Ioffe1

     «Но другие в Иерусалиме были противного мнения. Так как – говорили они – враг ищет войны, то мы, наоборот, должны сохранять кротость и терпение, чтобы не потерять того, что у нас осталось. Воду не сушат водой, но огнем, и огонь не гасят пламенем, но водой. Так и силу не побеждают силой, которая есть зло».
     Это не отрывок из сегодняшней израильской газетной статьи или речи члена движения «Шалом ахшав», а цитата из «Сказания о Флоре, Агриппе и Менахеме, сыне Иегуды», рассказа, написанного более ста лет тому назад, в 1886 году Владимиром Галактионовичем Короленко, в ту пору молодым начинающим писателем.
     В определенной мере этот рассказ – ответ Короленко на толстовское учение о непротивлении злу насилием, но рассказ не исчерпывается полемикой с Толстым. Фактически в этом рассказе-притче Короленко изложил свои идеи о добре и зле, о силе и праве, свое моральное credo, которому он следовал всю жизнь.
     Короленко был общественным деятелем, публицистом, редактором журнала, но прежде всего он был русским писателем. Отец его был украинцем, мать – полькой, но Короленко, по его собственным словам, еще с юных лет нашел себе родину, и этой родиной стала русская литература. Действие всех его произведений происходит на просторах Российской империи – от Западной Украины до Сахалина. В тех редких случаях, когда местом действия служат другие страны – Англия («В чужой стороне»), Америка («Без языка»), Румыния («Наши на Дунае») – героями Короленко выступают русские люди, это ясно даже из названий. Короленко писал о том, что он хорошо знал и чувствовал, о современной ему Россие. А свои заветные мысли и идеи, свое мировоззрение Короленко изложил на далеком и в пространстве и во времени материале, в рассказе о событиях, происходивщих в Иудее в 66 году н.э. Исторический фон рассказа и его герои были чужды русскому читателю конца ХIХ века, это еврейская история и еврейские герои. Казалось бы, они должны быть чуждыми и автору рассказа. Но в отличие от большинства русских писателей ХIХ века Короленко воспринимал евреев не умозрительно, не через призму христианской традиции, в рамках которой просто немыслимо назвать положительного героя именем Иегуда (Иуда). Короленко с детства знал еврейскую жизнь.
     Владимир Галактионович Короленко родился 27 июля 1853 года на Волыни и провел свои детские и юношеские годы в Житомире и Ровно, в ту пору – уездных городках с преобладающим еврейским населением. Разумеется, жизнь мальчика из чиновничьей семьи, сына уездного судьи, коренным образом отличалась от еврейской жизни, но эта последняя протекала на глазах Короленко. Впечатления детства остались на всю жизнь и отразились в творчестве писателя. Это отражение – не только отдельные слова на идиш (бахур, пуриц, шейгец, мешигинер) и еврейские типажи в его произведениях. Характерно авторское примечание в рассказе «Судный день»: Короленко упоминает «чрезвычайно трогательные и исполненные особой выразительности обряды, сопровождающие празднование Йом Кипура и совершающиеся на глазах местного христианского населения». Несомненно, он присутствовал при этих обрядах и понимал их смысл. Уже в конце жизни, живя в Полтаве, Короленко начал писать повесть «Братья Мандель», в которой рассказывается о жизни еврейской семьи с ее патриархальными порядками и обычаями. Когда Короленко сомневался в правильности своего изображения и истолкования еврейских обычаев, он советовался со знакомыми полтавскими стариками-евреями. Но как правило эти консультации были излишни – Короленко достаточно хорошо владел материалом.
     Знал Короленко и еврейскую историю. В воспоминаниях народника Осипа Аптекмана, отбывавшего вместе с Короленко ссылку в Якутии, сохранилось следующее высказывание Короленко: «Для еврейского народа мессианизм был... решительно творческой силой, ибо он, особенно в тяжелые времена диаспоры, спас евреев от полного их исчезновения, от растворения их в массе других народов. Мессианизм сохранил, обособляя, этот народ как национальную индивидуальность, сознающую свою самобытность и целостность. Без мессианизма – кто его знает, евреи исчезли бы с лица земли, а это, несомненно, было бы потерею, дебетом в приходно-расходной книге человечества».
     Но все вышесказанное не объясняет необычный выбор исторического материала для провозглашения своих идей. Да, Короленко знал еврейскую жизнь и историю, но русскую жизнь и историю он знал лучше и, безусловно, они были ему ближе. Думается, что дело не в одном только знании.
