Судьба женщин и мужчин времён строительства Беломоро-Балтийского канала (окончание. Начало в №38)

Моему отцу Лезинскому Леониду Самойловичу (Иосифу Кучаеву), погибшему в кровавом 1942 году под Смоленском;

моей матери Лезинской (Ушамирской) Бэлле Моисеевне, - вечной вдове! - умершей в Израиле в 1994 году,

с благодарностью за жизнь посвящаю этот невыдуманный рассказ-признание.

            Папа, мама, простите, если что не так, литература мемуарная – бесжалостная штука!

Отечественная война... Всё сразу перевернулось в этом мире. До Сегежи ещё не доносились залпы орудий, мы ещё не слышали взрывов бомб, мы ещё не видели ни одного убитого, ни одного раненого, но тревожное ожидание поселилось в каждой квартире.

Началась мобилизация. Молодые зэки и вольняшки призывались в армию. И полились слёзы - вечный спутник любой мобилизации.

Плакали матери, отправляя детей на фронт. Плакали жёны, провожая мужей. Утирали слёзы невесты, которые не успели стать жёнами - в страшном предчувствии, что видят своих наречённых в последний раз.

Зэки-уголовники - и такие жили в нашем подъезде на ссыльных хлебах - только усмехались и подмигивали бабонькам, враз освободившимся от своих мужей. Зэки-политики с серьёзным видом ботали - то есть вели разговоры - о перипетиях первых горестных дней войны и обсуждали свои шансы попасть на кровавую бойню.

Мать и в хорошие дни не скупилась на слёзы, а тут - глаза не просыхали: каждый день кто-нибудь из отцовых друзей приходил прощаться. Приходил в форме, остриженный под нулёвку, не похожий на себя.

Пришёл прощаться и Васнецов. Дядя Серёжа. Мать увидела его в форме, ойкнула и беспомощно посмотрела на меня. Я вышел. Через несколько минут показался и Васнецов. Подошёл ко мне, погладил волосы. В голосе - дрожь. Такой большой, и... боится! На войну священную, победную идти - боится? Чего там бояться: от тайги до британских морей Красная Армия всех сильней!

- Береги маму, Мишенька. Береги, она у тебя хорошая...

Заплакал - взрослый, а слёзы льёт, как девчонка какая! - и ушёл. И мне на минуточку стало страшно, очень страшно - не привык я, когда взрослые дяди плачут и не скрывают слёз.

Война родила очереди, хотя нехватки ещё ни в чём не ощущалось. Самая длиннющая очередь - за газетами. Брали пачками, все подряд - от обязательной "Правды" до "Сегежского бумажника". Тут же прочитывали самое главное.

- Скоро сомнём гадов!

- Наколотили фрицев целый штабель! Читайте, читайте вот тут...

- Здорово! Они лезут, а их - бьют!

- Ах, зачем мне эти фрицевские тысячи? У меня - один. Понимаете, один сын, и его убили. Убили, и его больше не будет никогда. Понимаете?

Понимали. Вздыхали. У каждого и у каждой были свои - единственные, неповторимые.

Я не помню, чтобы мама в мирной жизни интересовалась газетами, а тут часами просиживала, вчитываясь в строки, вылавливая сообщения с Ленинградского фронта. Там, по её расчётам и женской интуиции, находился Васнецов.

- Ох, Серёжа, Серёжа, - покачивала головою мать, - знаю его, ох как хорошо знаю - жизни своей не пожалеет.

Я злюсь, что она не вспоминает об отце. Говорю с вызовом:

- От папы ни единого письма.

- Что с ним сделается, - вздыхает она, - в действующую армию его не отправят, он же раненый-перераненый. Будет себе обучать необстрелянных допризывников - это не опасно.

Да как она может так говорить?! Папа всё равно прорвётся на фронт! Он не станет отсиживаться в тылу! Его и на финскую не хотели брать, а он всё равно своего добился.

- Ты не любишь папу!

- Михаил!

- Ты его совсем не жалеешь!

- Михаил!

- Ты обнималась с Васнецовым. Папа воевал с белофиннами, а ты... обнималась. Сам видел.

- Что ж ты тогда отцу не сказал? Он же тебя спрашивал. Я не учила тебя врать.

- Не знаю. Папу жалко стало...

- А то мне не жалко, - всхлипнула мать, - может, из-за этой проклятущей жалости я всю жизнь свою перековеркала. Мал ещё, чтобы судить меня. Всех мне жалко! И... его жалко.

