В 1987 году мы переехали в отличную, но жутко запущенную
трехкомнатную квартиру. Это меня не пугало. Было ясно, что хороший ремонт
превратит ее в комфортабельное жилье, а хороший район и близкое соседство
с метро обеспечат все остальное.
- Это твоя последняя квартира? – спросил приглашенный
для консультации друг юности Ростислав, который кроме пышных ученых степеней,
званий и должностей, имел первоначальное архитектурное образование, отличный
вкус и реальное мышление.
- Конечно! – убежденно ответил я. - Отсюда только
ногами вперёд!
- Тогда… - он нарисовал схему ремонта.
Ремонт шел 6 месяцев. Менялось все: ванна, внутренняя
разводка водопровода и канализации, дверные проемы и прочее. Мы вложили
в него все деньги, которые мы собирали долгие годы, именно для этого случая.
И с мебелью нам повезло. Несмотря на страшный дефицит мебели даже в Москве,
(Сейчас это звучит смешно), нам удалось приобрести два отличных венских
гарнитура. Это был итог жизненного успеха для того места и времени. Ни до,
ни после такого жилья у нас не было и, вряд ли, будет.
Прожили мы в этой квартире всего три года. Вот
оно наше предвидение!
Становилось ясным, что какое бы Эльдорадо мы ни
устраивали в этой квартире, за стенами лежала несчастная, надрывающаяся,
озлобленная страна, не дававшая о себе забыть. Уже ее потрясли погромы в
Сумгаите, когда люди одной нации избивали, насиловали, убивали своих соседей
другой нации, на чьих семейных торжествах они еще недавно были почетными
гостями. Уже чернорубашечники из общества «Память», во главе с неким Осташвили,
побывали в Центральном доме литераторов с криками: «Евреи – выходи! Сегодня
с мегафонами, а завтра с автоматами!». Уже у памятника Минину и Пожарскому
на Красной площади, в окружении растерянной милиции, черносотенная толпа
вопила: «Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой с сионской силой
темною, с проклятою ордой!». Уже поползли слухи, что на пасху начнутся еврейские
погромы, а по телевизору гуляла шутка «веселых и находчивых»: « Комитет
партии сказал, что погрома не будет, а погром сказал, что комитета партии
не будет».
Умер министр Трубников. Умер, так и не осознав,
сколько сил вложил в развал собственной страны. За гробом несли пять орденов
Ленина: один – за коллективизацию, то есть разорение сельскохозяйственного
потенциала России, второй – ну и так далее… А был он весьма неглупым человеком.
Понимал, что система построена не по принципу эффективности управления,
а по методу эффективного контролирования. Отсюда сводки, бумажки, цифры,
проценты, отчеты. Когда я предложил перейти, как принято во всем мире, к
стоимостным показателям, он был потрясен:
- А если мне позвонит председатель Совета Министров
и спросит: «Ну-ка скажи, Трубников, как у тебя дела с вывозкой зерна в Оренбургской,
допустим, области»? Сегодня я отвечу: « Мы перевезли столько-то тонн зерна
и выполнили сколько-то тонно-километров». А при новой системе? Я смогу только
сказать, сколько миллионов рублей мы содрали за перевозку. А ему это зачем?
Ему не деньги, а зерно нужно! Министр не воспринимал экономику. Только «Даёшь»
и «любой ценой»!
Трубников считал, что руководители, поднявшиеся
из низов, обладающие колоссальным производственным опытом, острым умом и
профессиональными знаниями, имеют очень серьезный недостаток, исключающий
возможность использовать их на руководящих должностях, где требуется принимать
ответственные государственные решения. Беда этих руководителей заключалась,
по его мнению, в том, что, наработав определенный, чаще всего положительный
опыт руководства небольшими предприятиями, они переносили его туда, куда
поднимала их карьера. Так, автотранспортный трест воспринимался ими как
автобаза несколько большего масштаба, а вся транспортная система России
- как большой трест. В их расчетах никогда не учитывалось то, что называют
человеческим фактором или макроэкономика. Они оперировали только такими
категориями, как количество, скорость, производительность, ресурсы. Их руководство
обычно приводило к кратковременному подъему, а затем к развалу сложных человеческих
горизонтальных и вертикальных связей. Примеров тому Трубников знал массу.
Не дожил он до того момента, когда горбачевский
премьер, бывший директор завода Н.И.Рыжков, пользуясь рычагами заводского
масштаба, подтолкнул Россию к экономическому краху, введя, так называемую
«Госприёмку». Административными методами ужесточил требования к качеству
продукции, не меняя допотопной технологии, старого и изношенного оборудования
и полную безответственность за сроки поставок от смежных предприятий и снабженческих
организаций Не дожил! Наверное, и не пережил бы! Ох, как боялся он таких
скорых на решения инженеров!
