Марсель Райх-Раницкий вспоминает
Катастрофу, бомбежки, изгнание, первые годы в Германии и Ульрику Майнхоф.
Ди Вельт: Вы очень хвалили роман Гюнтера
Грасса «Im Krebsgang» («Задний ход»). Не только с этой книги, хотя и с нее
тоже, началась оживленная дискуссия о страданиях гражданского населения
Германии в годы Второй Мировой войны. Как Вы думаете, не упущено ли что-нибудь
немецкой литературой в рассказе об этих страданиях?
Марсель Райх-Раницкий: Нет, нельзя сказать,
что немецкая литература тут совсем спасовала. Когда пошла дискуссия о бомбежках
и изгнании, я обратил внимание Фолькера Хаге из «Шпигеля» на одного автора,
который в послевоенные годы очень точно описал страдания немцев во время
воздушных налетов. Он-то даже имени этого автора в жизни не слыхал: Герт
Ледиг. В его романе «Возмездие» очень наглядно описаны бомбардировки большого
немецкого города. Но эту книгу, вышедшую в 1956 году, осудили критики, а
читатели покупать не стали. И это случай не единичный. Вольфганг Кёпен «Tauben
im Gras» («Голуби в траве») (1951 г) тоже писал о страданиях немцев на войне.
Но книга эта – один из самых значительных немецких романов, написанных после
1945 года, так и не дошла до широкой публики.
Ди Вельт: А почему?
Райх-Раницкий: Ну, прежде всего... В немецкой
литературе двадцатых годов Первая Мировая сперва тоже не занимала большого
места. Только к концу Ваймарской республики вышли «Спор об унтере Грише»
Арнольда Цвейга (1927), роман Людвига Ренна «Война» (1928) и «На западном
фронте без перемен» Ремарка (1929). Многие люди, пережившие нечто ужасное,
поначалу ничего об этом ужасе слышать не хотят, они вытесняют его – как
правило, не по политическим, а по психологическим причинам. Я знаю евреев,
с которыми жуткие вещи проделывали в концлагерях, а когда во Франкфурте
судили охранников Освенцима, они даже отчеты о процессе в газетах не хотели
читать. Наверное, только лет 10 – 20 спустя после войны люди в состоянии
открыть книгу, где описаны ее ужасы, потому что подрастает новое поколение,
которое этого не переживало, а старшие, пережившие, уже могут взглянуть
на прошлое как бы со стороны.
Ди Вельт: Но дебаты вокруг бомбежек и изгнания
начались лишь сейчас, 50 лет спустя после войны. Почему немцы не обратили
внимания на книги Ледига и Кёпена? Или хотя бы на описание бегства немецкого
гражданского населения от красной армии в книге Кристы Вольф «Kindheitsmuster»
(«Узоры детства») (1976 г.)
Райх-Раницкий: Ну, я все таки не думаю,
что немецкие издательства упустили бы приличные рукописи на эту тему. Наверное,
их просто не написали. В какой-то мере стеснялись авторы после всего, что
вытворяли немцы с другими народами, сразу предъявлять встречный счет, описывая,
что с немцами вытворяли. Но невозможно упрекать в этом упущении только писателей
или литературу. Это упрек – и публике, тем самым, разбомбленным и изгнанным,
которые не заинтересовались немногими книгами, описывавшими их судьбу.
Ди Вельт: Книга историка Йорга Фридриха
о бомбардировках «Пожар» и выпущенный им недавно диафильм «Пожарища» имели
большой успех. Известные историки и писатели очень хвалили «Пожар». Значит
ли это, что страдания немцев в годы войны выдвигаются как противовес их
преступлениям? Можно ли считать это стратегией: картины разбомбленной Германии
противопоставляются фотографиям концлагерей или Варшавского гетто?
Райх-Раницкий: Нет, я так не думаю. Все,
что происходило в концлагерях, с тех пор многократно описано.А вот о бомбардировках
и изгнании рассказывали гораздо реже. По-моему, и эти аспекты войны – вполне
достойная тема для литературы. Я вообще не считаю, что есть темы, не подлежащие
включению в литературу. Можно понять, почему тема изгнания и воздушных налетов
была в прошлом табуизирована, но я с этим никогда не соглашался.