- Какой ты противный, Мишка! Зачем ты мучаешь мамочку? - сестра Валька бросилась матери на шею. - Нехороший он, мама!

Но я на неё никакого внимания: что она понимает? Мелюзга!

- Васнецова тебе жалко?

- Дядю Серёжу тоже жалко. Дяде Серёже сейчас трудно приходится. Папе легче - он в тылу допризывников обучает.

Явно с маминых слов поёт девчонка противная!

Мы не знали, мы тогда многого не знали. Не знали о резолюции Калинина на папином заявлении, не знали, что он отправлен в штрафной батальон и что под Смоленском завершится его жизненный путь... Всё это мы узнали значительно позже.

 

Занятия в школе начались вовремя. Я пошёл в третий класс. Перед каждым уроком Павел Ефимович зачитывал сводки с фронтов... Так прошёл месяц, а через месяц в класс вошла незнакомая учительница - её привёл Павел Ефимович. Привёл и сказал, чтобы мы её слушались так же, как его. И при этом почему-то посмотрел на меня. А когда он возвратится с войны, когда переломят хребет проклятому фашизму, то вновь вернётся в наш краснознамённый класс. И сказал фразу, в значении которой мы разобрались куда позже:

- Я сделаю всё, родные мои, чтобы вы за это время не успели вырасти...

Милый Павел Ефимович, он мечтал довести нас до пятого класса!

 

А ещё через месяц новая учительница, к которой мы до сих пор не могли привыкнуть, вошла в класс с газетой и, не поздоровавшись, начала читать:

"За образцовое выполнение боевых заданий командования на фронте борьбы с германским фашизмом и проявленные при этом доблесть и мужество наградить орденом Красного Знамени полкового комиссара Синельникова Павла Ефимовича..."

Комиссара! Значит, увенчались успехом его многочисленные заявления в соответствующие органы! Значит, дошли письма до Клима Ворошилова, личные письма товарища-заключённого к товарищу-наркому! Значит, сняли судимость и вернули партбилет члена ВКП(б)! Значит - сняли, значит - вернули!

Мы закричали: "Ур-ра!" Мы знали: наш учитель задаст жару фашистам. Война ещё только началась, а уже - орден! А что будет в конце? На груди места не хватит для орденов и медалей!

Но почему учительница не радуется вместе с нами? Отчего плачет?

- Мальчики... Девочки, миленькие... Павел Ефимович награждён посмертно. Убили Павла Ефимовича.

Девчонки заревели в голос. Не выдержали и мальчишки - захлюпали носами.

Пришёл директор, осторожно протиснулся к столу, взял газету. Прочитал молча, потёр глаза.

- Как же так, а? - он растерянно развёл руками. - Как же так?

Он посмотрел на присмиревший класс, вытащил из кармана портсигар, достал "беломорину" - папиросы были такие, с намеком, "Беломорканал" - хотел закурить, но не закурил, скомкал папиросу, сунул снова в карман.

- Как же так? Всю гражданскую откомиссарил, и... ничего.

Он взглянул на Олежку Синельникова, который вдруг остался круглым сиротой, сквозь дверной проём увидел запруженный коридор, заплаканные лица.

- Делать-то что будем, а?

Олег поймал на себе беспомощный директорский взгляд. Встал. В глазах - ни слезинки. Только лицо странно серое и губы синие - словно прикушенные. Проговорил жёстко:

- Я знаю, что делать. Мстить за отца. Клянусь отомстить за отца!

Завуч наклонилась к директору.

- Да, да, - закивал головою директор, - занятий сегодня не будет. А ты, ты останься, Олег...

Вскоре в школу прибыли документы, фотографии и личные вещи Павла Ефимовича с просьбой передать их жене или родственникам.

Но жену Синельникова никто никогда не видел, родственников - тоже, а сына уже не было в Сегеже: Олега увезли далеко отсюда. В детдом. Там, где должен был находиться детдом, теперь были немцы.

Документы закрыли в сейф, а фотографию Павла Ефимовича увеличили до размеров портрета и вывесили в актовом зале.

А через неделю - ещё одна похоронка: погиб дядя Серёжа. Сергей Иванович Васнецов.

Тётя Клава несколько дней отпаивала и отхаживала маму. В квартире стоял стойкий запах валерианы - сердечных капель. Говорила, что нельзя так распускаться, говорила, что у неё дети и что прежде всего о них думать надо - говорила все слова, какие может сказать женщина женщине...

- Очнись, очнись, Бэлка!..

