Ostrovsky1

Я благодарю В. Комаровского за тот труд, который он себе дал, разбирая мою статью. Однако не стану скрывать, что способ, которым это было сделано, вызывает у меня некоторое смущение.

Начнём с обвинения в пристрастности в мой адрес, выдвинутом как ответ на аналогичный упрёк с моей стороны в адрес Д.Хмельницкого. В этом обвинении, как мне представляется, как в капле воды отразилась и манера ведения дискуссии В. Комаровским в целом: черно-белое видение мира, не допускающее никаких градусов и степеней. Я действительно пристрастен и вовсе не склонен утверждать, что в вопросах, подобных обсуждаемому, могу быть беспристрастен. Но пристрастность пристрастности рознь и вопрос вовсе не в пристрастности как таковой, а в том, не фальсифицирует ли данный автор фактический материал в угоду своим пристрастиям? Г-н Резун фальсифицирует однозначно, как я показал на многих примерах. В моих материалах, насколько я могу судить, грехопадений такого рода не имеется. И это в данном случае единственное, что имеет значение.

Что можно сказать в этом отношении о Викторе Комаровском? В начале той статьи, на которую я отвечаю, он пишет в ярко ироничной манере: « Г-н Островский считает, что в приходе Гитлера к власти Сталин не виновен. Забросал нас цифрами. Уличил Резуна во лжи. Видите ли Гитлер потерял не менее 2 млн. голосов за 4 месяца, а 2млн. 9 тысяч за три месяца и шесть дней. Ужучил г-н Островский г-н Резуна. На высоко научном уровне»

Данный пример взят из приложения к собственно статье, в котором я детально разбираю один отрывок, чтобы показать, что г-ну Резуну нельзя верить на слово даже в мелочах. То, что я проверяю в данных целях каждую мелочь, даже каждое слово, было сказано мною недвусмысленно и неоднократно. И что же? Из всех мелочей В.Комаровский выбирает одну из самых мелких и подаёт её как мой единственный аргумент! Насколько добросовестен такой образ действий? И не означает ли он, что В.Комаровский в угоду своим пристрастиям отступает от норм корректности? Тут я вынужден протестовать: полемизировать следует с собственно оппонентом, а не с карикатурой на него.

Но вернёмся к существу возражений В.Комаровского. С первых же слов он счёл необходимым перейти на личности: «Может быть г-н Островский и историк. А г-н Резун уж точно не историк. Он разведчик. А разведчик должен из неполного количества фрагментов представить себе и понять полную картину. А если он этого не может – то он не разведчик. А историк может даже полную картину не понять и трактовать ее так, как его учили. И все равно он останется историком. Или будет считать себя таковым.»

Замечу, прежде всего, что В.Комаровский определённо путает автора Резуна с персонажем его же романов. Сам г-н Резун, например, никогда не служил в разведотделе штаба Прикарпатского военного округа и т.д. и т.п. Но и отвлекаясь от подробностей его военной карьеры замечу, что аналитические способности г-на Резуна представляют собою миф, созданный им самим.

Приведу лишь один пример – из «Ледокола», глава 9 (http://www.geocities.com/suvcomments/ib/ib9.htm) . Со ссылкой на мемуары известного специалиста по минно-подрывному делу И.Старинова, г-н Резун рассказывает и виденных последним в Бресте 21 июня 1941 г. штабелях новеньких блестящих рельс и делает из этого строго «аналитический» вывод: налицо ещё одно доказательство советских наступательных планов. Не стану останавливаться на том, что свидетельство И.Старинова г-ном Резуном вымышлено: Старинов 21 июня не доехал до Бреста, а заночевал в Кобрине, намереваясь отправиться в Брест на следующий день, чего, конечно, по известным причинам так и не сделал. Такие маленькие хитрости для творческой манеры г-на Резуна слишком типичны, чтобы упоминать о них каждый раз особо. Нас ведь интересуют его аналитические способности. Он строит такую «очевидную» цепочку выводов – рельсы блестят, значит новые; раз новые, значит для перешивки колеи на чужой территории. Второй вывод совершенно необоснован: с таким же успехом новые рельсы могли предназначаться для реконструкции Брестской железнодорожной станции. Что до первого вывода, то он вообще правилен с точностью до наоборот – новые рельсы не блестят, блестят – в своей верхней части – отполированные вагонными колёсами старые рельсы. Таким образом, перед нами в любом случае были бы не новые рельсы, предназначенные для использования на чужой территории, а старые, снятые в ходе ремонтных работ на своей. Аналитического ума г-на Резуна оказался недостаточно, чтобы избежать тривиальной логической ошибки – раз блестит, значит новое.

