Margolin1
МИХАИЛ МАРГОЛИН

 

ТРАГЕДИЯ ЕВРЕЙСКОЙ МАМЫ



    
    
     Камень падает на кувшин? Горе кувшину.
     Кувшин падает на камень? Горе кувшину.
     Мидраш

    
    


     Всё в этой трагической истории сущая правда, вымышлены лишь имена участников. Для человеческой памяти это неординарное событие может лишь дополнить беспредельную летопись Холокоста ещё одним кровавым эпизодом. Я многие годы был знаком с младшим поколением семьи, о которой пойдет речь, - они и сегодня счастливо живут в своей любимой Латвии, благополучно здравствуют и растят двоих, уже достаточно взрослых сыновей. Но никто из них не знает и можно наверняка утверждать, что уже никогда не узнает о тех ужасах, которые пришлось пережить их старшему поколению в годы военного лихолетья. И хотя никто из участников и свидетелей этой ужасной трагедии не накладывал специального табу, сама жизнь, пощадив души ныне здравствующих родственников, распорядилась по своему мудро, - не «сыпать соль на раны».
     Несколько лет тому назад непредсказуемая иммигрантская судьба свела меня с интересным человеком, который, как оказалось, в свои молодые годы был земляком и близко знал эту семью и все подробности этой невероятной человеческой трагедии. Он мне и поведал эту страшную быль.
     До войны на территории Латвии проживала весьма значительная по своей численности еврейская община, которая среди прибалтийских стран уступала лишь Литве. Преобладающая часть общины была сосредоточена в столице республики Риге и портовых городах Лиепая и Вентспилс, но, кроме того, достаточно много евреев проживало и в небольших провинциальных городках на западе республики, в аристократической Курляндии и на юго-востоке, в Латгалии, граничащей с Россией и Белоруссией. В начале прошлого века еврейской диаспоре в Латвии несказанно повезло : она всегда находились за пределами пресловутой «черты оседлости», что уже само по себе избавляло евреев от тяжких невзгод и беспросветной участи подавляющего большинства российского еврейства. Кроме того, это обстоятельство способствовало позитивному влиянию существовавших в ту пору общественных отношений на весь уклад жизни еврейской общины, их быт, язык и культуру. Повсеместно в еврейской общине Латвии бытовал прекрасный, близкий к литературному мамэ-лошн( идиш), который разительно отличался от привычного для нас украинско-белорусского сленга . Правда к евреям Латгалии столичная публика и жители западных провинций относились несколько свысока и любили беззлобно над ними подтрунивать, нарочито используя для этого их несколько грубоватый лексикон. Кроме латышей и евреев в этих краях с незапамятных времён проживали еще и немцы, поляки, белоруссы, русские. И несмотря на такую обширную, для населения маленьких городков, разноплемённость, относились все друг другу по-соседски доброжелательно: каждая семья жила своими повседневными заботами, умели радоваться жизни, при этом никто не забывал о своей религиозной принадлежности и считали своим долгом регулярно бывать на молебне в церкови, синагоге или костёле.
     На окраине одного из таких латгальских городков в начале прошлого века жила уже в третьем поколении большая еврейская семья. Глава семьи, Моше Кравец был портным и пользовался среди горожан доброй репутацией порядочного, работящего человека, а его жена Двойра слыла среди горожан заботливой женой и матерью, с утра и до позднего вечера обременённая бесконечной рутинной работой по дому. В семье росли четыре сына и необычайной красоты дочь, которой как будто по Божьей милости пришлось её имя, унаследованное по еврейской традиции от своей прабабушки, - Рейзл. Девочка росла послушной, очень доброй и ласковой, хорошо училась в еврейской школе, что не мешало ей постоянно помогать маме, с которой у Рейзл сложились особенно теплые отношения : эти две женщины состовляли стержень семьи, на котором и основывалось всё их семейное благополучие.