 

Пишу сейчас эти строки и вижу себя маленьким и беззащитным. Мне тоже жалко дядю Серёжу. Чего уж там темнить, я часто сравнивал его со своим отцом. И если б у меня не было собственного, как у Каны Жабрун, то я бы выбрал Васнецова.

Хочу вырваться из сегодняшнего дня и снова очутиться в том, страшном. Очутиться и закричать:

- Не надо оплакивать живого! Жив дядя Серёжа - Сергей Иванович Васнецов! Жив! Не плачь, мамочка! Васнецов ещё встретится с нами! Не смерть, а другая судьба у Васнецова. И не виноват он, что его "смертный паспорт" попал к санитарам. А в паспорте том указан адрес любимого человека. Твой адрес, мамочка!

Но это ты и без меня узнаешь. Потом. После войны...

 

Она совсем старенькая стала, моя мама. Старенькая, больная и одинокая. Вынянчила-выучила детей, внуков, и теперь отдохнуть можно. Она не жалуется на одиночество: как-никак с сыном живёт. Но нет-нет ловлю на себе её тоскливый взгляд.

В такие минуты что-то тревожное, непонятное мучает меня и я беспричинно злюсь: "Ну, скажи на милость, что тебе не хватает? Слава Богу, в достатке живём!"

Однажды она меня расстроила основательно, сама того не подозревая.

Олюня, дочь моя четырнадцатилетняя, прижалась к ней и зашептала. Она как раз в том возрасте, когда шепчутся:

- Бабуля! А ты любила когда-нибудь?

- Наверное, - ответила бабуля.

- А как? Скажи.

- Обыкновенно.

- Нет, бабуля, ты скажи: сильнее, чем Джульетта Ромео?

- При чём здесь Джульетта и Ромео? Обыкновенно, говорю, любила, по-человечески.

- Его? - Оленька показывает на портрет моего отца, её деда.

С живописного портрета, выполненного с фотографии художником Иваном Шабалиным, смотрит молодое сухощавое нервное лицо. Глаза большие, навыкате. А в них - может, это мне сейчас так кажется - боль притаилась.

Мама смотрит на портрет, будто видит его впервые, и молчит. Ольга продолжает пытать бабушку.

- Что ты молчишь? Спрашиваю же!

- Ты о чём, Оленька?

- Господи! - по-взрослому всплеснула руками Ольга. - Мы с тобой о любви говорим, а ты... спишь.

- Старая я уже, Оленька.

- Ну и что? Ста-ра-я... Я бы помнила всю жизнь. До гробовой доски.

И неожиданно мама ответила:

- И я... до гробовой доски. Любила, Оленька, ох как любила! И сейчас... люблю.

Глаза у Ольги округлились. Стали удивительно похожими на те, что на портрете.

- Любишь? Ты? Сейчас?

- Люблю.

- Он был хорошим, бабулечка?

- Он был самым лучшим, Олюнечка!

Ольга внимательно стала присматриваться к портрету деда. Мать перехватила взгляд.

- Это был не он, Оленька.

"Это же непедагогично! - чуть не вырвалось у меня. - Зачем девчонке знать всё?"

То, что мама не любила отца, не было для меня новостью. То, что она любила другого - тоже. Но то, что она его и сейчас не забыла...

Ольге стало интересно.

- Не он? Разве так можно?

- Не знаю, Оленька, не знаю.

- Расскажи! - потребовала Ольга.

Мама посмотрела на меня - её взгляд я почувствовал спиною. Тихо произнесла:

- Всего и не упомню, внученька... Серёжей его звали, Серёженькой, Сереньким...

Столько в этом "Сереньком" было тоски, что я вспомнил всё. До мельчайших подробностей...

 

Васнецов появился в Сегеже сразу же после Победы. Куда девалась его улыбка? Это был и тот, и не тот дядя Серёжа. Голова совершенно белая, и выглядел он уставшим, как после долгих ночных смен.

Пришёл, поцеловал Валю в щёчку, пожал мне руку, обнял мать и осторожно поцеловал в щёку.

Мать заплакала:

- Серёжа, Боже мой, Серёжа... Откуда? А мы тебя давно оплакали. Ранен был? Куда тебя ранили, Серёжа?

Васнецов развёл руками.

- Обошлось. Ни единой царапины. В плену был. О Лёньке знаешь?

Мать насторожилась.

- Погиб. А может, тоже в плену? Может, вернётся ещё? Ты же вот... пришёл.

Васнецов отвернулся. Проговорил тихо:

- Не вернётся. Погиб Лёнька Кучаев.