На этом закончим, ибо для перечисления всех, придуманных нашим аналитиком нелепиц, понадобились бы тома.

К сожалению, касаясь основной темы моей статьи «Читая Гёббельса», В.Комаровский снова и снова затрагиваёт вопросы, на которые в статье дан достаточно полный ответ. И это отнюдь не делает наш диалог более продуктивным. Пропустить мимо ушей аргументацию оппонента это не способ её опровергнуть.

Пойдём по пунктам. В.Комаровский обращает внимание на то, что я рассматриваю ситуацию только 1932-33 годов. Однако я, с моей стороны, лишь анализирую текст г-на Резуна. А у г-на Резуна в рассмотренных мною работах именно этот период и затрагивается. Впрочем, нельзя не заметить, что рассматривать более ранний период в рамках нашей темы и смысла особого не имеет: реально претендовать на власть в масштабах всей страны нацисты начали лишь в 1932 г.

Однако В.Комаровский неправ, полагая, что в 1932-33 гг. нацисты постоянно имели голосов меньше, чем коммунисты и социал-демократы в сумме. Соответствующие цифры приводились в моей статье, но В.Комаровский, надо полагать, не обратил на них внимания. Придётся повторить: на выборах в райхстаг 31 июля 1932 г. НСДАП получила 37,4% поданных голосов, а СДПГ и КПГ вместе 36,2%. И что? Ничего особенного не последовало. На выборах 6 ноября 1932 г. соотношение было обратным: НСДАП – 33,1%, СДПГ вместе с КПГ – 37,3%. Как видим, обе левые партии вместе получили осенью на 0,1% голосов меньше, чем НСДАП летом. Почему В.Комаровский считает, что соединение этих голосов в один блок привело бы к радикальному изменению хода истории? Ответ на этот вопрос мне неизвестен.

Ни из Веймарской конституции, ни из политической практики того периода не следовало, что блок, набравший 37,3% голосов, автоматически приходил к власти. Последние два-три года Веймарской республики все кабинеты держались не на парламентском большинстве, а на чрезвычайных полномочиях, полученных от райхспрезидента. Об этом я писал достаточно подробно и причины, по которым В.Комаровский предпочёл эти объяснения игнорировать, мне неизвестны. Конец Веймарской республики вообще не может быть понят правильно, если исходить из ложного постулата о существовании в Германии после 1930 г. парламентского режима. Политическая система быстро эволюционировала в сторону президентского режима и вопросы власти не решались более на выборах в райхстаг.

В качестве аргумента В.Комаровский приводит мои слова, относящиеся к выборам 5 марта 1933 г., «... в случае устранения коммунистического списка, избиратели могут отдать свои голоса социал-демократам, что неприятно усилит эту партию», игнорируя очевидно различие между понятиями «неприятно» и «опасно». На выборах 5 марта 1933 г. НСДАП получила 43,9% голосов, а с союзниками 51,9%. Списки же СДПГ и КПГ вместе – 30,6%. Каким образом наличие единого избирательного списка (оставляя в стороне вопрос о его практической невозможности после запрета КПГ) могло бы при такой расстановке сил решающим образом повлиять на ситуацию остаётся полностью неясным. На мой взгляд, изменить ход развития парламентскими методами к этому моменту было уже невозможно.

Далее В.Комаровский ставит вопрос о том, что было бы, если бы социал-демократы и коммунисты выступили единым фронтом с конца 1920-х гг.? Однако, что должно было бы стать побудительной причиной для создания единого фронта? Ясновидящих ни в той, ни в другой партии не имелось, а на выборах 1928 г. нацисты получили 2,6% голосов, на выборах 1930 г. 18,3% против 24,5% у одних только социал-демократов. Каким образом в 1928 г. можно было предвидеть внезапный подъём НСДАП? Каким образом объединение СДПГ и КПГ помешало бы нацистам набирать очки после 1930 г.?

