Первых учительниц – много. Даже – чересчур много. Когда ты достигаешь 5-6-легнего возраста, к тебе приходит эдакая зануда, которая старается научить тебя пониманию нотного стана, основам метра и ритма, басовому и скрипичному ключам, номерам пальчиков («большой – это первый, указательный – это второй», и так далее). Затем, с жестокими муками, тебя заставляют выучить пьесы типа «Василек, василек, Мой любимый цветок», ну, а если ты работоспособен – тебя ждет более виртуозное произведение. Например, «Жили у бабуси два веселых гуся». А уж если будешь хорошо заниматься, сыграешь аж «Полонез» Огинского. Как правило, на этом у номенклатурных детей музыкальное образование заканчивается.
Но в музыкально-номенклатурных семьях этого не может быть. Потому что этого не может быть никогда. Ты хочешь играть в хоккей, футбол, наконец – в карты. И вместо этого должен тупо повторять дегенеративные мелодии. Да еще и считать вслух. И брать правильные пальцы. Более того, ты должен помнить, что «твоя рука как будто держит яблочко». Видимо, болваны советской фортепианной методики используют этот принцип как заклинание. Дескать, все кроме «яблочка» запрещено. Шаг вправо, шаг влево… Неудивительно, что многие пианисты острят: «я музыку с детства ненавижу». Естественно, я сменил не одну преподавательницу прежде, чем плюнуть на занятия музыкой. О чем не сожалею. В конце концов, они содрали с моих родителей немало денег в «деревянной» валюте… Но спустя 2-3 года любовь к чистой музыке все-таки восторжествовала. Сутками я слушал «Экспромты», «Музыкальные моменты» и песни Шуберта, концерты и баллады Шопена в записях отца. К 13 годам уже знал наизусть все сонаты Скрябина, почти все оперы Вагнера. При этом плохо знал бетховенские сонаты и симфонии… Пытался играть сам для себя, читал с листа все, что стояло на пюпитре. Отец услышал и отвел меня к своей бывшей однокурснице. Контакт не получился.
Чем лучше я играл, тем больше ее это раздражало. «Последней каплей» стал наш спор о Бахе. Я услышал ре-минорный концерт в исполнении Г. Гульда. И рассказал о своем восхищении преподавательнице. На что она ответила: «Ах, да, знаю! Это – «Итальянский концерт». Замечательная пьеса!» Я не стал ее переубеждать. Просто сказал отцу, что не хочу учиться у дилетантов. Тогда папа и решил показать меня Ирине Ивановне и Льву Николаевичу Наумовым. Играл я в то время, конечно, безобразно. Особенно 20-й концерт Моцарта. Тем не менее, Ирина Ивановна «довела» меня до вступительных экзаменов в Гнесинское Училище. Поступив к ней в класс, я и не думал подчиняться традиционным требованиям. Никогда не играл этюды и упражнения, сдуру игнорировал сонаты Гайдна и баховскую полифонию. Даже не открыл ноты традиционных для ее класса «Токкаты» Черни и «Этюда» Шлецера. (Учил только произведения Шуберта, Шопена, Скрябина, Рахманинова, Мессиана. Однажды «прошел» с ней несколько сочинений Прокофьева.)
Ирина Ивановна все это
воспринимала с грустью. Но ни разу не повысила на меня голос. По крайней мере,
за роялем. Конечно, ее бесил мой «богемный» образ жизни. Иногда она высказывала
свое нелицеприятное мнение. При других учениках. В ответ я грубо хохотал. Она
стращала меня примерами из прошлого. Дескать, мне грозит алкоголизм,
сумасшедший дом, сифилис и прочие прелести. Но все это звучало настолько
естественно и смешно, что я попросту не мог обидеться. На нее вообще нельзя
было обижаться. Большинству своих учеников (особенно общежитских) она заменяла
мать. Можно было, проходя мимо ее дома на Маяковке, просто позвонить и сказать:
«Ириночка Иванночка, это я, Генрих (Алик, Костя, Света, Юра…). Я к Вам загляну
на пару минут?» Отказа никогда не было. А «пара минут» часто растягивалась на
несколько часов…
(Тогда
в нашем классе царил культ Володи Виардо. Еще бы, ученик Наумовых, лауреат
первой премии конкурса им. В. Клайберна в Техасе, солист Московской филармонии,
чудесный музыкант, красавец, любимец женщин. Он замечательно играл
«Мимолетности» Прокофьева, Прелюдии Шостаковича, 2-й концерт и прелюдии
Рахманинова, прелюдии и «Детский уголок» Дебюсси, Соль-мажорный концерт и
Сонатину Равеля, «Картинки с выставки» Мусоргского, 2-й концерт Брамса,
фортепианную транскрипцию скрипичного концерта Бетховена, песни Шуберт-Листа…
Иногда Володя приходил в 51-й класс и советовался с Ириной Ивановной по поводу
тех или иных сочинений (я хорошо помню их работу над Концертом и Сонатиной
Равеля, 2-м концертом Рахманинова на отвратительном «Фёрстере»). Казалось бы,
Володя мог в любую минуту зайти в класс Льва Николаевича. Но часто советовался
с Ириной Ивановной. Почему? Не знаю. Наверное, он испытывал то же ощущение, что
и я. Я ведь вообще никогда не играл Льву Николаевичу без присутствия его жены.
