пикейные одеяла, а верблюжьи заменились на затёртые полушерстяные, появилось неизвестно откуда рваное белье на кроватях, в туалетах исчезли ручки и кронштейны. К моменту прихода нового глав.врача, то есть через пять лет после открытия больницы, она была на половину разворована. Собирались привлечь к уголовной ответственности и.о. главного врача (это она принимала меня на работу), но потом спустили «на тормозах», она отделалась выговором. Естественно, что не она воровала, но была излишне доверчива к заму по хозяйству, который к приходу нового главного исчез. Я ни разу не видела, чтоб в дверях палат разбивались граненные стёкла, но они исчезли, а их заменили обычными, оконными, которые легко бились от сквозняка. Воровали санитарки, воровали в прачечной, воровали на кухне и раздатчицы в буфетах отделений. Мы старались следить за утренней раздачей хлеба, сахара и масла, этим набором и горячим чаем больные могли позавтракать в 8 часов утра, а настоящий завтрак привозили поздно- в 10 или 11 часов. Пойманную в нечестности санитарку увольняли, но следующая могла быть и не лучше: нам присылали, как бы на перевоспитание, деклассированных людей. Мне рассказывали один случай, происшедший ещё до моего прихода в больницу. Врач- патологоанатом совмещал как судмедэксперт в городском судебно-медицинском морге. Однажды, торопясь на свою другую работу, что-то забыл из документов дома, вернулся на машине домой, машину, видимо, не запер, побежал в свою квартиру и через 5 минут вернулся к машине, дверца была открыта, с сиденья исчезли кабардиновый плащ (был очень моден в те года) и портфель. Доктор позвонил на Петровку 38, где его знали и вскоре приехал мотоциклист с розыскной собакой. Собака, как полагается, понюхала пострадавшего и побежала, милиционер и доктор побежали за ней. Дом доктора находился недалеко от берега Москва - реки. Наша больница располагалась также рядом с рекой. Вдруг собака завертелась на месте, взвизгнула и рванула из рук милиционера поводок. Мгновение, и собака скрылась из глаз .Хозяин собаки и врач помчались за ней. Вскоре перед их глазами оказалась такая картина: на земле лежал мужчина, а собака, рыча, стояла на нём передними лапами, из под спины упавшего вытекало что-то жёлтое, ни портфеля, на плаща у лежащего не было. Это оказался шеф-повар из нашей больницы, который шёл домой после работы, собака потеряла след потому, что внутренние, специально сшитые карманы были заполнены батонами колбасы с сильным запахом чеснока. Эту колбасу у нас называли «собачья радость» и давали на общий стол № 15, а жидкое жёлтое -разбившиеся яйца и судя по большой луже, их было много. Вора поймали, но другого.

Долгое время по четвергам был в больнице «куриный день», в тот день на обед давали куриный бульон, на второе отварную курицу с картошкой. В наше отделение регулярно приносили дистальную часть куриного крылышка, т.е. две сухие косточки под сухой кожей. Как-то, во время дежурства я зашла ночью в палату для осмотра тяжёлой больной, обследуя её взглянула на больную напротив и, к своему ужасу, увидела у неё в раскрытом рту какой-то предмет, стоявший почти вертикально. Первая мысль была о зубном протезе, который надо было вынимать перед сном. Я подошла к больной и осторожно разбудив, взялась за белевшее во рту, которое оказалось куриным крылышком .

-     -Бабушка, как же вы легли спать с крылышком во рту? Могли и подавиться!

-     - Ах, деточка, разве мне по зубам такая еда? У нас сегодня был куриный день, я молсала да молсала косточку, а потом и заснула, уж прости меня, старую, что хлопот тебе доставила.