«Сколько «колеблющихся» примкнули бы к мощному левому блоку?»,- спрашивает В.Комаровский. Однако статистика выборов показывает, что избирательный потенциал левых партий был, в общем-то, исчерпан и радикально увеличиться шансов практически не имел. В германском электорате существовало устойчивое правое большинство. Вся суть политического процесса в 1930-32 гг. состояла в том, что голоса правого лагеря быстро перетекали к НСДАП, приводя к упадку остальных правых партий, а голоса внутри левого лагеря медленно перетекали к КПГ, так и не приведя, впрочем, к преобладанию последней над СДПГ.

Если уж В.Комаровский желает рассуждать в сослагательном наклонении, то ему, в первую очередь, следовало бы спросить: «А сколько колеблющихся проголосовало бы за НСДАП, увидя единый блок СДПГ и КПГ?». Борьба с коммунизмом была основным пропагандистским козырем НСДАП и создание единого блока левых партий могло бы быть весьма успешно успешно использовано нацистами в собственных интересах.

Из рассуждений В.Комаровского можно сделать вывод, что он видит на политической арене Германии того времени только три силы – НСДАП, СДПГ и КПГ. При этом со счетов сбрасываются прочие партии, конечно, более мелкие, но вполне способные оказать влияние на общий баланс сил. В этой связи, прежде всего, следует назвать DNVP, Немецко-национальную народную партию, чьё сотрудничество с нацистами началось не позднее 1924 г., которая вошла в первый кабинет Гитлера и выступила на выборах 5 марта 1933 г. единым блоком с НСДАП. Если считать голоса более реалистическим способом – правый блок против левого, то есть, нацисты и немецко-национальные против социал-демократов и коммунистов, то получается следующая картина: на выборах 31 июля 1932 г. - 43,3% против 36,2%, на выборах 6 ноября 1932 г. – 41,9% против 37,3%. Об итогах выборов 5 марта 1933 г. уже сказано выше. И при этом не следует забывать и о прочих буржуазных партиях, набиравших в совокупности около 20% голосов. Как мы знаем, в реальности все они без исключения в конце концов поддержали нацистов и очень трудно представить себе ситуацию, в которой они могли бы выступить на стороне единого левого блока. Они бы ещё могли сотрудничать с социал-демократами, факты такого рода имелись, но сотрудничать с коммунистами не стали бы ни при каких обстоятельствах. Таким образом, вступая в формальный союз с КПГ, социал-демократы закрыли бы для себя все возможности для левоцентристских комбинаций. Рискну даже сделать такой вывод, что создание единого левого блока не предотвратило и даже не замедлило бы прихода нацистов к власти, а напротив, ускорило бы его на несколько недель или месяцев. В свете этого отказ социал-демократов от блока с КПГ представляется тактически оправданным решением.

Общий вывод В.Комаровского гласит: «Так что г-н Резун абсолютно корректно сформулировал свою мысль – не вступить в блок с социал-демократами против нацистов означало в конце 20-х, начале 30-х годов способствовать приходу нацистов к власти.»

Во-первых, и в этой формулировке мысль, в общем, неверна. Во-вторых, эта осторожная и расплывчатая формулировка принадлежит В.Комаровскому, а не г-ну Резуну. Г-н Резун формулирует совсем иначе:

«Товарищ Сталин не просто спас Гитлера, но вручил ему ключи от власти.»

«Вопрос: что должен был делать товарищ Сталин в драматической ситуации начала 1933 года? Ответ: ровным счетом ничего. И тогда Гитлер проиграл бы и никакой "великой отечественной войны" просто не было бы. Был бы мир. И мы бы не оплакивали миллионы погибших. Но товарищу Сталину была нужна война. Потому товарищ Сталин приказал коммунистам в единый блок с социал-демократами не вступать.»

«Германских танкистов в красноармейской форме, которых Сталин готовил в секретной школе, надо было пустить против Европы. Но для этого надо было поставить во главе Германии бесноватого фюрера. А для этого надо было уничтожить социал-демократию и дорогу Гитлеру расчистить. Потому партией Тельмана пришлось пожертвовать, как пешкой в большой игре.»

