Наблюдая за не утихающей дискуссией о необходимости неукоснительного соблюдения национальных традиций и образа жизни наших предков, невольно задаешься мыслью: « Господи! Да что мы знаем о том, как жили, хотя бы на бытовом уровне, наши совсем недавние предки?» Практически ничего! И это мое поколение семидесяти – семидесятипятилетних людей, не говоря уже о наших детях и тем более внуках, родившихся в Израиле! Жизнь, горе и радости, беды и удачи наших дедушек и бабушек ушли в прошлое, не оставив почти никакого следа, вместе с городками и местечками «черты оседлости», где проживало – по переписи 1887 года – более одной трети всего еврейского народа.
Поэтому огромной радостью стали для меня автобиографические записки самого младшего сына в большой семье моего деда Бера – Нисана-Миши (1900-1980 ), да будет благословенна его память, - записки, которые обнаружил среди старых бумаг мой американский кузен. Они и позволили мне отчасти реконструировать жизненные коллизии и быт нашей семьи в далекие годы середины Х1Х века
Цитаты, выделенные курсивом, принадлежат автору записок.
***
Как большинство восточноевропейских городов, Рогачев расположился на высоком берегу Днепра при впадении в него небольшой речки Друть. Все, кому доводилось побывать в Рогачеве, неизменно бывали, очарованы красотой этих мест: заливные луга левобережья, густые нетронутые леса и совершенно необычный, настоянный на хвое, воздух. В первой трети Х1Х века Рогачев был уездным городком, где, конечно же, не было не только железной дороги или электричества (его еще не завели нигде в России), но даже и тракт Петербург – Минск обходил его стороной. Тракт пролегал через Жлобин, что в десятке километров от Рогачева. Зато Рогачев мог похвастаться главной улицей с мощной проезжей частью, которая упиралась в так называемый «Полковой двор», деревянными тротуарами вдоль фасадов сплошь одноэтажных деревянных домов и кирпичным торговым заведением купца Калмановича. Интересно, что это строение и поныне сохранило в народе свое старое название – «Дом Калмановича». Правда, уже к середине века в городе появилось еще несколько каменных строений: реальное училище (ныне школа 1), епархиальное женское училище и несколько складов и магазинов, а к концу века – и частных жилых домов, хотя до самой войны 1941-1945 годов город оставался в основном деревянным.
В «Полковом дворе» располагались кирпичные казармы расквартированного в них кавалерийского полка. А вот городская управа и соседствовавшая с ней пожарная каланча оставались деревянными, как и все три синагоги. Дерево было главным и основным материалом городского строительства – вокруг простирались леса. А вдоль берега неширокой Друти тянулись лесозаводы, лесобиржи и небольшие бумагоделательные и картонажные фабрички.
«Городские
мальчишки могли часами смотреть, как по деревянному желобу вверх подымались
из воды толстые бревна, как с визгом и
грохотом впивались в эти бревна стальные пилы и медленно движущиеся бревна
превращались в крепко пахнущие доски. А в субботу, когда заводы не работали,
можно было забраться на лесной склад, где за штабелями досок так прекрасно
прятаться. Можно было спуститься на берег и бегать по плотам, которых много
возле каждой лесопилки. Плоты бывают разные. Но самое большое удовольствие –
это развязанные плоты. Что может сравниться с чувством, когда бежишь по бревну,
которое качается под тобой и вот-вот готово перевернуться! Поэтому мальчишки с
нетерпением ждали окончания бесконечного субботнего обеда, чтобы помчаться к
любимым местам своих бесхитростных радостей».
Совершенно понятно, что большинство этих лесозаводов либо принадлежали евреям, либо основная масса работающих на них были евреями. Вот почему, хочешь, не хочешь, а в субботу они не работали. В те времена евреи составляли более половины населения Рогачева, и тон в городе задавала верхушка еврейской общины.