-     Наше отделение в то время распологалось на 1-ом этаже. Как раз под окном ординаторской был погреб, куда сбрасывали с машин продукты, требующие холода. Зимой мы страдали от такого соседства, в ординаторской температура выше 15 градусов не поднималась, а уж как ноги замерзали! Так вот, мы неоднократно наблюдали сбрасывание синего цвета мороженых цыплят, у которых были и туловища и ножки, куда же они девались потом? Собрались на «совещание» молодые врачи всех терапевтических отделений, мед.сестры, с которыми мы дружили и приняли решение, тайное, чтоб никто не знал, устроить рейд в один из «куриных» дней, в конце рабочего дня в обеих кухнях ( в то время у нас было 2 корпуса и каждый на 6-м этаже имел свою кухню). Готовились долго, доставали фотоаппарат со вспышкой, нужны были 2 аппарата, большие листы ватмана для газеты-молнии в оба корпуса, всё для проявления и отпечатывания снимков и т.п. Через 2 недели мы были готовы и, разбившись на две группы, отправились к кухням. Ждали выхода фигурантов на лестнице. Вот открылась дверь, первой вышла диэтврач с большой спортивной сумкой, туго набитой, даже молния не закрывалась. Мы вежливо сообщили ей, что мы-комсомольский рейд, должны проверять всех работников кухни и просим её показать содержимое её сумки. Я была в этой группе самая старая, почти 35 лет, я должна была бы понимать, что мы не имели права на такой осмотр, но эмоции брали верх. Осыпая нас многоэтажным матом, она сумку открыла: там лежали синего цвета сырые цыплята, батоны варёной колбасы «собачья радость», брикеты сливочного масла и пачка рафинада. Надо быть Геркулесом, чтобы тащить такую тяжесть. Содержимое сумки сфотографировали. Уходя, диэтврач продолжала изощренно материться и кричала, что все продукты куплены ею в диэт.магазине перед работой. Я её пристыдила:

-    Когда вы видели таких дохлых цыплят в продаже? Да ещё в диэтмагазине?-. За диэтврачом шла диэтсестра с такой же сумкой, сырых цыплят там не было, были большие полиэтиленовые мешки с сырыми куриными пупками, с сырой куриной печёнкой, батоны колбасы, пачки замороженного творога, который полагался на завтраки на диэтстолы, какие-то овощи. Потом шли повар, коренщицы и каждый нёс сумки с продуктами, предназначавшихся больным. Как выяснилось чуть позже, в другой кухне картина была аналогичная, только без диэтврача, она у нас была одна. Через день после нашей операции, когда начался рабочий день, все останавливались перед газетами с фото и остроумными подписями под ними. Меня вызвала к себе и.о. главного врача (только меня узнала диэтврач) и начала распекать. Официального выговора я не получила, а наши отделения более 2-х месяцев получали в «куриные дни» кусочки куриного мяса. Какие действия были предприняты администрацией в отношении к работникам пищеблока, ни я, ни мои товарищи не узнали. Позже всё вернулось «на круги своя».

Вспоминаю ещё одну историю с этой женщиной-диэтврачом. Свою работу в больнице она совмещала в диэтмагазине, он был недалеко от нашей больницы, также в должности диэтврача. Жарким летом 1968 года я имела более 10 суточных дежурств в июле, при ежедневных рабочих днях. В одно из последних дежурств случился у меня гипертонический криз и нарушение мозгового кровообращения, госпитализировали в моё терапевтическое отделение. Долгое время меня тошнило, кружилась голова. Старшая медсестра отделения, очень меня любившая, не знала,что бы такое мне приготовить, чтобы я поела. Решила сварить мне молодую картошку и посыпать укропом, это моё самое любимое блюдо. Утром, перед работой, со сваренной картошкой в кастрюльке и с баночкой для сметаны старшая медсестра, Анна Прокофьевна, зашла в диэтмагазин к его открытию, встала в очередь у прилавка. Вдруг из подсобного помещения появилась наша диэтврач.

-     Ты что пришла, Нюра, что хочешь покупать?

-      Да хочу сметаны взять для Н.Я, ведь она болеет тяжело.

-      Так что же ты меня вчера не предупредила, я уже сметану вдвое развела (святая простота!).

-      Ну, какая есть, что ж делать.- Огорчённая А.П. пришла на работу и рассказала мне об этом разговоре, а потом достала картошку, взяла ложку и опустила её в сметану- мы обе ахнули, ложка в сметане стояла вертикально. Ни А.П, .ни я такой густой и вкусной сметаны не видали и не едали.