«Без вмешательства Сталина германские коммунисты просто из чувства самосохранения должны были вступить в союз с социал-демократами. Но Сталин вмешался и этим открыл дорогу Гитлеру. Мы читали в начале главы заявление официального органа Министерства обороны СССР: "Второй мировой войны могло бы и не быть, если бы...". Правильно. Добавим к недосказанному: ...если бы Сталин не привел Гитлера к власти. В этом случае ко Второй мировой войне и вовсе готовиться было бы не надо. Мир вполне мог обойтись без Гитлера во главе Германии и без Второй мировой войны. Но Сталин - не мог.»

(Все цитаты взяты из «Последней республики», глава 6, разделы 6, 8.)

Как видно, у г-на Резуна речь идёт не о неопределённом «способствовать», а о вполне конкретном, планомерном и сознательном «привести к власти». Что, согласитесь, далеко не одно и то же.

Разумеется, в условиях противоборства всякая ошибка, допущенная одной стороной, объективно способствует успеху другой стороны. Из чего однако отнюдь не следует автоматически обвинение в пособничестве. Способствовали ли ошибки Кутузова занятию Москвы Наполеоном? А ошибки Наполеона, способствовали ли они победе антифранцузской коалиции? Но значит ли это, что Кутузов был пособником Наполеона, а Наполеон пособником Веллингтона? Столь примитивная логика легко доводит до полного абсурда. Успехам Гитлера способствовал длинный ряд исторических обстоятельств: неразумие Клемансо, жадность биржевых спекулянтов, инициировавшая Великую депрессию, структура мировой торговли, обеспечившая распространение кризиса почти на всю планету, Вестфальский мир 1648 г., закрепивший на столетия раздробленность Германии, великие географические открытия, положившие начало колониализму, подъём национализма в Европе после 1848 г., морозы зимою 1931/32 годов, озлоблявшие мёрзнувших в своих жилищах безработных, и прочая и прочая и прочая. Но говорить в рамках нашей дискуссии имеет смысл лишь о том, что в конкретных условиях 1932-33 гг. имело решающее значение и что поддаётся хоть какой-нибудь количественной оценке. Формулировка же В.Комаровского названным условиям не отвечает. Воздействие фактора соперничества между СДПГ и КПГ на развитие политической ситуации в Германии накануне прихода нацистов к власти было амбивалентно и однозначной оценке не поддаётся, тем более, что оценку эту приходится делать в сослагательном наклонении. Нет оснований полагать, что Сталин объективно помог нацистам прийти к власти. Нет и оснований для утверждения, что он субъективно ставил перед собою такую цель.

Всякому, знакомому с историей получения нацистами чрезвычайных полномочий от избранного 5 марта 1933 г. райхстага, известно, что в ходе решающего голосования нацисты получили голоса, недостававшие им до требовавшихся по конституции двух третей, от католических партий. Ориентация же католических партий на Ватикан общеизвестна и в доказательствах не нуждается. Таким образом, если мы сделаем вывод, что Гитлера привёл к власти папа римский, то он будет выглядеть куда более основательным, чем все фантазии о «руке Москвы». В данном случае налицо вполне конкретная ситуация, когда вопрос стоял или-или и небольшое меньшинство могло дать решающий перевес той или иной стороне (в полном соответствии с описанием этого механизма г-ном Резуном в 6-й главе «Последней республики»!). Кто знает, как бы развивались события, если бы у католиков в марте 1933 г. оказалось чуть больше дальновидности и мужества? В конце концов, райхспрезидент фон Гинденбург был ещё жив и временами даже в своём уме, а райхсвер всё ещё не находился под контролем Гитлера. Мне даже странно, что г-н Резун мог упустить такой многообещающий сюжет. (Для тех, кто не понял: весь последний абзац пародиен.)

В тексте В.Комаровского имеется ещё несколько персональных выпадов в мой адрес, на которых я не буду останавливаться. Замечу только, что руководствуюсь я какими-то устарелыми догмами или нет, XXI сегодня столетие на дворе или XXII, есть у В.Комаровского доступ к Интернету или нет, - всё это никак не меняет того факта, что Гитлер пришёл к власти не после выборов 5 марта 1933 г., а до них – 30 января того же года. Или что социал-демократы и коммунисты вместе не получали 49% голосов. И следовательно, г-н Резун грубо фальсифицирует факты, утверждая обратное. Вот на почве конкретных фактов и цифр и следовало бы полемизировать, оставив в покое мифических парторгов.