«Еврейская
община определяла не только общественную жизнь своих членов, но активно и
бесцеремонно вмешивалась в личные и семейные дела, формировала социальный
климат и диктовала отношение к явлениям, событиям и отдельным лицам.
В те времена обучение светским наукам преследовалось, так как это вело к неверию, безбожию и несоблюдению традиций. Именно то, что община довлела над судьбами, приводило к тому, что наиболее смелые и талантливые люди порывали с общиной, используя единственную возможность – переход в христианство лютеранского полка».
Однако для богатой и образованной семьи рогачевских купцов Киселевых это было не самое большое бедствие. Их единственная дочь Стыся ( 1863 года рождения) и ее младший брат Ханан ( 1870) получили неплохое домашнее образование. Как не косилась на них руководство общины, дети Киселевых, благодаря приходившим к ним учителям, кроме идиша и иврита постигали русский язык, математику и естественные науки. Ханан Львович Киселев до конца жизни считался человеком острого ума и немалых познаний. Впоследствии он перебрался в Ленинград, а сын его стал известным в сороковых-семидесятых годах и модным, как говорили, « из золотой пятерки», адвокатом. Мне привелось встретиться с ним в 1948 году, когда мой однокашник по морскому училищу Валентин Губергриц женился на его внучке. Теперь я могу только пожалеть, что привитое нам отсутствие интереса к своим корням не вызвало у меня желания побеседовать с Хананом Львовичем, расспросить его о том, что не дает мне покоя в мои уже далеко не молодые годы. Однако поезд ушел, « и нет уж тех людей, и не с кем плакать, не с кем вспоминать».
Настоящей бедой этой семьи и их единственной дочери Стыси стал пожар 1880 года. Для сплошь деревянного Рогачева с исключительно печным отоплением и свечным освещением эти опустошительные набеги огня были явлением частным, более того – постоянным. Вот такой, сравнительно небольшой пожар, который практически не причинил значительного ущерба городу, безжалостно и бесповоротно сломал судьбу Стыси Киселевой и круто изменил всю ее дальнейшую жизнь. У Киселевых при этом пожаре сгорел магазин, склад с товаром, часть гостиницы, которой они владели, и все собранное для дочери приданое. Однако главным несчастьем стало то, что в огне погибли все наличные деньги, подготовленные для передачи жениху как основная часть приданого.
Стыся была просватана за красивого и, по-еврейски, образованного молодого человека, видимо из не очень состоятельной семьи. Узнав перед самым бракосочетанием об утрате приданого, он отказался от сговора, и свадьба Стыси расстроилась на горе невесте и позор ее семье.
« Сейчас это звучит дико и неправдоподобно, - пишет Миша-Нисан,- но в те времена такой поворот событий считался явлением не только нормальным, но и совершенно оправданным и даже законным. Нет приданого – нет свадьбы! Приданое играло несравненно более важную роль, чем личность невесты. Ум и красоту сплошь и рядом приносили в жертву материальной обеспеченности и родовитости. Все браки совершались только по сватовству. Вопрос о выборе невесты и сговоре (брачном контракте) решался родителями. Жених мог увидеть невесту лишь перед венцом, в день свадьбы. О том, чтобы девушка встречалась с парнем до женитьбы, не могло быть и речи. Наряду с этим, - продолжает автор, - быть « старой девой» в те времена означало не только несчастье, но и позор». Вот так красивая, умная и небесталанная Стыся Киселева получила статус бесприданницы с реальной перспективой превратиться в старую деву.
Читая воспоминания моего дяди об исторически совсем недавнем прошлом, я невольно задумывался: откуда у галутных рогачевских евреев Х!Х века могла возникнуть традиция, исключающая даже возможность поинтересоваться желанием девушки – выходить или не выходить замуж за неизвестного человека, с которым ей, по воле родителей, суждено коротать весь свой век?