-     Вы можете себе представить, во сколько же раз разводится та сметана, которую мы обычно покупаем?-спросила А.П

-     Представить это трудно.

Продолжаю тему О ВОРОВСТВЕ.

Однажды, спускаясь по лестнице с 5-го этажа, вижу через боковое стекло спускаемый на веревке большой свёрток. На уровне 3-его этажа с криком - "воруют!" - выпрыгивает из окна медсестра одного из отделений Она упала на этот свёрток, который поджидал внизу какой-то мужчина. Все, видевшие это сотрудники, бросились вниз, обошли здание со стороны окна на лестнице, схватили незнакомца, вызвали милицию. Ждать пришлось долго, милиционер не торопился, хотя милиция была через дорогу, напротив больницы. Медсестру отправили в травматологическое отделение со сломанной лодыжкой, а милиционер начал читать нам нотации, что персонал отделений не следит за больными, потому у нас и воруют -- мужчина оказался мужем пациентки, лечившейся в одном из отделений, преподавателем МГУ, решившей заиметь верблюжье одеяло. Итак, протокол не составили, пострадала медсестра, одеяло вернулось в отделение, а больную выписали в тот же день «за нарушение режима». Такой больничный лист не подлежал оплате. Несколько раз у меня из стола вытаскивали зарплату, пару раз это делала одна медсестра, за ней такое водилось, таскала и у других врачей этого отделения. В один из дней зарплаты, денег лишилась я и ещё 2  врача. Стали звонить в милицию, но дежурный милиционер придти к нам отказался (а мы то решили, что он придёт и обыщет эту сестру) и прочитал нам обычную нотацию: деньги без присмотра не оставлять, носить при себе, чтобы не соблазнять воров При себе носить невозможно, при наклоне над больным деньги выпадут. Теперь, в дни зарплаты, мы ходили за ней после работы, выстаивая в очереди в кассу по 1,5-2 часа.

                                           Месть и кража в одной рюмке

Моя мама умерла у меня «на руках» в реанимационном отделении нашей больницы от массивного желудочного кровотечения, остановить которое мы были не в состоянии. У мамы была коагулопатия -- не сворачивалась кровь, что было связано с длительной работой с радиоизотопами в институте биофизики Академии Наук СССР. В лаборатории, где мама была старшим научным сотрудником, никакой элементарной защиты от радиоизотопов не было. Счётчик Гейгера сверкал, когда его подносили к маминой одежде. Я непрерывно переливала ей кровь- эритромассу, тромбоцитомассу, в вену и подкожно делались инъекции кровоостанавливающих средств, .но то, что вливалось в вену, тот час же выливалась со рвотой. Прошло более 30 лет со дня смерти мамы, а эти 2 дня стоят перед глазами. Я не отходила от неё больше, чем на пару минут, но в день её смерти, когда она была уже без сознания, пошла в свое отделение, чтобы позвонить домой. Отсутствовала около 15 минут. Через час после моего возвращения, мама скончалась. На следующее утро после смерти мамы, ко мне в кабинет зашел служитель морга, санитар дядя Миша, мой многолетний пациент, он страдал бронхиальной астмой. Сел около меня, мялся, не начинал разговор. Я решила, что он пришел поговорить о своём здоровье, но стесняется, видя в каком я состоянии.

            -     Вы не волнуйтесь, я вашу маму приберу как надо, только принесите одежду,- начал он разговор.

-     Да я и не сомневалась, что вы сделаете, как надо. -- Дядя Миша продолжал сидеть. Потом спросил меня, отходила ли я от матери надолго?

-     Да, отходила перед её концом минут на 15, а что?