Теперь перейдём к сугубо военным вопросам. А.Исаев и на сей раз был столь любезен, что не отказался прокомментировать выкладки В. Комаровского (текст А.Исаева выделен красным):

«Не совсем понятно, с чем так горячо спорит г-н Комаровский.

Есть тезис В.Суворова «у границ была концентрация войск, следовательно они не смогли остановить немцев, потому что готовились наступать», я на пальцах показываю, что «концентрации войск у границ не было, следовательно немцев не сдержали из-за недостатка дивизий, которые их встретили».

Теперь о первых, вторых и третьих эшелонах. Никто не спорит с формальным соотношением между силами вторжения и округами. Верно, что Киевский ОВО превосходил в брутто-цифрах силы 17 и 6 полевых армий и 1-й танковой группы. Разница была в пространственном распределении этих сил. То, что называется «упреждение в развертывании», которое позволило немцам бить войска приграничных округов по частям. Расстояние между передвигающимися пешком стрелковыми дивизиями в 100 — 160 км означало отсутствие оперативной связи между ними, они просто не могли помочь друг другу.По такой же схеме происходил в сентябре 1939 г. разгром Польши. Соответственно к моменту, когда вступили в бой «28 дивизий, в том числе 15 стрелковых, 8 танковых, 4 моторизированных и 1 кавалерийская, резерва округа» оказавшиеся под ударом корпуса у границы уже были избиты до полусмерти (27 ск 5 А — вообще приказал долго жить, 124-я и 87-я сд были окружены, 135-я сд понесла большие потери под Войницей).»

В.Комаровский:

«22 июня 17 полностью готовых немецкий дивизий смяли 10 советских и устремились вперед, громя не готовые к обороне дивизии второго эшелона и резервы. А какой была бы история, если бы война началась бы не 22 июня, а 7 или 15 июля, когда большая часть из 58 полностью готовых советких дивизий Юго-Западного фронта подтянулись бы непосредственно на границу с целью «воевать на чужой территории и малой кровью»?»

«Ответ будет простой: «завершенное развертывание позволило бы советским войскам избежать катастрофы в Приграничном сражении».

Однако рассуждения «если бы война началась бы не 22 июня, а 7 или 15 июля» носят исключительно общетеоретический характер. Германией было принято решение воевать, а СССР, напротив, пытался лишь угадать намерения противника и отреагировать на них. Угадали слишком поздно и опоздали с необходимыми мероприятиями, получили упреждение в развертывании, т.е. разорванность войск на оперативно несвязанные эшелоны.»

«Не верится мне, что г-н Островский не знаком с фундаментальной работой М.И.Мельтюхова. Она есть в интернете, к которому он рекомендует обратиться всем интересующимся этим вопросом. Приводимая мной карта взята из этой работы и я всем интересующимся рекомендую прочитать это исследование профессионального военного историка, полностью подтверждающее концепцию Суворова.»

«Вынужден упрекнуть в невнимательном чтении М.И.Мельтюхова. Например, В.Суворов привязывает формирование новых соединений РККА в августе — сентябре 1939 г. к заседанию Политбюро, а Мельтюхов рассказывает, что дело было совсем не в 19 августа, а в работе комиссии Г.И.Кулика. Еще 27 июля 1939 г. комиссия под председательством заместителя наркома обороны Г.И.Кулика приняла решение к 1 ноября отказаться от системы дивизий тройного развертывания, называемых иногда “тройчатками”. В соответствии с принятыми на комиссии 27 июля 1939 г. решениями нарком обороны товарищ Ворошилов Климент Ефремович 15 августа 1939 г.отдал директивы №№4/2/48601-4/2/48611 военным советам 11 военных округов сформировать 18 управлений стрелковых корпусов, развернуть 36 дивизий-“тройчаток” в 92 дивизии одинарного развертывания по 6000 человек каждая. Предполагалось провести эти мероприятия с 25 августа по 1 декабря 1939 г.

Так что Мельтюхов никак не подтверждает слов В.Суворова. Скорее наоборот, «Упущенный шанс Сталина» это неиссякаемый источник для фактов против теории Владимира Богдановича.

«Ответ на этот вопрос можно найти в работе В.Д.Данилова „СТАЛИНСКАЯ СТРАТЕГИЯ НАЧАЛА ВОЙНЫ» (она тоже имеется в интернете).

