Fedin2

Другие по живому следу

Пройдут твой путь за пядью пядь,

Но пораженье от победы

Ты сам не должен отличать.

Б.Пастернак

Эйнштейн стал символом науки двадцатого века. Все эпитеты, которыми можно охарактеризовать гениального физика, уже использованы при его жизни и за время, прошедшее после его физиологической смерти. Он дал важный урок не только научному миру, но и всему человечеству. Отношение к нему - мерило глубинной позиции человека при оценке результатов творческой деятельности.

Мое поколение обучалось физике в нелегкое время. Первые радости по поводу великой победы остались позади, нас обступил заколдованный лес сталинской "диалектики". Эйнштейн, конечно, не был под запретом: пользоваться его результатами не возбранялось. Но… как-то неудобно было упоминать его фамилию. Впрочем, наш профессор А.К.Тимирязев провел-таки семинар, на котором устами другого профессора МГУ было заявлено, что, во-первых, учение Эйнштейна ложно, во-вторых, говоря откровенно, оно малопонятно, а совсем уж непонятно, что особенного нашли в его работах Планк, Нернст и другие: все уже было сделано до Эйнштейна Лоренцом и Пуанкаре…

Феномен Эйнштейна заключается, в частности, в том, что на нас, школяров той тревожной и интересной поры, ворчанье наших убогих наставников повлиять не могло. Необъяснимое очарование исходило не только и даже не столько от результатов и идей Эйнштейна, сколько от его концептуальных требований, от его критериев истинности физической картины мира. Что-то большее, чем результат, - пусть даже великолепный, необыкновенный и потрясающий воображение результат - содержалось в каждой его работе. Этому избыточному, надфизическому, то есть философскому содержанию научных достижений Эйнштейна посвящено немало страниц, перепевать их нет необходимости.

Важно напомнить, под каким идеологическим прессом мы тогда жили, насколько непоправимо этот пресс уродовал многих людей, не лишенных таланта, но поверивших в логику обострения классовой борьбы по мере приближения советского общества к победе коммунизма. До наших дней дожили образованные физики, которым трудно скрыть свое раздражение по поводу того, что Эйнштейн "не умещается" в физике, что он силой своего "необоснованно раздутого" авторитета навязывает ей внешние по отношению к физике критерии. Открытые нападки на Эйнштейна нынче стали дурным тоном, но они продолжаются в частных беседах, теперь основываясь не на диамате, а на модных интеллектуальных изысках, стремящихся опровергнуть достоверность научного знания. Но сами эти нападки лишь подтверждают несомненную истину: Эйнштейн вернул физике общечеловеческое значение, связав ее со всеми аспектами людской активности в период крушения идей Просвещения, основанных на великих достижениях ньютоновской механики.

Принстонская пора Эйнштейна и особенно последнее десятилетие его жизни хорошо известны благодаря многочисленным по-американски безупречным фотографиям и разного рода печатным свидетельствам знаменитых и незнаменитых современников, запечатлевших облик человека, так непохожего на все, что считается необходимым для ученого в век НТР. Неподвластность суете. Отсутствие потребности в коллективе. Неслыханная в истории науки независимость от мнения коллег. Нобелевская премия не могла его украсить: он служил ее лучшим украшением. И, наконец, ставшая мало-помалу модным стереотипом небрежность к общепринятым условностям касательно профессорского гардероба; эта особенность более всего бросалась в глаза, хотя была всего лишь милым стариковским чудачеством. Предыдущие пункты не столь невинны. В сущности, они неотделимы от тех качеств Эйнштейна, которые сделали его личность достоянием истории естествознания и общечеловеческой культуры. Вот, к примеру, одна из малоизвестных но примечательных черт этой личности: высоко ценя шахматы, Эйнштейн не любил играть в них; для него был неприемлем спортивный принцип борьбы за выигрыш. Зато он с удовольствием музицировал в составе малых ансамблей. Иерархия "деятелей", всякого рода обоймы, призы и медали, соображения старшинства и первенства, вообще дух соревнования в науке, - вызывали у Эйнштейна тоскливое недоумение.