Ойкнула и присела мать, как будто впервые услыхала о смерти отца. Заплакала Валька. А в моём сознании что-то перевернулось "Врёт! Не знает он ничего об отце! Приехал жениться и врёт! Из плена и сразу жениться!"

- А вы откуда знаете? Вас тоже считали погибшим, а вы...

- Ты уже взрослый, Михаил, слушай...

И он рассказал, как встретился с отцом под Смоленском:

- Днём мы, несколько оставшихся в живых из нашего полка - всех перемолотили, - отошли к деревне Поповка...

"Точно! - отметил я про себя. - В отцовской похоронке тоже значилось это название".

- Навстречу нам вышел сержант. Лоб его был повязан окровавленным бинтом.

- Это был он? Лёня?

- Он. Спросил: "Куда путь держишь, Васнецов?" Я ответил: "Куда глаза глядят". "Ты и вышел к тому месту, - усмехнулся Лёнька. - Поповку будем держать до ночи, а там, - он показал на лес, - уйдём партизанскими тропами".

Он привёл нас к окопам - здесь держали оборону штрафники. Но были и другие. Я заметил: Лёньке подчиняются старшие по званию, но не удивился этому - он умел подчинять себе людей. Это у него ещё с гражданской.

Только залегли - началась очередная атака. И так атака за атакой. До самой ночи. Лишь ночью наступило кратковременное затишье, и можно было оглядеться... Я не знал, сколько нас осталось в живых и вообще есть ли они, живые. Встал и пошёл вдоль траншей - везде трупы да стоны раненых... Пушек не было - тяжелыми фугасами фашисты раскидали их. А людей, способных держать оружие, совсем мало. Дальше оставаться там было смерти подобно - с первыми лучами солнца нас бы уничтожили.

- А... папа? Его... убили? - тихо спросил я.

- Нет, - ответил Васнецов, - тогда его не убили. Тогда ему прострелили ногу. Ту самую, что в финскую.

Мать заплакала.

- Ты его не оставил, Сергей? Скажи, ты его не оставил?

- Мы его не оставили - сделали носилки и понесли с собою. У самого леска - тысячи людей, но в лес попасть невозможно, гитлеровцы предугадали наш манёвр и заблокировали все подступы. И надеяться было не на что... Но мы надеялись: пока жив человек - он надеется. Мы надеялись на подкрепление, надеялись на чудо и не догадывались, что нас всех уже списали.

- Как - списали? - мать руками сжимала себе горло, чтоб не разрыдаться.

- Обыкновенно. Свои на нас поставили крест!.. Самолёты фашистов налетели внезапно и бомбили, бомбили... А когда улетели - немногие остались живы.

- И папу - бомбой?

- Нет, папу твоего на этот раз даже не зацепило. В рубашке родился твой папа.

Я не понимал, что значит "родился в рубашке", но то, что папу "не зацепило" - это очень хорошо.

А Васнецов, дядя Серёжа, продолжал:

- Лёнька сразу оценил обстановку: "Вырой мне окоп, Васнецов, сейчас гады полезут!"

Я вырыл окопчик для стрельбы лёжа - в полный рост он стоять не мог, - положил туда Лёньку. Дал ему автомат и штук пять гранат. Для себя тоже вырыл окопчик неподалёку от него. Нашему примеру последовали другие, и окопы стали рыть вдоль всей кромки леса...

Танки расстреливали нас в упор, но мы держались - пэтээровцы знали своё дело! Самолёты на бреющем пролетали над головами так низко, что нам казалось - только казалось! - что мы видим улыбающиеся лица... Бомбы ложились точно в цель - это мы поняли, когда замолчали ПТР-ы. Но мы - держались. Целые сутки держались! Не верили, не хотели верить, что на помощь никто не придёт! И наступило утро нового дня.

На всю жизнь я запомнил лица врагов: молодые, нахальные, весёлые, рьяные. Их было много, очень много. Они шли на нас. Они шли на Лёнькин окопчик. А он сам - я отчётливо это видел - лежал вниз лицом и не шевелился.

- Убит?

- Нет. А немцы всё ближе... Вот сейчас кованый сапог опустится на его голову... Я поднял автомат. И вдруг ожил Лёнька, встал на колени и поднял над головою связку гранат... И нет немцев, и больше никогда не будет Лёньки...

- Подорвался?

- Да.

- А ты, ты, Сергей?

- Взяли в плен.

- Сдался! - не выдержал я.

- Взяли в плен, - повторил Васнецов, - потом я бежал. Это уже в Польше было.

- Сдался! Отец подорвал себя, а ты - сдался!

