Baraz2

Арье Барац

"Увидеть мир еврейскими глазами"
(Из книги "Лики Торы")


14.11-12. И сказали Моше: разве недостаточно могил в Египте, что ты взял нас умирать в пустыне? Что это ты сделал с нами, выведя нас из Египта?
         Честно говоря, когда я решился на свой исход из христианства, я вполне прагматически рассчитывал, что по мере вхождения в иудаизм все как-то само уляжется, я ведь имел уже опыт вхождения в разные конфессии. Но время шло, а многое в иудаизме, главным образом все связанное с каббалой, по-прежнему оставалось непонятно и чуждо для меня.
         Христианство подвело меня к иудаизму, затолкнуло внутрь, и даже там внутри продолжало меня опекать. Ведь моя рабочая теология со всеми ее оговорками оставалась все же христианской. Иудаизм оставался для меня зенитом именно христианского мировосприятия. Не то чтобы иудаизм совершенно чуждался подобного понимания, отнюдь, но все же чужой (а по существу даже и враждебный) голос слышался в моих словах постоянно.
         Несмотря на весь свой парадоксализм, на все свои "верую ибо абсурдно", христианство - религия совершенно прозрачная для разума, все в этой религии конструктивно и рационально, все исходит из смысла. Неудивительно поэтому, что именно эта религия породила уже чисто внетрадиционные опыты духовности, т.е. те опыты, которые я всегда продолжал считать если и не основными, то принципиально для себя исходными. Христианская теология возникла как продолжение античной теологии, привнеся в нее из иудаизма лишь принцип разделенности мира и Бога. Христианская Троица, которую никак невозможно выявить на уровне евангельского текста, появилась именно как наполнение новым содержанием готовых теологических схем.
         Все в этом мире было понятно и открыто уму. Не то бы я сказал об иудаизме. Первой глобальной трудностью этой религии представлялось мне, как ни странно, именно единство Бога. Полное, неразличенное внутри себя единство - совершенно бессодержательно, по меньшей мере оно ничего не сообщает о себе. Святое - это отделенное. Всесвятой, да будет Он благословен, определенным образом отделен от своего творения, но для того, чтобы Он мог быть отделен этим определенным образом, хоть и иным образом, но Он должен быть также отделен (разделен) и внутри себя.
         Но иудаизм как раз признает это положение. Действительно, вся полемика в этом вопросе с христианством протекает так, как будто бы иудаизм не учит ни о десяти сфирот, ни о пяти парцуфим, ни о различении "Всесвятого, да будет Он благословен" и "Шехины Его".
         Удивительно, как сам я долгое время не обращал внимания, что литургическая христианская формула триединства, а именно: "Во имя Отца и Сына и Святого Духа", имеет буквальный иудейский аналог. Так, например, перед наложением тфиллин и облачением в талит иудеем произносится: "Во имя единства Всесвятого и Шехины Его...", причем "единство" - ихуд - понимается именно в качестве третьей реальности. Я вовсе не настаиваю, что сама логическая структура этого иудейского триединства совпадает с филигранно разработанной тринитарной концепцией христиан. Пусть компетентный сравнительный анализ и обнаружит здесь принципиальную разницу, это мало что решает. Важно другое, если христиан и можно в чем-либо упрекнуть, то вовсе не в том, что они троят единое божество, а в том, что последними образами этого триединства они видят Отца и Сына, а не Супругов.
         Но изначальное мое недоверие к каббале было столь велико, что все это совершенно проходило мимо меня. Не признавая каббалу, нельзя, невозможно быть иудеем. Ситуация же, при которой приходится практиковать одну религию, а мыслить преимущественно в категориях второй - не вполне нормальная ситуация. Да, христианство подвело меня к иудаизму, да, оно ввело меня внутрь, какое-то время оно может продолжать опекать меня там, но вечно так продолжаться не должно. Там, внутри иудаизма, я должен был научиться говорить на другом языке, должен был отстраниться от своего провожатого.
         Время шло, я даже написал книгу "Феномен иудаизма", но чувствовал себя все же в своем новом доме недостаточно уютно. Множество сомнений периодически овладевали мною. Во-первых, то обстоятельство, что иудаизм позволил мне жениться, т.е. был мне прямым образом "выгоден", заставляло меня постоянно перепроверять свою совесть. "Во Христе" у меня не было жены, но зато было полное согласие с собственным разумом. Кто вывел меня в эту пустыню? Жутко было бы обнаружить, что на деле все мои эволюции лишь своеобразный конформизм. Да и точно ли я на верном пути? Точно ли я ведом Богом?
         Мысли эти были спровоцированы отчасти еще и следующим обстоятельством. Отправившись в марте 1989 года с Жанной (теперь уже впрочем Ривкой) в Вюльнюс, мы обнаружили в доме Терезы незнакомого нам до той поры мужчину. За месяц до нашего приезда она вышла замуж. Параллелизм наших с Терезой судеб я отмечал и прежде, теперь же у меня появилась дополнительная пища для размышлений. Что значил ее брак? Скорее всего его следовало мыслить как поражение, как сдачу позиций. Но было ли тогда победой мое супружество? Кто знает, что еще меня ждет, что ждет меня в этой пустыне смыслов.
         В августе 1990 мы с Ривкой вновь заехали к Терезе. Прошло уже полтора года с момента ее замужества, но зачать ей не удалось. "Дело не во мне, - призналась она. - Выяснилось, что в детстве муж перенес какую-то травму и теперь бесплоден, но я молюсь...". Далее разговор естественно перешел на медицинскую тему и мы заспорили о допустимости использования лечения "биополем", за которое Тереза стала ратовать. Диспут вышел горячий, особенно в той части, где Тереза выражала свое доверие к популярным телезнахарям. Однако в отношении НЛО, которые мы с Ривкой расценивали как демонические являния, Тереза оказалась с нами согласна. Она рассказала о том, что сестра ее выходила на контакт с этими духами, что она убеждала ее не делать этого, убеждала в том, что это силы демонические, но та осталась при своем мнении. "Ведь я же сама знаю, что это такое. Я не рассказывала вам, но знайте, что дьявол уже много лет терзает меня." И она рассказала нам историю, потрясшую нас до глубины души.