Или – боялся, или – слишком уважал. Трудно разобраться в своих чувствах. Мы все
пытались подражать Володе. И в мимике и в жестах. Наумова кричала: «Прекратите
кривляться! У Вовы эти движения – приемы для расслабления, а у вас от них
только зажатость возникает!»)
После
смерти отца я начал откровенно халтурить. Только на уроках (дома – даже не
открывая нот) выучил несколько пьес Скрябина, «Погребальное шествие» Листа.
Конечно, Ирина Ивановна не одобряла мое поведение, но молчала. Понимала, как
мне тяжело. Часто я забегал к ним домой, на Маяковку, читал с листа медленные
Этюды-картины Рахманинова. Врал, будто тщательно учил их дома. Наумовы
смеялись… А потом я эмигрировал. Единственный в нашей жизни скандал разгорелся
в 92-м году, в Цюрихе. Журналистка «Московских новостей» спросила меня, не
скучаю ли я по России. Я ответил: «Нет. И другим не советую». Ирина Ивановна
вспыхнула, и сказала что-то о «Генрихах, не помнящих родства». Правда, в газету
эта реплика не попала. Но отношения ненадолго испортились. Потом мы, конечно,
помирились. Приезжая в Москву, я уже не хотел заходить в их московскую
квартиру. Кроме домофона, у входа сидела чекистская привратница. От допросов
которой я давно отвык. Зато Ирина Ивановна не пропускала мои московские
концерты. В 2001 году они со Львом Николаевичем приехали в Израиль. (Л. Н.
Наумов был членом жюри Международного Конкурса им. Рубинштейна.) Я ощутил
какой-то дикий восторг от их приезда. Завалился к ним в гостиницу. После обеда
повез их в Яффо. Хотел показать чудесные святые места. Ирина Ивановна уже с
трудом ходила, а я поторапливал: «быстрее, быстрее, сейчас закат начнется! Всю
красоту пропустите!» Через несколько дней они приехали ко мне в Ариэль. Элисо
Вирсаладзе (тоже – член жюри рубинштейновского конкурса) дала реситаль памяти
отца. После концерта мы все обедали у меня дома. Я смотрел на Наумовых,
Вирсаладзе, В Деревянко и думал: «вот, у меня в гостях весь цвет нейгаузовской школы. А обстановка
какая-то будничная. Водка, соленые огурцы, маринованная капуста, жареная
курица, вино, салаты. Грустно и странно…»
Через
год я приехал в Россию. Дал один концерт в Музее Скрябина. Ирина Ивановна
пришла совсем бледная. А я был в сильном напряжении, и после концерта позвал
друзей на традиционное «послеконцертье». Выслушал ее поздравления, и побежал
готовить стол к теще. Даже не вспомнил, что Наумова плохо ходит. Кроме того, на
меня набросились папины ученики. До сих пор в моих глазах стоит эта картина:
пустеющий зал скрябинского музея и ее одинокая фигура у артистической. Как же
порой мы бываем жестоки… Конечно, потом я долго говорил с ней по телефону.
Выслушивал критику в свой адрес. Среди прочего: «ты так любуешься своим
нейгаузовским звуком, что о форме вообще не думаешь. Нельзя так «оттягивать»
ноты, слишком значительно получается. Смотри, не скатись до безвкусицы…» Я
снова узнал свою первую учительницу. Настоящую учительницу музыки. Так
что на следующем концерте, в Переделкино, играл намного сдержанней. Туда она
уже не приехала… Потом я часто звонил
ей из Израиля. Советовался насчет репертуара. Три недели назад говорил с ней в
последний раз. Хотел попросить Льва Николаевича дать разрешение на публикацию
своих воспоминаний об отце. Трубку выхватила Ирина Ивановна, сказав: «Публикуй,
что хочешь». На мой вопрос относительно ее здоровья весело ответила: «Был
инфаркт. Перенесла. А сейчас – другие болезни». Я предложил привезти ее на операцию
в Израиль. Собрать деньги с ее учеников. В конце концов, любой ее бывший
студент мог бы пожертвовать 1000 долларов за операцию. А Наумова категорически отказалась. Через
несколько дней мне позвонила наша ближайшая подруга, ассистентка Л. Н. Наумова,
Ира Чуковская. «Ирина Ивановна умерла». Я не мог в это поверить. Уж кто-кто, а
Наумова (в девичестве – Иванова) казалось, «была приговорена» к жизни… Она навсегда останется в памяти ее
учеников.
Воспитав
целую плеяду замечательных музыкантов (В. Виардо, В. Бочкарев, А. Хитрук, Алик
Сокол, Иван Соколов, Константин Щербаков и другие), она меньше всего думала о
себе. В этом номере я хотел бы поместить отрывок из ее воспоминаний. А на душе
– горько и противно. Возникает дурацкий вопрос: нам-то для кого жить осталось?..