Ди Вельт: Вы ведь приезжали из Польши в
Берлин уже в январе 1946 г. Какое впечатление произвел на вас этот разбомбленный
город в сравнении с Варшавой?
Райх-Раницкий: Разница была очень большая.
Уже в конце сентября 1939 г. после победы Вермахта над Польшей, я возвращался
в Варшаву, входил с восточной стороны и был в ужасе. Мне показалось, что
город целиком уничтожен, нет домов, остались одни развалины. На самом деле
было, конечно, скверно, но все же не так, как казалось мне. Однако, война
только начиналась, в последующие годы город продолжали разрушать. В сравнении
с ним Берлин был разрушен мало. В 1946 году я въезжал в Берлин на машине,
видел Александерплатц, видел Унтер ден Линден, видел Бранденбургские Ворота,
все было на месте, все узнаваемо. От Варшавы-то не осталось почти ничего.
И уровень жизни в Берлине был тогда куда выше, чем в Варшаве. Были магазины,
были товары, можно было что-то купить. Множество домов уцелело, а мебель
в квартирах иной раз была просто шикарная.
Ди Вельт: Наблюдали ли Вы в Польше в последние
месяцы и сразу после окончания войны какие-либо злоупотребления в отношении
немецкого гражданского населения?
Райх-Раницкий: Ничего подобного. Я тогда
жил в Варшаве, а там уже никаких гражданских немцев не было. В Каттовице,
куда я наезжал тогда ненадолго, дней на 10 - 12, слышал однажды, как поляки
говорили: «Тряхнем-ко вечерком парочку немцев», то есть они собирались у
этих немцев отбирать какие-то пожитки: ботинки, костюмы, меха и т.п. Не
знаю, привели они свое намерение в исполнение или нет.
Ди Вельт: Вам тогда было лет двадцать пять...
Из них пять лет жестоких преследований, почти вся родня, ваша и жены, -
уничтожена. Такова была ситуация немногих уцелевших евреев. Можете Вы припомнить,
какие чувства испытывали уцелевшие к Германии, к немцам? Ведь в стране были
немецкие пленные.
Райх-Раницкий: Что немецкие пленные были
в Варшаве я узнал лишь несколько лет спустя. Герман Кант сидел в этом лагере.
Туда приезжала однажды Анна Зегерс, но я тогда ее не видел. В первые недели
после освобождения меня интересовала только война. Когда и как она кончится?
Радиоприемников не было - все конфисковали немцы, газеты какие-то убогие,
все международные события описывались по советским стандартам. Значит –
раздобыть надежную информацию, да вдобавок еще все необходимое, чтобы выжить
в этом городе: что есть, что пить, где жить, чем топить... дел – выше головы.
Не до немцев нам было.
Ди Вельт: И выселение немцев в Варшаве не
сказывалось никак?
Райх-Раницкий: Извините, но людей, с которыми
я в 1945 году в Варшаве сталкивался, и вправду нисколько не интересовало,
выселяют ли немцев, и каким образом это делают. Попытайтесь все же понять
то, что нынче понимается с трудом: Все, с кем мы имели дело, приехали из
Советского Союза. Родом они были из Польши, в основном евреи, в Польшу вернулись
в составе либо советской армии, либо польской дивизии. Солдаты, проделавшие
тысячекилометровый путь из Средней Азии, от Ташкента или Самарканда. И экипированы
они были иной раз плохо, и форма потрепаная, и снабжение оставляло желать...
Ну вот, приезжают такие люди в Польшу, в Познанский край, в Силезию и тому
подобное. И если им, положим, есть хочется или нечего надеть, они же долго
думать не станут. Заглянут к немцам в дом или в квартиру, да и приберут
к рукам свитерок, пару ботиночек там, пальтишко... Чего им надо, то и приберут.
Один из этих солдат сказал мне однажды, что раздобыл чего-то у немцев, а
потом еще добавил: «И больше ничего я им не сделал». Гордился значит, что
он их не застрелил, хотя и мог. А еще были люди, которые, дойдя до Вислы,
узнавали, что вся их семья убита. Убита немцами. И нет у них больше родителей,
нет брата, нет сестры... Вы думаете, эти люди склонны были размышлять насчет
справедливости выселения немцев? Не пришло еще время сострадать немецким
жертвам той войны. Не забывайте то, что забывают нынче многие: ведь немцы-то
ее и развязали.