- Пойду, - сказал Васнецов. - Я остановился в гостинице.

- Я провожу тебя, Серёжа.

 

Один только раз я видел Сергея Ивановича Васнецова в мундире и при орденах. Удивился: кроме советских наград - польские и чешские...

 

В Сегеже Васнецов прожил почти полгода, а в начале зимы...

Мать собрала нас вместе - меня, четырнадцатилетнего сына, и Валю, двенадцатилетнюю дочь. Матери было тридцать пять, и она была красивой женщиной.

- Детки мои родные, - сказала она, - у нас будет папа. Серёжа... Сергей Иванович сделал мне предложение.

Я знал, предчувствовал, что этим должно кончиться. Зачем бы он приехал в Сегежу?

- Вот хорошо, - обняла маму сестра, - а то ты всё одна да одна. Женщине в жизни всегда надо иметь опору - правда, мамочка?

Мать счастливо засмеялась. И тут меня прорвало. В этот миг я возненавидел Васнецова, мать, сестру. На моих глазах совершалось предательство. Я толкнул сестру в бок, закричал:

- Ты... сука... замолчи!

У матери враз посерело лицо, она схватила меня за руку.

- Что ты, что ты, Мишенька! Сергей Иванович...

Но я вырвался.

Домой я пришёл поздно и завалился спать. Проснулся от всхлипываний. Плакала мать, а Валька её тихонько успокаивала:

- Мама, Мишка погорячился. Ты же знаешь, какой он нервный. Ты же сама говорила, что своими манерами он похож на отца. Вот увидишь, он будет просить прощения. Ты простишь его мамочка? Простишь?

Стиснул зубы: как она может плакать о каком-то чужом дядьке? Об этом мерзком Васнецове? Тоже мне папа нашёлся! Мой пахан погиб за Родину! Подорвал себя, но в плен не сдался!

От неслыханной несправедливости на глаза навернулись слёзы. Это я - Михаил Лезинский-Кучаев - должен называть этого труса папой? Трус! Трус! Самый настоящий! Смелые и отважные всегда погибают, а трусы сдаются в плен, спасают свои шкуры, а потом забирают себе вдов героев...

И тут я снова услыхал голос сестры:

- Мам, а как я буду его называть? Можно, я буду называть его не папой, а Сергеем Ивановичем? Или дядей Серёжей? Можно, мам?

Мать застонала, но мне её нисколько не было жалко. Приподнявшись на кровати, я прокричал твёрдо:

- Или - я, или - он!

Мать понимала, что это не было просто угрозой.

Остался я.

 

Хорошо, что она об этом не рассказывает Ольге.

- Бабуля! А ты люби его тоже, - она показывает на портрет. - Он же перед тобой не виноват. Он же очень любил тебя, бабуленька.

- А я и люблю его. Тоже люблю. С покойными счёты не сводят.

Поворачиваюсь. Заглядываю в старческие материнские глаза. Добрые. Любящие. Но должен же быть в них укор.

- Что с тобой, Мишенька, тебе плохо?

- Нет, нет, ничего... Выйду на балкон.

- Смотри, не забудь надеть куртку. Прохладно уже. И не кури много. Тебе нельзя много курить...

"Я и сейчас его люблю..." Думал, время наложило морщины не только на её лицо, но и на душу. А, оказывается, всё живо, живо...

Я только сейчас - да разве только сейчас! - стал осознавать эту жизненную драму, виновником которой стал. Из-за меня мать так и не вышла замуж, хотя и после Васнецова ей многие делали предложения. Даже я пытался её один раз выдать.

Не вышла. Думала о Васнецове. Переписывалась с ним - жил он тогда в Петрозаводске, а потом поменял свою трёхкомнатную на однокомнатную в Севастополе.

Я ей однажды заметил:

- Вышла бы ты, мамочка, за Сергея Ивановича.

Она внимательно посмотрела на меня и грустно сказала:

- Поздно, Мишенька...

Действительно - поздно. Передо мною сидела беспомощная старушка и ласково смотрела на меня подслеповатыми глазами.

 

А сейчас... Недавно мамочки-бабули не стало - умерла. Здесь. В Израиле. Её тихо похоронили на старом тират-кармельском кладбище.

И - Васнецова не стало. Дорогого моего дяди Серёжи. Его одинокая могила осталась в Севастополе. И тут я их разлучил. Не дал соединиться в земле. Теперь надежда лишь на Всевышнего: пусть он соединит их души в пространстве.

Но сейчас, на этих страницах, молодые: мать, отец, Васнецов...

                                                                                                             

---

   

---