Вот, к примеру, выдержка из Книги Книг – Торы, являющейся для верующих евреев истиной в последней инстанции:
« И сказал Авраам рабу своему, старшему в доме его, управляющему всем, что у него: положи руку твою под бедро мое. И закляну тебя Господом, Богом небес и Богом земли, что не возьмешь сыну моему жены из дочерей Кынаанейца, среди которого я живу, но в мою землю и на мою родину пойдешь, и возьмешь жену сыну моему Ицхаку,(…) И они сказали: призовем девицу и спросим, что она скажет. И призвали Ривку, и сказали ей: пойдешь ли с человеком этим? И она сказала ; пойду. И отпустили Ривку…И встала Ривка и девушки ее, и сели на верблюдов и пошли за человеком. И раб взял Ривку, и пошел» (Бытие 24:2-7; 57-61).
Спросили согласия! Отпустили и благословили!
А с несчастной Стысей подобным образом и не предполагалось поступить. Вот вам и верность традициям!
А бездетную семью Беленьких, усыновивших в 1864 году моего деда Берла Палея, пожар в тот раз не затронул. Шмуэль (Самуил), которому в том году исполнилось сорок, и тридцатилетняя Фейга состояли в браке около десяти лет, и надежда, что Бог благословит их наследником, почти истаяла. Людьми они были по тем временам и меркам весьма состоятельными, вели оптовую торговлю, как тогда говорили, мануфактурой, которую поставляли торговым домам, магазинам и лавкам не только Рогачева, но и Бобруйска и даже Могилева. Семья не считалась ультроортодоксальной, но и рядом не стояла с такими вольнодумцами, как Килелевы. Шмуэль отдавал почти все свое время Торе, а бойкая и энергичная Фейга вела дела.
« Мать моего отца, - вспоминает Нисан, - была женщиной властной, настойчивой и довольно злой. Она держала моего отца крепко в руках, а он был человеком достаточно волевым. Это свое подчинение воле матери он ставил себе в заслугу. Часто отец приводил нам, детям, пример тому, что уже немолодым, состоятельным и самостоятельным человеком он ключи от магазинов и складов, а также деньги, выручку за день, отдавал матери своей, тогда уже женщине старой, больной и не принимавшей участия в делах. Будущий муж одной из сестер моего отца, Эсфири (1894г), Александр Багров, знал мою бабушку в те далекие годы, т.к., будучи бедным учеником талмуд-торы, по обычаю того времени питался у зажиточных горожан бесплатно. Так вот, он говорил, вспоминая ее: «Баба Фейгеле была до крайности скупа и патологически жадна». Отчего? Может быть, ранняя потеря мужа и забота о будущем детей сделали ее такой. Что знаем мы о ее жизни? Не зря наши мудрецы учат: « Не судите людей, не побывав на их месте».
Вскоре после усыновления Берла бездетная Фейгеле родила одну за другой, с небольшим перерывом, двух дочерей – Песю и Марьясю. А деду моему, после смерти Шмуэля, пришлось остаться за старшего, к тому же он был в семье единственным мужчиной.
И снова – к воспоминаниям Нисана.
« Отец мой был среднего роста, хорошо
сложен, довольно видный собой. Умный и предприимчивый, он очень рано принял на
себя магазины и вел дела настолько хорошо, что бабушка числилась только
номинально, а фактически вел дела он сам. Отец не учился в русской школе, но
был вполне образованным человеком: хорошо знал русский язык и идиш, прилично
владел ивритом и прекрасно решал задачи. До последних лет своей жизни он
зачитывался книгами.
Очевидно, он был довольно смелым и решительным человеком, так как
пренебрег традициями и начал открыто встречаться с приглянувшейся ему Стысей
Киселевой. Встречались они, конечно, не ежедневно, и дедушка, безусловно, не
заходя к ней в дом, по субботам вызывал
ее стуком в окно. В результате, несмотря на сильнейшее противодействие глубоко
уважаемой им его матери, они поженились. И было это в 1885 году; когда Стысе
уже стукнуло двадцать два года, а в те времена девушек в таком возрасте иначе
как «перестарками» не называли. Возможно, мама и была бы счастлива с ним, если
бы они зажили отдельно, своим, как говорится, домом. Но отец жил в большом
деревянном доме на улице Бобруйской вместе со своей матерью и двумя сестрами.