         В 1972 году, через три года после того, как Тереза вступила в монастырь и уже принесла свои первые обеты, случилось ей играть в спектакле, организованном по случаю какого-то церковного праздника. Ей почему-то дали роль Сатаны. Не помню, что именно она в связи с этим испытывала, но через несколько дней с ней произошло следующее. Как бы упругий воздух обнял ее, лаская и властно говоря: "Отдайся мне". Терезе были знакомы уже самые разные видения, я уже говорил, в частности, что Господь часто поддерживал ее голосом. Но это было что-то совершенно ни на что непохожее. Страх охватил Терезу, но любопытство оказалось сильнее и она позволила несколько секунд этим ласкам продолжиться. Когда же в следующий миг Тереза страстно воззвала к Богу, послышалась шипящая брань и все исчезло.
         Явления эти стали повторяться, особенно после того, как рассказав о них настоятельнице, она получила репутацию сумасшедшей. Желая убедиться в обратном, т.е. в том, что ее действительно искушает дьявол, что все это не плод какой-то болезни, Тереза стала почти "вызывать" этого демона. По моему впечатлению, она действительно поступала слишком наивно, когда из одного любопытства подолгу не сопротивлялась и лишь следила за тем, "что он предпримет дальше". А дальше становилось лишь все труднее сбросить его. Не раз дьявол буквально парализовывал ее, так что она не только не могла пошевелить рукой, чтобы осенить себя крестом, но и даже приоткрыть рта для молитвы. Вообще иные баталии продолжались часами, особенно по ночам, когда сестры кругом спали.
         Священник запретил ей всякие эксперименты, одновременно заверив, что враг этот бессилен причинить ей настоящее зло. То же самое она не раз слышала и из уст самого Господа. Вообще это стал ее крест, чем больше терзал ее дьявол, тем больше утешал ее и Господь.
         Так прошло восемь лет. И вот однажды в декабре 1980 года оказался при смерти один выдающийся ксендз. Не знаю почему Тереза так прониклась его судьбой, но она пожелала умереть вместо него. Настоятельница дала на это благословение. Ксендз встал со смертного одра. А ровно через год, в декабре 1981 года, слегла Тереза. Она ослабла до того, что не могла ходить. И тут страх смерти вдруг так охватил ее, что она взмолилась Всевышнему и сказала: "Пусть произойдет самое ужасное, пусть меня выгонят из монастыря, только чтобы мне сейчас не умереть".
         Через неделю Тереза снова смогла ходить, через четыре месяца познакомилась со мною, а еще через четыре месяца ее безо всяких видимых причин прогнали из монастыря. С той поры она не слыхала больше утешающий голос Всевышнего, но демон продолжал приходить к ней столь же часто.
         "Так вот почему она боялась бывать одна", - сказал я Ривке, когда мы остались наедине. - "Выходит, что сатана победил ее на всех фронтах! Как же она живет? Из монастыря он ее выгнал, одной жить не позволил, загнал в объятия мужа, а детей не дал иметь. Если Бог не сжалится над ней и не даст ей ребенка, то какой же это будет ужас!"
         И снова я искал и находил параллели между собой и Терезой. Двусмысленность моей ситуации заведомо имела два решения: либо я был прав, что иудаизм и христианство религии равные и нуждающиеся в партнерстве, и тогда я был в руке Создателя, либо меня путал дьявол. Может быть, и меня вытолкнул из христианства именно он, вытолкнул вместе с моими детьми? И именно этому анализу, анализу того, кто же по сути есть тот, с кем годами боролась Тереза, я в результате и оказался обязан своему окончательному вхождению в еврейский мир. Началось все, видимо, с того, что рассказ Терезы не напугал меня, не напугал в том отношении, чтобы я стал, даже как-то подспудно, остерегаться ее дома. Я почувствовал, что хотя этот дух злобы мог бывать даже более частым визитером в Терезином доме нежели я, ко мне он отношения не имел. Это первое, что я в этой ситуации ощутил. Сатана Терезы был ее дурным побуждением, был ее бвинителем, был грубо говоря ее персонифицировавшимся грехом. Но кроме того, обнаружилось, что я был не в состоянии серьезно думать, будто бы ситуация определяется не только человеком и Богом, но что в той же мере она задается и "третьими силами". Именно в ту пору я обратил внимание на то, что концепции ангельских сил в христианстве и иудаизме действительно диаметрально противоположные. Как-то вдруг для меня объяснилось давнишнее наблюдение, что если христианские умы непрестанно озабочены борьбой с дьяволом, если они живут в состоянии постоянного страха каких-то козней и заговоров невидимых врагов, то иудею ведом страх только перед Богом и человеком.
         Как бы то ни было, в течение года я окончательно осознал, что если для христианина человек это арена борьбы более высоких и значимых сил, а именно Всевышнего и бунтующего против Него сатаны, что именно эта борьба обладает высшим онтологическим смыслом, то в иудаизме ни сатана, ни какие-либо вообще ангелы не понимаются в качестве существ, наделенных свободной волей. Бунт против Бога - это прерогатива человека и только человека. Это его отпадение извратило все мироздание, а не наоборот. Трудно выразить, какое облегчение испытал я, когда освободился от этого христианского восприятия, т.е. когда впервые увидел мир еврейскими глазами.
        
   


    
         
___Реклама___