Пристально вглядывающиеся в непостижимую даль глаза Альберта Эйнштейна следовало бы вспоминать всем, кто ломает копья в нескончаемых спорах о взаимоотношениях одиночки и коллектива в боевом строю современных научных полков и дивизий. Жизненные принципы Эйнштейна в сочетании с тем, чего он достиг в науке, образуют идеал, к которому, разумеется, вовсе не обязан стремиться каждый, но существование которого не дано оспорить никому.

Пессимисту может показаться, что идеал этот одушевляет в наши дни лишь незначительное меньшинство естествоиспытателей, но в действительности это не так: все, кому дано услышать этот призыв, слышат его тем громче, чем сильнее им хотелось бы заткнуть уши; все, кто не может не попробовать свои силы в науке, будут помнить о том, что соотношение между массой и энергией нашел для человечества молодой человек, который по современной номенклатуре был младшим научным сотрудником отраслевого института. Совершив девятью годами позже головокружительный скачок в прусские академики, Эйнштейн был озадачен странным контрастом между сонной одурью, царившей во время дебатов по научным вопросам, и юношеским воодушевлением, которое охватывало проснувшихся академиков при обсуждении "организационных" проблем. Воистину опасна энергия людей, многим обязанных науке, но которым наука не обязана ничем, - в этих словах молодого Эйнштейна уже чувствовался бунт против прусско-казарменных принципов руководства наукой и поощрения ученых. Неумение приспособляться - черта, которую замечали в нем все. Профессор Минковский в 1909 году ворчливо говорил своему сотруднику Максу Борну: "Этот Эйнштейн всегда отлынивал от лекций. Я бы не поручил ему эту работу" (подразумевалась теория относительности).

Долголетняя тесная дружба с Бором не помешала Эйнштейну прибегать к весьма резким выражениям во время их дискуссии о смысле и полноте квантовой теории. Сейчас нам понятно, насколько нападки Эйнштейна на теорию, одним из создателей которой был он сам, способствовали кристаллизации тех форм, в которых ныне существует квантовая механика. До последних дней жизни Эйнштейн продолжал этот спор. Поиски единой теории поля, длившиеся более тридцати лет, не дали конкретного результата, но это было то самое "поражение" прославленного ученого, которое, по слову поэта, невозможно отличить от победы.

Именно в те годы выявилось его умение полностью отделять обсуждение научных проблем от личных отношений, умение сторонним взглядом взглянуть на собственные достижения, его стремление придать научному творчеству надличный характер.

По-видимому, эти требования выработались в диалектическом взаимодействии личности Эйнштейна с той всесветной модой на него, той беспрецедентной в истории науки известностью ученого, которая возникла уже в начале 20-х годов. "Если можно говорить о погоне за славой, то в этой погоне Эйнштейн, во всяком случае, играл роль дичи, а не охотника", - заметил один из его друзей. Сам Эйнштейн находил, что главным итогом его популярности было обилие бессмысленных заседаний. "Я превратился в повод для самых убогих рефлекторных действий", - жаловался он. Зоммерфельд добавляет: "Эйнштейн страдал не на шутку. Он не был создан для того, чтобы стать газетной знаменитостью; всякое тщеславие было ему чуждо".

Но все это отступало перед другими муками. "Кто ее знает, тот к ней не рвется", - обмолвился как-то Эйнштейн о своей науке. И он же признался в письме Зоммерфельду в 1912 году, в разгар работы над общей теорией относительности: "никогда в жизни я так не мытарился".

Предчувствие очередного поражения входит в правила игры ученого. Он живет в ПНИН-состоянии (почти невыносимого интеллектуального напряжения), которое не гарантируя успеха, обманывает и снова очаровывает очередной возможностью, заставляя искать образы и придумывать острые сочетания слов, способных прояснить ситуацию.