     Едва Рейзл исполнилось восемнадцать лет, вернулся, отслужив положенный срок военной службы, соседский сын Имант Крастиньш. Поначалу он оказывал Рейзл обычные для хорошо знакомых молодых людей знаки дружеского внимания, но очень скоро они незаметно для них самих завершились бурным обьяснением во взаимной любви. Любовь молодых людей была настолько сильной и страстной, что затмила все горести, свалившиеся на голову Рейзл: настоятельные уговоры и угрозы родителей, горькие слёзы матери, неодобрительные пересуды родственников, косые взгляды соседей. В минуты отчаяния Моше и Двойра обратились к раввину с мольбой о помощи разубедить Рейзл, уберечь её от нарушения заповедей Всевышнего, устоявшихся вековых семейных традиций. Не помогли и обращения к родителям Иманта, с которыми у Моше и Двойры ещё много лет назад сложились хорошие добрососедские отношения, но и они без понимания отнеслись к переживаниям родителей своей будующей невестки и даже, наоборот, им откровенно льстило, что их сын так горячо любим еврейской красавицей. И как часто в таких случаях бывает, все усилия родителей, их призывы к здравому смыслу молодых, оказались тщетными, - Рейзл и Имант поженились.
     Семья Иманта была достаточно религиозной : весь их родословный клан исповедовал католицизм, поэтому сам Имант строил планы и был почти уверен, что Рейзл, которую он уже называл Розой, сменит свою унаследованную от родителей религию и тоже станет католичкой. Однако этого не произошло, Рейзл после помолвки продолжала посещать синагогу, соблюдать еврейские традиции. Это не всегда ей удавалось, да иначе и не могло быть, если учесть, что даже свадьба прошла без венчания и родительского благословения, а такое по тем временам случалось весьма редко и было принято в еврейской среде считать из ряда вон выходящим.
     Но постепенно страсти поулеглись, канули в Лету все неприятности бракосочитания, Имант и Роза зажили самостоятельной жизнью, заработали тяжелым крестьянским трудом денег, купили хутор с приличной усадьбой и обзавелись скотиной. Самой большой радостью семьи стало рождение дочери. Чтобы хоть как-то расположить к себе и утешить разгневанных родителей девочку по настоянию Рейзл назвали Марите(латышская производная имени Мария), именем одинаково популярным и у католиков и у иудеев. Старики конечно же внучку очень любили, часто забирали её к себе погостить, но возродить теплоту родственных чувств с родителями Рейзл так и не смогла.
     Шли годы. От непомерно тяжёлого крестьянского труда Рейзл заболела и не смогла больше рожать детей, вся жизнь её теперь была посвящена лишь дочери, в ней единственной Рейзл черпала свои жизненные силы. К тому же, не всё ладилось и в семье Рейзл, она стала всё чаще замечать, что её отношения с мужем заметно охладели : Имант стал грубым и замкнутым, частенько прикладывался к рюмке и, больше того, у Рейзл были все основания сомневаться в его супружеской верности.
     Случилось это как раз в то самое смутное время, когда в Латвии только воцарился коммунистический режим и тысячи ни в чем неповинных людей сгоняли с обжитых мест и в «товарняках», как скот отправляли в ссылку на забытые Богом и людьми окраины Советской империи, когда «сталинские опричники», ошалевшие от эйфории узаконенной безнаказанности не щадили даже женщин, стариков и детей. Неоднократно опробированным клеймом «врага народа» отмечали всех неугодных власти предержащих независимо от того кто ты, - латыш, еврей или поляк. Люди, живя под постоянным прессом господствовавшего тогда в обществе страха старались не думать о завтрашнем дне и даже не замечали, что на них неотвратимо надвигалось ещё более страшное общенародное бедствие, -война с фашистской Германией.
     Совсем ещё не старый Имант не дожил до этих времён, не пришлось ему сопроводить к свадебному венцу свою любимицу дочь : свадьбу Марите сыграли в последнюю предвоенную новогоднюю ночь. Её избранником стал сын местного ксёндза Валдис, незадолго до этого вернувшийся из Риги, где с трудом одолел учебу в столичной гимназии. Молодые поселились в просторном доме ксёндза и лишь тогда Рейзл окончательно поняла и утвердилась в мысли, что навсегда утратила дочь: ни Марите ни её дети уже никогда не зажгут субботних свечей и не переступят порог синагоги.