-     Так вот, у неё, ещё живой, сломали в двух местах безымянный палец, видимо, когда снимали обручальное кольцо, остался белый след. Я посмотрел на фамильный лист истории болезни, а вы подписали, что без денег и ценностей, почему?-

-     Его слова меня убили, боже мой, какой садизм! Я написала без ценностей потому, что снять кольцо, чтобы его почистить, мы с мамой не могли уже лет 10 или более. Я приводила маму в наш приёмный покой, где были умельцы по снятию колец, но и у них не получалось- изменилась конфигурация сустава, увеличилась его окружность, и кольцо не проходило, а теперь, какой-то мародёр, позарился на это кольцо, простое золотое, из золота невысокой пробы, как говорила мама. Подумав, я догадалась, кто был, точнее, была эта мародёрша.

В больнице постоянно не хватало младшего медперсонала. Конечно, были санитарки, которые подолгу у нас работали, но были и гастролёрши, по 2-4 месяца, которых направляли из райсовета на «перевоспитание», как тунеядцев и алкоголиков. Так появилась в нашем терапевтическом отделении санитарка Зина, лет 38-40, разбитная баба (женщиной её и назвать было нельзя), с полным ртом золотых коронок, с речью, исключительно, матерной. Из за непрерывных конфликтов с больными и их жалобами, Зину перевели в буфетчицы, «пустили козла в огород». Мы, врачи и старшая сестра отделения, как я уже описывала раньше, приходили по очереди к 7 часам утра, следить, как развешивали масло и хлеб, сколько давали сахара на т.н. сухой паёк, для первого, раннего завтрака. Мне довелось 3 раза «схватить за руку» Зину, не довешивавшую необходимую порцию сливочного масла. Увещевания наши не помогали, да ещё несколько раз она являлась на работу в нетрезвом состоянии. В общем, мы обратились в отдел кадров с просьбой дать нам другую санитарку и написали, что эта санитарка не может работать в лечебном учреждении. Позже, из отдела кадров нам сообщили, что она неоднократно бывала в заключении из- за краж и хулиганства. Накануне дня смерти мамы, я увидела Зину, убиравшую палату, видимо, её всё таки подобрало реанимационное отделение, где больные находились в таком состоянии, что могли не реагировать на её мат и недоложенные продукты. Дежурство Зины заканчивалось в 8 часов утра, а я отошла от мамы в половине восьмого. Только она могла сломать маме палец и снять кольцо, отомстить мне за прошлое. «Сердца» у неё не было, если она могла отдать 3-х своих детей в детдом, так будет ли она жалеть умирающую?

Смерть мамы я переживала очень тяжело, переживаю и теперь, всё упрекаю себя, что поместила её в нашу больницу, а не в институт им. Склифосовского, где, возможно,  сделали бы, своевременно, операцию и смогли остановить кровотечение из варикозно расширенных вен пищевода и желудка, которые развились на фоне грыжи пищеводного отдела диафрагмы. Последняя образовалась после большой полостной операции в 1943 году. У мамы повторно бывали желудочные кровотечения, но они были кратковременными, тогда мама работала ещё без меченых атомов. Кровотечения всегда провоцировались подъёмом тяжести. Мамы нет, осталась только боль от потери её, она была не только матерью мне, но и большим другом.