Из этого круга ощущений, возможно, рождается музыкальность Эйнштейна и его любовь к Достоевскому. "Достоевский дает мне больше, чем любой мыслитель, больше, чем Гаусс!" - сказал он. Почему? Не потому ли, что зачастую искусство кое в чем опережает науку, иногда напоминая ученому, что и он отчасти художник и навязывая ему не только эстетические, но и моральные критерии оценки своего труда?

Младший собеседник, Паули, говорил о нем: "Эйнштейн отличался от своего окружения, от тех, кто был скован традициями, и от тех, кто им противостоял; он отличался тем , что был погружен в свой собственный абстрактный мир. Несмотря на все новое, что он дал физике, где-то в глубине души Эйнштейн хранил верность старому…" Эта сложность устремлений, дух независимости и, вместе с тем, чувство глубокой связи с классиками, причина того, что в 1927 году Эйнштейн решительно отказался от пути, на который встало большинство авторитетнейших физиков мира. Его поразительные достижения 1905-1919 годов, его конструктивное участие в геттингенском периоде создания квантовой механики - давали ему право на убеждение в правильности своего подхода к построению физической картины мира. Один из наиболее ярких умов в истории науки добровольно обрек себя на одиночество, сознательно отгородившись от "информационного потока", чтобы посвятить себя последнему замыслу, который отнял у него почти тридцать лет…

Какие же требования предъявлял Эйнштейн к собственному творчеству? Их три: внешнее оправдание, внутреннее совершенство и "реалистичность".

Под внешним оправданием подразумевалось совпадение вычисленного и найденного. Внутреннее совершенство - более сложный критерий, требующий от ученого высокой общей культуры; он сродни нашему подходу к оценке произведений музыки и литературы: гармония целого и частей, а если говорить более конкретно, - максимальная широта выводов при минимальном числе предположений. Двум этим критериям квантовая механика полностью удовлетворяет. Но Эйнштейн потребовал от "истинной теории" еще одного качества. Он говорил: "Имеется объективно существующее реальное состояние физической системы. Оно не зависит от какого бы то ни было наблюдения или измерения и, в принципе, может быть описано на языке физики". В этом - ядро научной философии Эйнштейна: состояние физических объектов может быть изучено наукой так, как если бы ученых вовсе не существовало.

Большинство современных физиков отказалось от этого требования. Вторгаясь в микромир, мы вынуждены считаться с тем, что наблюдение и опыт становятся неустранимой частью исследуемых явлений. А ведь в 1905 году именно требование реалистичности позволило Эйнштейну убедить скептиков в том, что атомы и молекулы действительно существуют.

Спустя всего двадцать лет тот же Эйнштейн со своим критерием реализма стал выглядеть классиком, если не архаиком. Так замкнулся круг возможностей даже гениально одаренного ума: от вулканического извержения 1905 года (теория относительности, теория фотоэффекта и теория броуновского движения - все три работы в одном томе Annalen der Physik), к возведению общей теории относительности, потребовавшему десяти лет изнурительного труда, далее конструктивная критика только что родившейся квантовой механики и, наконец, тридцатилетнее титаническое усилие, нацеленное на создание общей теории поля, удовлетворяющей критерию реалистичности. Это усилие не принесло тогда результата, но оно стало своеобразным завещанием Эйнштейна будущим поколениям физиков.

Можно ли назвать этот труд бесплодным? Притягивавший Эйнштейна зеленый огонек великого объединения всех физических теорий в рамках критерия реалистичности не привел тогда к успеху, но эта идея продолжает вдохновлять поколения ученых. В их памяти отмеченные поражениями последние десятилетия жизни Эйнштейна - не меньшая драгоценность, чем годы его побед…

Ну, а что можно добавить (спустимся, так сказать, с высот духа на грешную землю) к спорам середины двадцатого века на физическом факультете МГУ? Насколько резонны были критические замечания наших, канувших в бездну забвения, профессоров? Как быть с Лоренцом и Пуанкаре, будто бы сделавшими все то, что обыденное сознание приписывает Эйнштейну? Ответить на эти вопросы, к сожалению, не составляло никакого труда и в те годы.