     От этих мыслей становилось невыносимо горько на душе, но ещё тяжелее Рейзл переносила своё одиночество и поэтому, получив известие о рождении Маритой двойнят, мальчика и девочки, она больше растерялась, чем обрадовалась : она отчетливо осознала, что лишена даже такой маленькой радости, как выразить своей дочери общепринятое для таких событий поздравление, - «мазлтов»*. Конечно же Рейзл довольно часто навещала своих внучат, но всякий раз она ловила себя на мысли, что для неё дом её дочери, - чужой дом. Значительно большую радость ей доставляли редкие визиты дочери с внучатами: хуторской дом Рейзл наполнялся непривычным детским гомоном и весельем, она пекла свои любимые «путеркихлах»**, дочь помогала возиться на кухне, а потом все вместе усаживались за стол обедать. Зять, как правило, находил предлог и всячески старался избегать встреч со своей тёщей, хотя внешне их отношения выглядели весьма благопристойно.
     Вскоре городок оккупировали фашисты. Приход новой власти был ознаменован началом поголовной регистрации всего еврейского населения, что уже само по себе послужило причиной распростронения всевозможных панических слухов. Старики, пережившие прошлую войну с немцами успокаивали своих соотечественников, что, дескать, немцы нация культурная и ничего дурного они еврееям сделать не посмеют. Но фашисты посмели. Очень скоро все убедились в абсурдности заверений стариков и их недооценке фашистской сущности нового врага .
     К осени «еврейский вопрос» в этом маленьком латгальском городке при активном старании местных коллаборационистов был завершен, - все евреи были вывезены за город, в ту самую лесную балку, где ежегодно праздновался самый веселый праздник латышей «Янов день» и, которая с той поры обрела совсем другую известность, - стала братской могилой для более тысячи евреев, повинных лишь в том, что все они были евреи .
     Чудом избежали этой ужасной расправы только Рейзл и её дочь Марите с детьми и то только потому, что им удалось спрятаться в хуторском амбаре и их не выдал брат мужа Марите, который одним из первых добровольно пристроился в местную управу полицаем и активно прислуживал фашистам. К счастью, Рейзл так и не узнала, что этот «добродетель» поставил Марите беспрецедентное по своей иезуитской бесчеловечности условие, - она должна лично привезти и сдать свою мать, чистокровную еврейку в немецкую комендатуру, в противном случае это сделает он сам, но тогда и ей (Марите) и её детям не удасться избежать участи всех евреев. Это условие, прозвучавшее как не подлежащий обсуждению приговор, буквально парализовал Марите, она не смогла произнести ни слова в защиту своей матери и безвольно кивнув головой послушно поплелась в сторону родительского хутора, где её ждала с детьми несчастная Рейзл.
     «Марите! Береги детей!» были последними в жизни словами еврейской мамы Рейзл, обращенные к своей единственной дочери, прежде чем за ней навсегда захлопнулась дверь комендантской управы.
     Трудно сегодня судить, а тем более пытаться предугадать, что тогда творилось с Марите, но этот отчаянный крик обреченной на смерть матери стал для неё высшей карой Божьего суда совести : он беспристанно, до последних дней жизни Марите болезненно саднил её осиротевшую душу. Убежден, что никто, даже самый достойный служитель Фемиды не осмелится вынести свой вердикт, - признать справедливым и учинить над Марите правый суд за предательство самого близкого, богом данного в жизни человека или же счел бы возможным попробовать отыскать в этой феноменальной истории достаточно убедительные аргументы для её оправдания.
     С тех пор прошло более 60-ти лет. Латвия не без труда вырвалась из «крепких коммунистических объятий» СССР и стала независимым государством, а вскоре как карточный домик развалился и весь «нерушимый» Советский Союз. Но, к сожалению, эти бесспорные демократические достижения не положили конец юдофобствующему национализму в Латвии, где совсем недавно фашистские «отморозки» учинили погром на еврейском кладбище Шмерли в Риге.
     Примерно в те же дни, на фоне этого явно антисемитского действа при участии депутатов Сейма, членов Правительства и руководителей некоторых религиозных конфессий, состоялось торжественное открытие и освящение братского кладбища латышских легионеров-добровольцев из гитлеровских дивизий «Ваффен СС».
     Всё эти события невольно воскрешают в нашей памяти кровавые события Холокоста и предсмертный крик души еврейской мамы Рейзл, -- БЕРЕГИТЕ ДЕТЕЙ -- становится, к сожалению, вновь актуальным.
    
     · *мазлтов – ивр. «добрая планета». Традиционная еврейская здравица, особенно на свадьбе и при рождении ребенка.
     · **путеркихлах –коржики с корицей (яз. идиш).



   



    
___Реклама___