Читаем:

«По уточненному расчету, подготовленному лично H.Ф. Ватутиным 14 июня 1941 г., в полосе Юго-Западного фронта (Киевский Особый военный округ - КОВО), т. е. там, где намечалось нанести упреждающий удар, было сосредоточено 58 дивизий (32 стрелковых, 16 танковых, 8 механизированных, 2 кавалерийских), а также 5 противотанковых бригад и один воздушно- десантный корпус. Кроме того, с начала военных действий этот фронт получал усиление - 45 стрелковых дивизий (19 - из Одесского, 5 -из Московского, по 7 дивизий из Орловского, Харьковского и Приволжского военных округов). Таким образом, к началу войны Юго-Западный фронт мог располагать мощным ударным кулаком в составе 103 стрелковых, 16 танковых, 8 механизированных и 2 кавалерийских дивизий, а также 5 противотанковых бригад и воздушно-десантного корпуса (без учета резерва Главного командования)»

«Записка Ватутина это ПЛАНОВОЕ, а не фактическое построение советских войск. Никакие «45 стрелковых дивизий (19 - из Одесского, 5 -из Московского, по 7 дивизий из Орловского, Харьковского и Приволжского военных округов).» ЮЗФ получить уже не успел. Они только начинали сосредотачиваться в сотнях километрах от границы, на рубеже Западной Двины и Днепра и стали уже участниками Смоленского сражения в июле месяце.»

«А это гарантировало выполнение правила трехкратного превосходства на острие главного удара о котором пишет г-н Островский.

Читаем далее у Данилова:

« Основной стратегической целью Генштаб считал разгром главных сил немецкой армии, развертываемых южнее линии Брест, Демблин, и выход к 30-му дню операции на фронт Остроленка, р. Hарев, Лович, Лодзь, Крейцбург, Оппельн, Оломоуц.»

«А в советском Генштабе придумали что-то принципиально новое? По плану 1912 г., утвержденному Николаем II 1 мая 1914 г., общей задачей был «переход в наступление против вооруженных сил Германии и Австро-Венгрии с целью перенесения войны в их пределы». (История военной стратегии России. М.: Кучково поле. 2000, С. 101 со ссылкой на РГВИА, Ф. 2000, Оп. 1, Д. 459, Л. 7). Пишем «Ледорез Православия»?

И ещё один пассаж В.Комаровского хотелось бы прокомментировать: « По моему, г-н Островский забыл некоторые уроки истории. Были армии, способные наступать, но не способные обороняться. Всякие боевые действия в ходе войны состоят из чередования наступательных и оборонительных действий, но даже в этом случае между ними существуют различия. Вспомним англо-американские войска, наступавшие в 1944 году в Европе, но не выдержавшие немецкого контрнаступления в Арденах, не устоявшие в обороне. Я не военный человек, но думаю, что для начального периода войны очень важно к чему готовилась армия. Финская армия зимой 1939-1940 года готовилась к обороне и со своей задачей справилась – советскую республику в Финляндии Сталину создать не удалось.А Красная Армия, готовившаяся к наступлению свою задачу не выполнила - оборону финнов удалось сломить только в ходе продолжительных боев и большой кровью красноармейцев. Французская армия в 1940 году оказалась не способной ни к обороне, ни к наступлению. А для израильской армии в 1967 года оборона была смертельно опасной, и вряд ли она способна была устоять против значительно превосходящих сил арабских армий, начти они первыми военные действия. А наступать она могла!»

На мой взгляд, изложенные в цитированном абзаце положения слишком уязвимы для критики, чтобы с ними можно было бы согласиться. Англо-американские войска в Арденнах вовсе не потерпели сокрушительного поражения и довольно скоро овладели ситуацией, а немецкое наступление закономерно захлебнулось. Что должен доказывать пример Финской войны совершенно непонятно – напомню, то речь идёт об абсурдности теории г-на Резуна об армии, готовой к нападению, но неспособной к обороне. Ничего не доказывает в этом плане и пример с Францией. А что до израильской армии, то в 1973 г. инициатива нападения принадлежала арабским армиям, которые тем не менее не добились победы. Так что, я остаюсь при своей точке зрения, которую – по чистой случайности, разумеется, - разделяют и все, насколько я могу судить, военные специалисты мира: не бывает армий, способных успешно наступать, но неспособных эффективно обороняться от того же самого противника (но бывает наоборот: армия, способная эффективно обороняться, но неспособная наступать на того же самого противника). Упомянутая теория г-на Резуна это просто абсурд, по ту сторону здравого смысла и всякого опыта.

