Garbar1
Давид Гарбар

 

Те годы, эти имена
Абрам Рабкин. Рисунки пером


Вы знаете как пишут художники? Нет, не картины, а тексты. Они рисуют. Рисуют пером.

Я имею в виду, конечно, талантливых художников. Как сказал кто-то из умных, «талант как деньги – если есть, так есть». И проявляется он (талант) во всем. Но у художников он особенный и проявляется в виденьи. Вот они и рисуют – рисуют пером.

Сегодня мое эссе об одном из таких художников – об Абраме Исааковиче Рабкине.

Но попробуем начать сначала. Очень короткая предистория:

Я уже писал, что в прошлом (2003) году в Германию приехал мой универститский товарищ Валерьян Кислик. В одну из первых встреч, уже хорошо «накальвадосившись» и перебрав множество первоочередных тем, мы собрались уезжать, как вдруг Валя подошел к полке привезенных с собой и только что распакованных книг, достал одну из них и, любовно погладив переплет, протянул ее мне.

Я с некоторым недоумением взял протянутую книгу. Ни название книги «Вниз по Шоссейной», ни имя автора Абрам Рабкин мне ничего не говорили. Заинтриговала лишь надпись: «Брату Вале с неизменной любовью. Абрам». Над надписью была помещена фотография незнакомого мне человека на фоне картины. Справа наверху было напечатано, что «Издание вышло в свет благодаря поддержке организации «ДЖОЙНТ».

На мой вопрос: что означает эта надпись (ведь я знал, что у Вали был только один брат – Наум), тот рассказал мне, что Абрам Рабкин был «духовным братом» Наума и что Валя достался Абраму «по наследству».

А еще он рассказал, что Абрам Исаакович Рабкин – участник Второй мировой войны, известный ленинградский (петербургский) художник, уроженец белорусского города Бобруйска написал книгу о городе своей памяти – довоенном Бобруйске. Вот ее то я и держал в руках.в этот осенний вечер.

Надо сразу сказать, что с возрастом я стал относиться к литературе «избирательно» – уже   и времени на чтение всего, «что под руку попадает», не остается, да и занят: «чукча не читатель». Но здесь отказаться было нельзя: отказ мог обидеть. А этого мне не хотелось.

Дома книгу взяла для прочтения жена... И каково же было мое удивление, когда часа в три ночи я, проснувшись, застал ее читающей. И не просто читающей: тут были и смех, и слезы, и... Какие-то отрывки она зачитала вслух. А дальше... Дальше мы наперебой умыкали книгу друг у друга пока не дочитали ее до конца. Я давно уже не получал от чтения такого удовольствия. Давно. Но представим слово рецензенту, искусствоведу, кандидату исторических наук Инне Герасимовой: «...как правило, отношение человека к его городу, с годами, складывается в определенные ощущения и чувства, которые выражаются  понятием «родной город». Но иногда бывает, что между человеком и его городом возникают особые, необычные отношения, благодаря которым и для людей, не родившихся в этом городе и не видевшим его, он все же становится близким и любимым. Такое чудо может совершить лишь искусство и его талантливый творец. Например, только благодаря живописи Марка Шагала весь мир узнал о дорогом его сердцу Витебске, рассказы Исаака Бабеля по-своему прославили Одессу, песни Булата Окуджавы дали возможность полюбить дворики Арбата не только москвичам. Примеров тому множество. Однако городов, которые имеют собственных певцов, сегодня, в наш прагматичный век, не так уж много. И потому я счастлива, что среди этих воспетых городов нашлось место и моему Бобруйску...

Свою любовь к Бобруйску А. Рабкин щедро передает и другим. Так случилось и со мной – Художник открыл мне город, в котором я прожила много лет, не ощущая тайны его колорита. Часами бродили мы по городу, и Художник рассказывал удивительные смешные и печальные истории о покосившихся домах и ушедших людях, о довоенном времени и многочисленном еврейском населении, придававшем городу неповторимое своеобразие и мирный уют. Именно тогда я впервые услышала о Шмуэле Александрове и, поверив в его реальность, роясь в документах, книгах и энциклопедиях, сумела вернуть из забвения имя этого выдающегося ученого и писателя. Затем возникла необходимость узнать судьбу и изучить творчество его сына, совершенно забытого еврейского историка Гилеля Александрова. Потом в общую цепь уроженцев Бобруйска вошли все новые и новые имена». И продолжает: «В истории искусства не единичны случаи, когда живописцы брались за перо и оставляли людям литературные произведения, не уступавшие силой воздействия изобразительному творчеству их авторов.....Любовь Абрама Рабкина к родному городу, скопившаяся в живописных полотнах, вырвалась, выплеснулась на страницы его литературного произведения, повести «Вниз по Шоссейной». (И.Герасимова «Город и Художник», предисловие к книге А. Рабкина «Вниз по Шоссейной», Минск, июль 1998г.)