Ди Вельт: Когда в 1958 году вы приехали
в ФРГ, вы встречались с журналистами, с литераторами. Как обходились они
со своими воспоминаниями о нацизме и преследованиях евреев?
Райх-Раницкий: Этой темы в разговорах, в
принципе, избегали. Я ее тоже не затрагивал. Представьте себе мою ситуацию:
1958 год, приезжаю в Германию с маленьким чемоданчиком. Сына пока оставил
в Лондоне у сестры. Жене в Англии остаться не позволили, пришлось ей ехать
к тете в Париж. Ничего у нас нет, приходится бороться за выживание. Я тогда
для заработка писал сценарии к радиопередачам, а чтобы добиться известности
– печатал грошовые рецензии в FAZ и «Вельт». Так что чье-то прошлое интересовало
меня не слишком. Не мог же я, только познакомлюсь с человеком, - сразу же
спрашивать, чем он, собственно, занимался во время войны. Со мной о тех
временах говорили намеками да обмолвками. Даже мой друг, Зигфрид Ленц, скрыл
тогда от меня, что был воспитанником элитного нацистского учебного заведения
(Napala), а потом – дезертировал. Я узнал об этом лишь двадцать лет спустя.
Ди Вельт: В разговоре с Иоахимим Фестом
вы сказали однажды, что тогда у вас не было времени думать о прошлом. Надо
было работать, потому что в Германию вы приехали без гроша в кармане. Немцы
после сорок пятого года говорили то же самое: Работать надо было, восстанавливать
страну, никто позволить себе не мог такой роскоши как раздумия о прошлом.
По меткому выражению Александраа Митчерлиха: «неспособность к скорби».
Райх-Раницкий: Есть про это очень хорошая
фраза у Рудольфа Аугштайна. Его спросили, участвовал ли он, на войне, будучи
солдатом, в каких-нибудь актах сопротивления. Он ответил: «Я тогда целиком
поглощен был другой грандиозной задачей, а именно – выживанием. Вопрос,
который вы мне сейчас задаете, я себе тогда задавал едва ли. Тогда среди
еврейских эмигрантов ходили толки, что трудно будет возвращаться в Германию:
кому ты там еще сможешь руку подать? Я таким вопросом не задавался.
Ди Вельт: Ваши первые книги в Германии вышли
в издательстве Пипер. Ганс Рёснер там был заведующим. Историк Михаэль Вильдт
впоследствии выяснил, что Рёснер с ноября 1944 г. был штурмовиком, потом
работал как специалист по германистике для Главного имперского управления
безопасности. Как складывались ваши отношения с Рёснером? Не пытался ли
он повлиять на вашу работу?
Райх-Раницкий: Про Рёснера я узнал только
теперь. Он был финансовым и административным руководителем издательства,
редактированием и работой с авторами – не занимался. И на содержание моих
книг ни малейшего влияния не оказал.
Ди Вельт: В своей книге «Generation der
Unbedingten» («Поколение исполнительных») Михаэль Вильдт приводит письма
Рёснера Ханне Арендт. Между прочим, Рёснер пытался убрать слово «еврейка»
из подзаголовка книги Ханны Арендт о Рахель Варнхаген.
Райх-Раницкий: Наверное, думал, что книга
о Рахель Варнхаген с «еврейкой» в подзаголовке в Германии особым спросом
пользоваться не будет. Но текстом этой книги он не занимался. Я могу рассказать
только, как было дело со мной. Моими редакторами в этом издательстве были
Райнхард Баумгарт, потом Вальтер Хиндерер, потом Отто Ф. Бест. О содержании
моих книг я говорил только с этими редакторами. Рёснер на них не влиял.
Я его тогда видел часто, но мне и в голову не приходило расспрашивать его
о прошлом. Тогда это было не принято. Да и понятно, что никто о прошлом
говорить не хотел: они же все были более или менее нацистами. Ну, конечно,
не на уровне Главного имперского управления безопасности. Если бы я о Рёснере
такое тогда услышал, это был бы шок для меня.