Из них старшая, тетя Песя, была по характеру копией своей матери:
мелочная, злобная, жадная, она вдобавок была рыжей и очень некрасивой и к тому
времени безоговорочно числилась в старых девах. Вторая, тетя Марьяся, была
моложе и лучше Песи во всех отношениях, но особой красотой тоже не блистала.
Моему отцу надлежало обеспечить их положенным приданным и выдать замуж. Эту
тяжелую миссию ему удалось относительно быстро выполнить в отношении младшей из
сестер – тети Марьяси (опять против традиций: сначала полагалось отдать
старшую), но в отношении тети Песи дело крепко заиянулось и казалось совершенно
безнадежным.
Можно себе представить, каково было моей бедной матери, такой живой,
веселой, избалованной певунье, маменькиной дочке, в мрачном и, прямо скажем,
враждебном к ней доме мужа.
Бабушка Фейгеле не могла смириться с мыслью, что ее такой необыкновенный
сын, который мог сделать самую блестящую ( по количеству и сумме приданного)
партию, женился на бесприданнице. Сестры отца завидовали ей и бесились в
бессильной злобе. И в самом деле! Маленькая женщина, ничего особенного собой не
представлявшая, без копейки за душой – и отхватила такого парня! А она, Песя? И
приданное немалое, и роду почтенного, а счастья нет!
Матери временами было просто невыносимо такое житье: всякое лыко ей ставили в строку – и хозяйка она плохая, и слишком часто беременна, так что приходится тратить слишком много денег на «мамок» (кормилиц), так как у нее нет молока, и многое другое, не менее обидное и не менее несправедливое!».
Одно было, безусловно, правдой: Бог дал ей много детей. Через год с небольшим после свадьбы родилась первая дочь Ревекка (1887-1944). В 1888 году появилась на свет еще одна девочка, имя которой в семейных преданиях не сохранилось в связи с ее ранней смертью. В памяти осталось только, что ее смерть связывали со стрессом, вызванным суровым взглядом ее отца, как говорили в семье, «из-под стрехи», то есть из-под насупленных бровей по поводу какой-то ее шалости Дочь Ева (Хава) родилась в 1892 году, следом за ней появилась Эся-Эсфирь (1894-1970). Такое изобилие дочерей тоже не стяжало любовь родни деда к его жене. Наконец появился первый наследник – Ефим-Хаим (1897-1975), за ним – Арон (1898-1918) и завершил этот список – Нисан-Миша. Таким образом – восемь детей за четырнадцать лет почти непрерывного материнства.
Самое непонятное и обидное заключается в том, что сильный и независимый нравом дедушка под влиянием матери и сестер стал заметно хуже относиться к своей жене.
Вот как вспоминает об этом ее младший сын:
« К хозяйству маму не допускали. Все, что происходило в доме, делалось без ее участия и, в большинстве своем, за ее спиной. Дошло до того, что ей не разрешали посещать ее мать, и детей в дом Киселевых не пускали. Не знаю, виделась ли мама со своей матерью, но няньки тайком водили в магазин бабушки нас, за что им давали «на чай», а ребят оделяли сладостями»
Между тем пожары в Рогачеве продолжали бушевать. Огонь не пощадил и хозяйство дедушки. Трагично, что в эти страшные дни дед Бер метался в тифозном бреду. Более того, у него возник горячечный психоз: чудилось ему, что царь осыпал его милостями и выдал дарственный рескрипт, в силу которого он стал несметно богат.
Он не только не осознавал случившегося, но и отговаривал окружающих заниматься спасением имущества. Рогачев горел. Все, что удавалось спасти, отвозили на берег Днепра, где спасенное немедленно разворовывалось прибывшими по этому случаю крестьянами и городской голытьбой. Пожар закончился почти полным разорением семьи, и дедушке с чадами и домочадцами пришлось искать приюта у дедушкиной тетки, людей бедных, а посему живших в большой тесноте.