Обострённое чувство и реакция на несправедливость у меня были с детства. Даже мои родители не всегда понимали, почему я давала такие бурные реакции на несправедливые действия в отношении меня. Воровство, касающееся лично меня, я воспринимала, как несправедливость, как оскорбление, а не только, как потерю какого-то предмета. Самое раннее воспоминание о такой несправедливости относится к событию, имевшему место в мои 4-4,5 года. Я посещала частную прогулочную группу с изучением немецкого языка. Группу вела, видимо, обрусевшая немка, Ольга Адольфовна. В группе было 5 или 6 детей, моих однолеток и постарше. Мы гуляли на Гоголевском бульваре, разговаривали по-немецки и раз в день ходили кушать то к одному, то к другому ребенку домой. Воспоминаний о посещении других домов у меня нет. Я помню, до сих пор, посещение для еды только нашей квартиры. Однажды, я заметила, как Ольга Адольфовна положила нашу чайную ложку в свою сумку. Ложка была серебряная, с украшением на рукоятке в виде ракушки, у нас в семье было 6 таких чайных ложек и такого же вида столовый набор. Мама рассказывала, что эти чайный и столовый наборы подарила мать моего папы им к свадьбе. Увидев исчезающую в сумке нашу ложечку, я схватила О.А. за руку и велела положить ложку на стол, но она только рассмеялась. -Воровка, воровка,-я вопила так громко, что услышали соседи. Потом у меня началась истерика, вызвали с работы маму. О.А. отрицала всё, говорила, что я выдумщица, а моя интеллигентная мама даже не пыталась заглянуть ей в сумку, боялась её оскорбить. Много позже мама поняла мою правоту, т.к. чайных ложек у нас осталось 5 штук. Посещать эту группу я, наотрез, отказалась. Вообще, я абсолютно не злопамятная, но ту обиду, почти 70-и летней давности, помню. Мне кажется, что из- за О.А. я получила отвращение к разговорному немецкому, отчего страдаю теперь, живя в Германии. В юные годы немецкий язык продолжала учить, читала без словаря Шиллера, Гейне, Гёте, а потом забросила изучение языка, к сожалению.

Будучи в эвакуации в Омске, зимой 1942 года я вступила в ряды ВЛКСМ, была очень горда этим, с удовольствием выполняла различные комсомольские поручения, даже физически тяжёлые. Однажды получила ушиб позвоночника, выполняя такое поручение: мне поручили выявить семьи фронтовиков, чтобы помогать им, живших на окраине города. Список я составила и возвращалась. Неожиданно, на меня напала группа подростков и с криком «бей жидовку» стала бросать в меня камни, один камень угодил мне в поясницу, боль была страшная, я, кое-как от них спаслась только потому, что встретила военного, которого попросила о помощи. В школу не могла ходить дней 10. В феврале 1942-го года я получила поручение собрать подарки для отправки фронтовикам к 23-ему февраля. Дело было трудное, т.к. мои одноклассницы, также как и я, жили в нужде. Я решила показать пример: выпросила у мамы папин кожаный кисет, вид его помню и сейчас. Вскоре и девочки начали приносить вещи, кто - вязаные носки, кто - вязаные варежки, кто - полотенце. Мы написали письма и поздравления с Днём Красной Армии и вложили в свои подарки. Собранное нами я отдала нашей классной руководительнице, от которой и было это поручение. Ранней весной этого же года, я встретила в один из выходных дней нашу классную руководительницу, гулявшую с мужчиной, в руках он держал мой кисет. Учительнице я ничего не сказала, только очень внимательно и долго смотрела ей в глаза, а она просто отвернулась .Я переживала это воровство, по другому и назвать её действие нельзя, но ни девочкам в классе, ни маме ничего не рассказала -- зачем и им переживать, ведь отдали не лишнее. Мама явно не хотела отдавать папину вещь, но она и не хотела, чтобы я росла жадной.

В конце 1988 года или в начале 1989 года в административном корпусе нашей больницы вывесили объявление «Производится сбор носильных вещей для пострадавших от землетрясения в Армении». Я решила отдать демисезонное пальто дочери -- у неё уже было другое, это она тоже одевала, но редко. Предварительно отдала пальто в срочную и дорогую химчистку, принесла и положила в подготовленный мешок. Уже дома я вспомнила, что не срезала тряпочку из химчистки, в последующие дни закрутилась и совсем об этом забыла. В административном корпусе я бывала редко, в основном, когда ходила за зарплатой, т.е. два раза в месяц.

До марта я мешки видела, они стояли полными, и не понятно было, когда же они отправятся в Армению, в профкоме отмалчивались. Июнь в том году был холодным, люди одевали пальто, плащи. Однажды, в троллейбусе, я увидела женщину в таком же пальто, какое было у моей дочери, не удивилась, ведь в магазины «забрасывали» товары одинаковые. Но... на отвернувшейся поле этого пальто я увидела не споротую мною этикетку из химчистки. Вероятнее всего, вещи собирали не для обездоленных от землетрясения. Так что это? Обман или воровство?



   




    

___Реклама___