Историку И. Герасимовой вторит искусствовед, доцент Лариса Финкельштейн (Предисловие к Каталогу выставки произведений А. И. Рабкина, Минск. 2000г.):

«...В сочной, звучной, богатой нюансами живописи А. Рабкина, порой, как это нередко бывает, не сразу разглядишь, какой тонкий и острый рисовальщик кроется в авторе. Трепетный, легкий, летящий, словно изморосью набросанный рисунок, готовый вот – вот растаять, возникает и органично вплетается в контекст образного строя книги А. Рабкина «Вниз по Шоссейной». Это написано о рисунках, иллюстрирующих книгу. Но это с полным основанием можно отнести и к тексту книги. 

Ну, и немного о тексте. Очень трудно писать о прозе. О поэзии проще: привел стихотворение, и все стало понятно само собой. С прозой сложнее: нельзя же приводить отрывки из текста. Особенно из такого текста. Где все в полутонах, с улыбкой, с горькой иронией над собой, над своим прошлым, над этим ушедшим миром. И с грустью.

С грустью об этом теплом, невозвратном и таком близком и саднящем былом. И о том трагическом, что оборвало это былое. Нет, тут цитатами нельзя иллюстрировать. Это надо читать. Этот текст, наверное, благодаря таланту автора, звучит как одна непрерывная грустная мелодия, – то усиливающая, то ослабевающая... Но где-то в глубине этой мелодии ты провидишь ее трагический финал. Трагичесий не только потому, что это закончилось и ушло. Нет, трагический – потому, что мелодия грубо оборвана войной, смертью, мясорубкой, перемоловшей и это местечко, и эту жизнь, и этот народ.

Мы, сегодняшние это уже знаем. И автор знает. А его герои еще нет, не знают. И тем страшнее нам об этом читать. Тем страшнее. А каково ему было это писать...

А с другой стороны, если бы он, автор, Абрам Исаакович Рабкин об этом не написал, не нарисовал эти картины жизни довоенного еврейства  в маленьком белорусском городке – местечке Бобруйск, как узнали бы об этом эти молодые женщины – историк и искусствовед, как узнали бы об этом мы, как узнали бы об этом вообще люди!?

Я родился и вырос в Белоруссии. Но я никогда не был в Бобруйске. Так получилось.

И, вероятно, уже никогда не буду. Но вот прочитал книгу, прошел с автором «вниз по Шоссейной», заглянул во дворы, вслушался в разговоры Цыпке Калте-Васер,  тетки Матли, дядьки Мейше, взглянул на портняжку Рабкина, шагающего в своих дырявых кортовых штанах, послушал майсу о Лейбе Динабурском, положившем на лопатки борца Стрижака, послушал истории хранительницы бобруйских тайн бабушки Зины Гах, прислушался к мудрому Аврому Немцу по кличке Авром дер Колесник, прослушал историю «известных хамов и хулиганов» балагул братьев Фишман, всмотрелся в «активистов» Рондлина и Славина, посмотрел на «длиннорукого и тонконогого, осыпанного веснушками» Юду, вслушался в «неаполитанские романсы с какими-то нелепыми словами» в исполнении местного «певца» «Пани Лившица», прослушал женоненавистническую речь «мудрого сумасшедшего Момы», понаблюдал за пассами местного «красного агитатора» Рудзевицкого, вслушался в знакомую мне еще от моей бабушки белорусско – польско – еврейскую речь... И увидел саму бабушку Хаю–Риву...

И на сердце стало как-то теплее.

Я не бывал в Бобруйске. Но еще после войны я видел и слышал такое и в Минске, и в Гомеле, и в городе моего рождения Мозыре, и во многих других местах, где мне довелось побывать. И где я уже больше никогда  не буду. А если бы и побывал, – то  не услышу и не увижу. И от этого мне стало грустно и больно, и немного тоскливо...

И я еще раз  благодарен Абраму Исааковичу Рабкину за горькую сладость этих моих воспоминаний. Спасибо. И дай Вам Бог еще много лет. И много картин. Дай Вам Бог.  

Я начал это эссе обширной цитатой из предисловия Инны Герасимовой. И закончить хочу тоже ее словами: «Бобруйску повезло. Теперь у него есть свой летописец. Силой открывшегося литературного дара и глубиной памяти, Художник воскрешает ушедший в небытие мир довоенного Бобруйска. Память Художника нравственна и исторична, поэтому так убедителен и пронзительно жив этот трогательный мир, в котором наивность соседствует с жестокостью, печаль с радостью, смешное с трагедией...».

 

Я не могу цитировать отрывки из книги Абрама Исааковича Рабкина. Но, к счастью, я могу привести несколько картин его родного города, взятых из той же книги (см. Приложение).

 

И в заключение.

Написал это эссе. Прочитал и подумал: а что, если бы каждый из нас, подобно художнику А. И. Рабкину, описал (как сумеет) город, местечко, улицу своего детства. Получилась бы целая антология недавнего, ушедшего идишистского прошлого. И это было бы ДЕЛО.

Дело, а не только слово.

Давайте попробуем. 

 

ПРИЛОЖЕНИЕ

Избранные работы Абрама Рабкина*

 

                                                  


* чтобы увеличить изображение, кликните на картинку


   



    
___Реклама___