Лоренц был убежден в существовании абсолютно покоящегося эфира и абсолютного времени, а веденному им самим "местному времени" физического смысла не придавал. Пуанкаре за год до Эйнштейна сформулировал принцип относительности и предсказал многие его следствия, существенно превзойдя Лоренца и вплотную приблизившись к Эйнштейну, который, однако, этой его работы не знал и действовал вполне самостоятельно, исходя из собственных физических соображений. Минковский в 1908 году говорил, что Эйнштейн не пересмотрел понятий пространства и времени, но Борн, ученик Минковского, полагает это суждение учителя неверным: Эйнштейн радикально переосмыслил эти понятия, никак не отрицая того факта, что Минковский создал математический образ четырехмерного пространства-времени. Вот что писал Борн задолго до волновавших нас дискуссий в МГУ: "Специальная теория относительности не есть труд одного человека. Она возникла в результате совместных усилий группы великих исследователей - Лоренца, Пуанкаре, Эйнштейна, Минковского. Тот факт, что обычно упоминается только имя Эйнштейна, имеет известное оправдание, ибо специальная теория относительности была лишь первым шагом к общей теории, которая охватила гравитацию и тем самым революционизировала наследие Ньютона. Общая теория относительности - это заслуга исключительно Эйнштейна".

Из соотношения массы и энергии, открытого Эйнштейном, вытекало предсказание: внутри атомов может содержаться гигантская энергия, тысячекратно превосходящая химическую энергию угля и нефти. В годы войны против Гитлера именно Эйнштейну довелось убедить Рузвельта выделить огромное финансирование для создания атомной бомбы.

Из общей теории относительности проистекли такие фундаментальные представления об эволюции Вселенной, как ее возникновение в результате "Большого Взрыва", разбегание галактик и возникновение "черных дыр", завершающих эволюцию звезд.

Полное неприятие буржуазности, присущее Эйнштейну, было прямым следствием его подхода к действительности. "В политике он, естественно, придерживался левых взглядов и сочувственно относился к русской революции", - вспоминал Зоммерфельд. Этот нонконформизм был для Эйнштейна естественным, как дыхание.

"Незачем обвинять рабочих в том, что они следуют за Марксом, если германские профессора следуют измышлениям Эйнштейна", - писала в статье "Большевистская физика" некая немецкая газетка, симпатизировавшая молодому Гитлеру. Обвинения в "большевизме" легко превращались в антисемитские нападки. Как всякий еврей, Эйнштейн старался относиться к этой беде с грустным юмором. Закончив работу над общей теорией относительности, он писал в частном письме: Если опыт подтвердит мою теорию, то Германия будет считать меня немцем, а Франция - евреем. Если же теория не подтвердится, то Франция назовет меня немцем, а Германия - евреем.

Через несколько лет выяснилось, что в Германии дела обстоят хуже, чем думал Эйнштейн. Создатель общей теории относительности приобрел печальный опыт во время кампании, затеянной Ленардом и некоторыми другими немецкими физиками в 1919-1921 годах. Результаты Эйнштейна они назвали "еврейской физикой". Один из эпизодов позорной битвы немцев против своей великой славы запечатлен в переписке Эйнштейна с Зоммерфельдом. Зоммерфельд просит принять во внимание политическую наивность мюнхенских буршей, готовящих какую-то пакость на предстоящей лекции Эйнштейна (дело происходит в 1921 году). Тот отвечает: Вы правы, говоря, что психологические причины раздражения студентов понятны, что они принимают меня за коммуниста и проч. Все это я понимаю и могу простить. Но вблизи я не хочу пережить это, тем более, что уже достаточно натерпелся от берлинских антисемитов. Если бы речь шла о предприятии с объективным значением, я бы, конечно, стоял до конца и выполнил свой долг. Но здесь этого нет.