Не жаловал министр и руководителей, спустившихся
с верхов. Обычные органы районного и областного масштаба, они попадали на
небольшие роли в центральный аппарат партии или Совета министров. Там, очень
медленно продвигаясь по иерархический лестнице, они проходили школу аппаратного
управления, где каждое постановление ЦК или правительства тщательно готовилось,
начиная с обследования, сбора статистических данных, увязки со всеми заинтересованными
сторонами. За тем эти уже солидные аппаратчики, уперевшись в потолок своей
карьеры, пикировали на освобождавшиеся руководящие должности в народном
хозяйстве. Они никогда не спешили с решениями, вечно искали, на кого бы
можно было спихнуть ответственность.
Да, Трубников был очень неглупым человеком для
своей эпохи. Дальнейшая экономическая чехарда это подтвердила.
Стали расти, как грибы, кооперативы – от шашлычных
и пирожковых до научных и даже медицинских. Мои сотрудники тут же создали
такой кооператив, и сразу перешли в разряд состоятельных, а затем и богатых
людей. Когда я принес домой месячную зарплату в четыре тысячи рублей (раньше
это был мой годовой заработок), жена поразилась, а я понял, что мы катимся
к инфляции.
Председатель Совета Министров, всё тот же, Рыжков
объявил по телевидению, что Правительство намерено поднять цены на хлеб
и муку. В Москве муку смели с прилавков за два часа, а в булочных, как во
время войны, выросли хвосты хлебных очередей. В институте на партсобрании
всерьез обсуждали необходимость пропорционального представительства евреев
в науке – не более двух процентов. Антисемитский листок «Пульс Тушино» объявил
себя народной газетой. Как говорил Мирабо: «Переход от плохого к хорошему
часто бывает хуже, чем само плохое».
Я тогда не понимал, кто насаждал в России государственный
антисемитизм. Сталин? Возможно. Но он умер много лет назад. Хрущев? Маловероятно.
Все-таки он был продуктом двадцатых годов, когда антисемитизм не поощрялся.
Даже Брежнев не был патологогическим юдофобом. Однако антисемитизм не беременность:
только она развивается сама по себе. Кто же это культивирует. Кто?
Сейчас, когда архивы рассекречены, в стенограмме
заседания политбюро по вопросу « О выезде за границу лиц еврейской национальности»
(Март 1973г.) можно прочесть выступление Л.И. Брежнева: « А почему не дать
евреям маленький театрик на пятьсот мест, который работает под нашей цензурой
и репертуар под нашим контролем? Пусть там тетя Соня поет еврейские свадебные
песни. Я рассуждаю: открыли в Москве школу. Назвали ее еврейской. Программа
наша, а язык национальный. Что от этого изменится? …Сионизм нас глупит,
а мы деньги берем со старухи, которая получила образование».
А Андрей Караулов рассказывал, что Петр Шелест,
бывший коммунистический гауляйтер Украины, незадолго до своей кончины побывал
в Израиле. Попав на экскурсию, он так умилился прекрасным русским языком
девушки-экскурсовода, что спросил ее, откуда она? А та ответила, что уехала
из Киева, где в годы его правления из-за его юдофобской политики не смогла
поступить в университет.
- Так меня же ж заставляли, деточка… - чуть не
прослезился бывший партлидер. И уже со сцены, выступая с воспоминаниями,
заныл: - Простите меня, товарищи евреи, за то, что вам плохо жилось на Украине.
Поверьте, я не виноват. Я к евреям всегда относился с уважением.
Горбачева можно обвинить только в элементарном
безволии. По-моему, все, за что сегодня одни его обожествляют, а другие
проклинают, произошло просто потому, что у него вырывали одно послабление
за другим. Конечно, он обязан был выступить с осуждением возрождающегося
мракобесия,но этого не делал. Вот во Франции после акта антисемитского вандализма
во главе демонстрации протеста прошел сам президент. А президент СССР Горбачев
молчал, что и было воспринято кем нужно как знак согласия. Спасибо ему!
Это он изгнал тогда из Союза до полумиллиона евреев! Да, многим нашим бабушкам
и дедушкам революция виделась единственным выходом из бесправия «черты оседлости»,
процентных норм, унизительного существования и кровавых погромов. Не вина
их, а беда, что выход оказался иллюзорным, принесшим еще более страшные
погромы гражданской войны, лагеря и ссылки сталинской эпохи, послевоенной
государственный антисемитизм и негласное восстановление процентной нормы.
Теперь, в 1989 году, этого требовали открыто.