Ди Вельт: Сьюзан Зоннтаг, лауреат премии
мира этого года, в своей речи в Паулускирхе упомянула немецкого редактора
Фрица Арнольда, 1916 года рождения. В семидесятые годы, когда началось их
сотрудничество, у него была потребность во всех подробностях рассказать
ей, американской еврейке, что он, солдат вермахта, делал во время Второй
Мировой войны. Он не сделал ни единого выстрела. А к вам журналисты или
авторы с такими историями не приходили?
Райх-Раницкий: Нет, никогда. Но случалось
другое. В разговоре со мной старались выставить напоказ любой малозначащий
контакт с евреями во времена нацизма. Если нас с женой звали в гости, чаще
всего к коллегам: газетчикам, издателям, радиожурналистам, не раз и не два
случалось нечто, весьма значимое для нас. На ночь глядя, часов эдак в одиннадцать
вечера, кто-нибудь из гостей уводил мою жену, а то и нас обоих куда-нибудь
в угол и начинал: «Вы знаете, во время войны я ходил в Варшавское гетто.
Я хотел это видеть, хотел передать этим людям хоть немножко масла, сала...»
Всегда выходило так, что наш собеседник посещал гетто с целью благотворительной.
Однажды жена спросила меня, откуда, собственно, брались те солдаты, что
убивали, они же все только и делали, что носили масло... Я вам должен сказать,
что не было тогда у нас с женой особой потребности, в точности разузнать,
что эти люди делали во время войны. Такие разговоры были нам очень тяжелы.
Был один такой вечер в Гамбурге у Клауса Райнера Рёля, он тогда был женат
на Ульрике Майнхоф и она тоже при сем присутствовала. Так вот, Рёль целый
час предавался сантиментальным воспоминанниям о счастливой юности в гитлерюгенде:
как жгли костры, как песни пели, как маршировали. Никаких ужасов там не
фигурировало, общий тон был скорее: «Господи, как хорошо быть молодым!».
Ди Вельт: Похоже, Рёль говорил искренне.
Райх-Раницкий: Ну, разумеется. Нам и в голову
не приходило на него обижаться. Разве можно обижаться на человека за прекрасные
воспоминания о молодости в гитлерюгенде? Но у нас-то с женой об этом времени
воспоминания остались совсем другие, и контраст, сами понимаете отзывался
иной раз болезненно.
Ди Вельт: Кто еще говорил с вами о временах
нацизма?
Райх-Раницкий: Да пожалуй, никто не говорил.
Даже Вальтер Йенс, который много лет был моим близким другом, о прошлом
рассказывал мне немного. Не разу не упомниал, что был в гитлерюгенде, а
потом, видимо, и в партии. И тем, что я пережил, Йенс не интересовался тоже.
Когда я рассказал ему, что в Варшавском гетто давали концерты, он мог бы
спросить, как такое было возможно. Но он не спрашивал.
Ди Вельт: А были такие, что по собственной
инициативе спрашивали о вашем опыте?
Райх-Раницкий: Первой была Ульрике Майнхоф.
Это на меня произвело большое впечатление. Она была тогда журналисткой,
попросила меня дать интервью в в кафе «Функэк» - напротив здания Северогерманского
радио. Ей для передачи надо было сделать интервью на 30 минут, но проговорили
мы почти час. Я рассказал ей, как было в гетто, о голоде, о страхе, о том,
что были случаи людоедства, о матери, которая пыталась съесть труп своего
ребенка. К концу этого часа у Ульрики Майнхоф в глазах стояли слезы. Она
– первая в этой стране поинтересовалась моим прошлым. (Ульрика
Майнхоф -- знаменитая террористка, организовала вместе с Баадером так называемые
"Красные бригады", которые с 1968 по 1977 год терроризировали
Европу. На их счету убийства многих невинных людей, например, в 68-м они
забросали бутылками с зажигательной смесью наполненный людьми универмаг
во Франкфурте на Майне. Приговоренные к пожизненному заключению в 77-м,
большинство членов банды Баадера-Майнхоф покончили в тюрьме самоубийством.
-- Ред.)