Несколько раз затихавшая было, травля вспыхивала снова и снова, завершившись изгнанием Эйнштейна из Германии в 1933 году. Перед этим он опубликовал свое знаменитое заявление, в котором назвал подарком судьбы свою принадлежность к еврейскому народу, который традиционно демонстрирует граничащую с фанатизмом любовь к законности и приверженность личной самостоятельности. Нацизм, выступающий против идеала разума и пытающийся посредством зверского насилия учредить бездушное государственное рабовладение, вполне обоснованно видит в еврейском народе своего бескопромиссного противника, стоящего на позициях правды, законности и свободы. Евреи, старейший из ныне живущих народов, и в наши дни способны к продуктивной деятельности, облагораживающей человечество.

Всепрощение не входило в эйнштейновский идеал. В 1946 году 78-летний Зоммерфельд обратился к старому другу с просьбой вернуть ему некогда посланное письмо Баварской академии наук. "Наша Баварская академия в 1933 году весьма неподобающим образом потребовала Вашего выхода из нее. При вспыхнувшем тогда сумасшествии ничего нельзя было сделать… Прошу Вас похоронить топор войны и согласиться вновь считать себя членом академии". Эйнштейн ответил: Дорогой Зоммерфельд! Для меня было настоящей радостью получить Ваши живые строчки после всех этих темных лет… Копии тогдашней переписки с Баварской академией прилагаю. После истребления моих братьев-евреев в Европе я не хочу иметь ничего общего с немецкими соотечественниками и с относительно безобидной академией. Совсем другое - отдельные люди, которые в пределах возможного остались стойкими. Я с радостью узнал, что Вы принадлежите к ним…

Стойкость в пределах возможного… Мы уже знаем, что это - важнейший признак истинной религиозности. Примерно в это же время некий раввин обратился к Эйнштейну с вопросом, верит ли он в Бога. "Я верю в Бога Спинозы" - был ответ.

В последние годы жизни ему довелось узнать, что в Москве бредни Ленарда о "еврейской физике" оказались очень кстати в ходе борьбы против "безродного космополитизма" и "низкопоклонства перед Западом". Ему оставалось лишь благодарить судьбу за то, что он в 1933 году не принял приглашения поселиться в СССР.

Большую роль сыграл Эйнштейн в создании государства Израиль, но отказался от предложения стать его первым президентом. Он показал пример ухода от мелкой суеты, но в полной мере изведал горечь раздумий о результатах своего вмешательства в практическую политику.

Пример Эйнштейна, идеал науки по Эйнштейну, уроки Эйнштейна, век Эйнштейна… Как в немногих словах расшифровать эти понятия?

Его идеи приобрели самостоятельность и ускользнули из-под власти своего творца. Его первые результаты были достигнуты с моцартовской легкостью, а общая теория относительности потребовала десяти лет мучительного труда. Собрав всю мощь своего ума, применив все методы, некогда принесшие такие успехи, он тридцать лет упорно и неуклонно стремился к поставленной им самим цели, оказавшейся недостижимой для него. Даже в тех пунктах его деятельности, которые казались ошибочными великим физикам - оппонентам Эйнштейна, они ощущали обаяние его мудрости. Он показал всем нам, что чем значительней результат, тем больше новых трудностей возникает перед наукой - самым тяжким, но и самым необходимым видом человеческой деятельности.

С грустью и любовью взирая на сиюминутную человеческую злобу дня, он с гневом и презрением относился к фашизму, нацизму и другим формам экстремизма и ксенофобии. Устремленная в будущее жизнь Эйнштейна всегда будет напоминать людям об идеале ученого - гуманиста и исследователя, чей интеллект был всецело посвящен познанию основ строения Вселенной, а сердце - отдано человечеству.