Видимо только сейчас, отступив на несколько десятков
лет стало понятным, что Советская власть – не форма правления, а образ жизни
многомиллионного Государства. И в этот образ антисемитизм вписывается так
же органично, как и другие гнусные составляющие. Такие, как «Красный террор»,
система концлагерей, геноцид малых народов и.т.д. Разве нам этого не говорили,
не предупреждали?
Еще в 1905 году писатель и общественный деятель
Александр Амфитеатров предупреждал: « Сейчас русские антисемиты утверждают,
что русскую революцию делают евреи. Пройдет двадцать лет, и антисемиты будут
утверждать, что евреи к русской революции не имеют никакого отношения».
Так и вышло. Когда революция стала идеологическим знаменем и священным идолом,
которому велено было поклоняться, роль евреев в ней всячески замалчивалась.
Зато к концу восьмидесятых, когда приоткрылась
суть Октябрьского переворота, заставившая общество содрогнуться, тут же
вошло в моду выпячивать еврейское происхождение многих революционеров и
взваливать на еврейский народ вину за трагедию большевизма, а саму революцию
представлять как всемирный еврейский заговор.
Еврейский народ снова обманули. И, увы, правильно
говорят англичане: если тебя обманули один раз, то это сделали безнравственные
люди, но если они обманули тебя вторично – ты просто глупец. Правы, оказались
те, кто видел для евреев единственный выход в строительстве национального
государства на своей земле. Именно на своей. Об этом четко напомнил вспоминаемый
ныне надо и не надо Петр Аркадьевич Столыпин. Когда еврей барон Гинцбург,
стараясь доказать полезность для России своего трезвого народа, ткнув пальцем
в пьяного мужика, валявшегося на земле, Столыпин холодно ответил:
«Да, он лежит на земле, но он лежит на своей земле!».
Можно ли понятнее объяснить, что никто и никогда в России не считал евреев
частью российского общества.
Даже Чехов, гордость русской культуры, проницательный
мудрец, по капле выдавливавший из себя раба, даже он – олицетворение интеллигентности
и порядочности, всячески подчеркивал свое брезгливое отношение к евреям,
будь они даже ярко выраженными ассимилянтами. Вот как он пишет о человеке,
спасавшем его драгоценную жизнь: «Жидок всю ночь напролет ставил мне горчичники
и компрессы». Столь же брезгливо развязно – о своей невесте: «Моя, - она
еврейка. Хватит мужества у богатой жидовочки принять православие – ладно,
не хватит – не нужно…». А вот из письма к брату, которого он предупреждает:
« Шмули (это о нас. – С.Б.), особенно одесские, нарочно будут задирать тебя».
А его письма к другу-антисемиту Суворину? Гадко цитировать…
Большая российкая актриса, еврейка их Таганрога
Фаина Раневская говорила, что детство ее закончилось, когда она увидела
свою мать рыдающей над сообщением о смерти Чехова. Ну, не обидно ли за народ,
который лижет бьющую его руку? Лично мне всего этого хватило «под завязку»,
чтобы , когда к концу 1989 года появилась возможность уехать в Израиль,
ни минуты не задумываться над выбором. Я не хотел, чтобы моя дочь и будущие
внуки были «жидочками» в глазах нового Чехова или чтобы новоявленный Столыпин
разъяснял им, что Россия не их земля.
Я уезжал на свою землю, а жена сказала: « Куда
иголка – туда и нитка». Безусловно, любая эмиграция – это хирургическое
вмешательство без наркоза. Это даже не начало с нуля. Однако меня это не
смущало. Я не относил себя к людям, которые считают неразрешимыми проблемами
те, которые требуют элементарной смелости. К тем, которые без конца задают
вопросы, хотя правдивые ответы их не устраивают. Первого апреля 1990 года
я сообщил новому директору, что собираюсь подать документы для переезда
на постоянное жительство в Израиль.
- Сначала увольтесь, а потом делайте что хотите!
В тот же день был подписан указ об увольнении. Так бесславно закончился
мой сорокапятилетний трудовой путь в советской России. В 1990 году выезд
из СССР уже не считался государственной изменой, но цинизм властей поражал.
Нас принудили написать заявление о том, что мы просим Советское Правительство
лишить нас гражданства, и заставили оплатить эту услугу, содрав по семьсот
рублей в души. Для сравнения: на двоих с женой эта сумма равнялась десяти
месячным окладам среднего служащего.
Как тут не вспомнить Сергея Довлатова: «Допустим,
вам изменила жена и заразила вас гонореей. После чего она требует, чтобы
причиной развода вы указали собственную импотенцию».
В декабре 1990 года мы с женой покинули СССР, а
в 1995 году Россию оставил последний отпрыск большой семьи моего деда.