И наконец, для общей оценки ситуации небесполезным может оказаться и взгляд «с той стороны». Возьмём, например, следующее издание: Philipp W. Fabry. Der Hitler-Stalin-Pakt 1939-1941. Darmstadt, 1962.

Нечего и говорить, что автор стоит на последовательно антисоветских позициях и не имеет против тезиса о превентивности немецкого нападения на СССР абсолютно никаких предубеждений. (К слову, чуть не все «открытия» г-на Резуна без труда отыскиваются в этой книге.)

Однако конечный вывод автора звучит следующим образом: «Советское развёртывание подтверждает предыдущие выводы, сделанные в этой книге. Теория превентивной войны, упомянутая в начале данной главы, не выдерживает критики, поскольку советский Западный фронт был ещё в таком состоянии, которое исключало возможность наступательных действий в ближайшее время. Нельзя отрицать тот факт, что Сталин непосредственно накануне немецкого нападения перебросил свои танковые массы в район Белостока, но он (факт) мог быть следствием развернувшегося в конце мая - начале июня сосредоточения немецких сил. Возможно, что Сталин хотел на этом участке встретить опасность, которая грозила ему со стороны Гитлера, наступательными действиями.» (С. 425). Возможность наступательных действий Красной Армии Фабри усматривает только на Балканах.

В основном совпадает с мнением Фабри и точка зрения генерал-фельдмаршала фон Манштейна, основанная как на собственном опыте, так и на анализе многочисленных советских трофейных документов, захваченных немцами в начале войны:

«Наиболее близким к истине будет определение советского развёртывания ... как «развёртывания на все возможные случаи». 22 июня 1941 г. советские силы были без сомнения ещё так глубоко эшелонированы, что в таком виде они могли быть готовы только к обороне. Однако картина могла очень быстро измениться в зависимости от перемен в политическом и военном положении Германии. Красная Армия могла бы – превосходя противостоящие ей группы армий по численности, если не по боевой ценности – в течение весьма ограниченного периода так сосредоточиться, чтобы быть способной к переходу в наступление. Фактически советское развёртывание, пусть и сохранявшее до 22.06.1941 оборонительную форму, представляло собою скрытую угрозу. Как только Советскому Союзу представилась бы политическая или военная возможность, это могло стать непосредственной угрозой для Райха» (Manstein, E. v., Verlorene Siege. Bonn, 1955. S.179).

Итак, Манштейн обнаруживает в западных районах СССР оборонительное развёртывание, хотя и подчёркивает возможность быстрого превращения оборонительного развёртывания в наступательное. Тут генерал-фельдмаршал несколько кривит душой: всякую боеготовую армию можно сравнительно быстро переразвернуть в оборонительных или наступательных целях, смотря что требуется по обстановке; так что ничего особенного в таком обстоятельстве нет. Однако для нас в суждении Манштейна важны не спекуляции о том, что могло бы быть, а константация того, что реально было. А было оборонительное развёртывание Красной Армии. И то, что это развёртывание не ориентировалось исключительно на оборону, было абсолютно нормально и необходимо. В серьёзной войне пассивная оборона ведёт к неизбежному поражению.

Тут следует, пожалуй, коснуться одного сугубо психологического момента: с лёгкой руки г-на Резуна всякое свидетельство о военных приготовлениях Советского Союза стало восприниматься частью публики как несомненное доказательство завоевательных планов. Иначе говоря, каким-то непонятным образом случилось так, что к СССР применяется безусловная презумпция виновности. Само собой разумеющимся считается право гитлеровской Германии напасть на СССР в случае, например, угрозы для Румынии, но никому и в голову не придёт спросить, а не имел ли СССР законное право напасть на гитлеровскую Германию из-за захвата тою Норвегии или Бельгии? Во всяком случае, я требую для СССР по меньшей мере тех же норм fair play, которые так щедро отмеряются г-ном Резуном и его почитателями для нацистской Германии.

20.05.2004