В этой безрадостной для семьи обстановке произошло по меньшей мере чудо. К сестре отца, теперь уже почти бесприданнице, посватался интересный и хорошо обеспеченный человек, арендовавший у помещика имение в Могилевской губернии, недалеко от Рогачева. Свадьбу отпраздновали в скромных условиях погорельцев, приютившихся у бедных родственников. А тетя Песя – это исчадие ада и бич семьи – оказалась отличной любящей и любимой женой, счастливо дожившей до самого октябрьского переворота. Там же, в доме приютившей ее сестры, скончалась бабушка Фейгеле.
Реб Бер Беленький славился в Рогачеве не только благочестием, но и коммерческой честностью. Он дал обещание своим кредиторам и поставщикам полностью расплатиться с ними при условии отсрочки платежей по векселям. И те согласились. Более того, они же предоставили ему дополнительный заем, с тем, чтобы восстановление его кредитоспособности произошло в наиболее сжатые сроки. Это было продиктовано не альтруизмом, а трезвым деловым расчетом.
Недобросовестные купцы и предприниматели зачастую, пользуясь подходящим случаем, объявляли себя банкротами и платили по своим обязательствам по двадцать-тридцать копеек за рубль. Многие из них даже наживали на этом неплохой капитал. Кредиторы, конечно, все понимали, однако доказать мошенничество было трудно и хлопотно. С такими людьми просто прекращали деловые отношения.
Безупречная коммерческая репутация деда оказала решающее влияние на получение им большого «страхового приза», то есть компенсация за утерю застрахованного имущества. Благодаря этому дедушка довольно быстро оправился и построил в центре Рогачева, на улице Бобруйской, большой кирпичный дом, где и прожил с семьей до весны 1918 года. (Сейчас там располагается районное управление МВД и госбезопасности Белоруссии. – С.Б.)
« Об этом доме, где прошло детство и отрочество мое, я напишу потом». Так заканчиваются записки Нисана-Миши, к которым, к великому моему сожалению, он больше не вернулся.
Ну, а бабушка Стыся? Видимо, к этому благополучному для нее времени сердце ее, открытое любви и счастью, было разбито. Она стала молчаливой, покорной женой, философски относившейся к жизни: « Если я не могу помочь, то пусть это меня не беспокоит», - нередко говаривала она. Она часто повторяла, что тот, кто говорит много, как правило, говорит лишнее. А когда моя мать спросила ее, что она считает лишним, бабушка ответила: « Лишнее – это то, чего ты впоследствии будешь стыдиться, и о чем будешь сожалеть».
К слову, она была единственным человеком в большой семье отца, который сочувственно и по-доброму отнесся к пришедшей в их семью моей матери-бесприданнице. Мудро подметил рабби Нахман из Браслава: «Есть времена, когда ни одно сердце не останется таким цельным, как разбитое сердце».
Когда внимательно наблюдаешь за жизнью, складывается впечатление, что к сорока пяти-пятидесяти годам большинство женщин вдруг резко и довольно неожиданно меняют свою семейную тактику, на подсознательном уровне, даже не сформулировав новые для себя принципы. Они уже не просят, а требуют, не предлагают, а настаивают, не уговаривают, а заставляют. И. что интереснее всего, мужья так или иначе , медленнее или быстрее, с оговорками или без них, мирится с новой , непривычной для них реальностью. А вот заставить своих жен вернуться к былому безропотному повиновению, к былой покорности, к изначальному обожествлению своего кумира – еще никому не удавалось. Очевидно, нечто подобное произошло и с моей бабушкой в 1900 году, когда ей было 37 лет. Женский век тогда был короче.
Во-первых, она перестала рожать. С постоянными беременностями было покончено. Во-вторых, она настояла на том, чтобы ей был выделен капитал для организации своего дела. Дед деньги выложил и никогда не интересовался, чем занималась его жена, как шел ее «гешефт» или, как сейчас говорят, бизнес. Но деньги на содержание дома он давать перестал.
А дом был большим. У каждого ребенка до года кормилица, а после - нянька. Нужно было платить кухарке и кучеру, содержать в порядке дворовые постройки, каретный сарай, конюшню и т.д.
Вернемся к воспоминаниям Нисана-Миши.
« Она вела самостоятельно торговое галантерейное предприятие. В этом
магазине было все: детские игрушки, самовары, ювелирные изделия, часы, ленты,
кружева, багет, пуговицы, зонтики, кошельки и т.п.
Дело было поставлено широко и крепко. Слово «нет» отсутствовало.
Есть у вас черный сатин?
Есть темно-коричневый, темно-синий и т.п.
Никогда не говорилось, что чего-то нет. Вместо этого предлагалось все,
что могло заменить отсутствующий в ассортименте товар. Если это покупателя все
же не устраивало, мама подробно
интересовалась, что ему требуется, и говорила:
-- Приходите через неделю – у
нас будет».
В тот же день писалось письмо определенной
фирме в Варшаву и оттуда высылалось требуемое. Мама управлялась совершенно
самостоятельно со своими приказчицами.
Два раза в год она ездила в Варшаву, где производила закупку товаров, и
один раз в год – на ярмарку в местечко Городец, где сбывался залежавшийся
товар.
Несмотря на то, что свое дело она вела очень хорошо и оно из года в год
разрасталось, а доходами этого предприятия покрывались все расходы по дому,
которые были довольно велики, положение мамы в семье было подчиненным, и она
его признавала безропотно. Мы дети пользовались этим и совершенно ее не
слушались. Она нас никогда не наказывала, а только грозилась пожаловаться отцу,
которого мы боялись».
Я
сам всю жизнь полагал, что все дела решает мудрый и решительный на поступки
отец. Моя мама на любой мой вопрос неизменно отвечала:
Надо спросить у папы. Как папа скажет. Без
папы этого вопроса я решить не могу.
И мне моя мама также говаривала:
Вот вернется отец, и я ему все расскажу!
И на меня моя мама ни разу не подняла руку, хотя поводов для этого я доставлял ей достаточно.
И только с годами я понял, что это – стиль, который укреплял авторитет отца, что ни один вопрос отец никогда не решал сам, что окончательный вердикт был за мамой, хотя и преподносился в достаточно мягкой манере.
Я уверен, что женщины дальновиднее нас, мужчин. Только им генетически переданы инстинкты, охраняющие семейное благополучие, зачастую вопреки нашим мужским амбициям и скороспелым решениям.
После революции мудрый наш дед, к которому весь околоток ходил за советами, который заседал в городской думе и имел самую почетную скамью в синагоге, ни на минуту не сомневался, что это «босяцкая власть» удержится не больше двух-трех недель. Он не мог представить себе, что армия, полиция, жандармерия сильной, державной, тысячелетней России рухнут, как карточный домик, под напором кучки революционеров-эмигрантов и поддержавшей их городской полупьяной голытьбы. А бабушка Стыся Львовна, в ее подчиненном положении, сумела настоять на том, чтобы с первым же пароходом весной 1918 года, бросив все, - а бросать, было что, - бежать из города, где гибель им была уготована среди первых буржуазных заложников.
Это она настояла на покупке дома в Екатеринославе. Это она поддерживала дедушку, совершенно потерявшего себя, после того как рухнуло все, ради чего он жил и трудился. Она стойко и безропотно прошла с ним все: бегство, петлюровщину, махновщину, военный коммунизм, голод 1921 года, преследования ее дочерей – жен нэпманов, национализацию дома, голодомор на Украине в 1933-1934 годах. Она закрыла глаза своему мужу, умершему на ее руках в тесной каморке при кухне ее бывшего дома. Ненадолго пережила его бабушка – ровно настолько, сколько длится траур о покойном. Ее не стало в 1935 году.