     Всю свою сознательную жизнь Короленко был страстным борцом за справедливость. «Среди русских культурных людей – писал Горький – я не встречал человека с такой неутолимой жаждой правды и справедливости, человека, который бы так проникновенно чувствовал необходимость воплощения этой правды в жизнь. Он отдавал себя делу справедливости с тем редким, целостным напряжением, в котором чувство и разум, гармонически сочетаясь, возвышаются до глубокой, религиозной страсти. Он как бы видел и ощущал справедливость».
     Эту свою страстность подтверждает и сам Короленко. «Я не мог ни о чем свободно думать, пока не отдал хотя бы малую дань болящему вопросу» – писал он в 1903 году о Кишиневском погроме.
     Вначале рамки деятельности Короленко ограничивались Нижним Новгородом, где он поселился в 1885 году после Якутской ссылки. Борьба со взяточничеством и хищениями местных властей велась Короленко так принципиально и последовательно и была настолько эффективна, что десятилетний период пребывания Короленко в Нижнем Новгороде стал называться в местной истории «временем Короленко». Он не вмешивался в дела о мелких хищениях – его целью были высокопоставленные взяточники и воры. Фактически вскрытие хищений было лишь средством для разоблачения общего произвола и беззакония. Эта борьба за законность и справедливость была столь необычна в русской действительности того времени, что в Нижнем Новгороде возникла легенда о «короленке», племяннике иностранного короля, присланном в Россию присматривать за порядком. В России борьба с властями за справедливость традиционно идет из-за границы, будь то письма Курбского или «Колокол» Герцена, вот и этот правозащитник – тоже из Англии.
     В 1895-96 годах правозащитная деятельность Короленко вышла за пределы Нижнего Новгорода и приобрела всероссийский масштаб. За год до этого группа крестьян-вотяков (удмуртов) была ложно обвинена в убийстве с целью ритуального принесения человеческой жертвы языческим богам. Дело было грубо сфабриковано местной администрацией и полицией, но суд дважды заканчивался обвинительным приговором. Немногие защитники жертв произвола обратились за помощью к Короленко, который энергично взялся за дело. Он посетил глухое село Мултан, где произошло убийство, изучил как обстоятельства дела, так и быт и религиозные представления полуязычников-вотяков, опубликовал в общероссийской прессе восемь статей с разбором имеющихся фактов и подлогов полиции, выступил с докладом в Этнографическом Обществе, привлек к защите видных юристов, судебных медиков и этнографов. Как писал сам Короленко, он ставил своей целью не только спасти невинно-осужденных, но и разоблачить российские следственные порядки. В третьем судебном разбирательстве в мае 1986 года Короленко выступил защитником. Его речь на процессе была столь проникновенна и блестяща, что даже стенографистки, заслушавшись, забыли о своих прямых обязанностях и речь осталась незаписанной. Сам Короленко не смог справиться с волнением, в конце своего выступления он заплакал и вышел из зала. Суд присяжных оправдал подсудимых.
     Новым содержанием наполнилась деятельность Короленко в период первой русской революции 1905 года и послереволюционной реакции. Эта деятельность носила двоякий характер. Как писатель Короленко выступал со статьями и очерками, обличавшими произвол и беззаконие. В 1910 году он опубликовал большую статью «Бытовое явление» – протест против смертной казни. В ней без всякого пафоса, деловито и просто, на основании документальных данных, Короленко рассказывал, как каждую ночь в десятках российских тюрем палачи удушают на виселицах приговоренных к смертной казни. Особенно подчеркивал Короленко тот факт, что казнь в России стала будничным, заурядным, бытовым явлением, что среди «обычных рубрик смертности (от голода, тифа, чумы, холеры) нужно отвести место новой графе: от виселицы». Читая эту статью сегодня, спустя почти столетие, после пережитых нами массовых казней в гитлеровских и сталинских тюрьмах и лагерях, не можешь отделаться от чувства, что Короленко предупреждал – беззаконие не ограничится малым числом жертв, и если не остановить ежедневное шествие рутинной насильственной смерти (Короленко писал о сотнях казненных), то оно приведет к казням миллионов.
     Одновременно со своей публицистической борьбой за справедливость во всероссийском масштабе Короленко боролся со всяким частным проявлением беззакония и произвола. К нему, как к защитнику, обращались родные осужденных, и он через депутатов Государственной Думы, через министров в ряде случаев добивался спасения смертников. Короленко был необычайно активным человеком. Когда в октябре 1905 года в Полтаве, где поселился Короленко после непродолжительной жизни в Петербурге, ожидался еврейский погром, он не только выступил в городской думе с призывом встать перед погромщиками и защитить безоружных, но и провел три дня на городском базаре, откуда должен был начаться погром, удерживая толпу. И на толпу, из которой с начала слышались угрозы в адрес «жидовского наймита», бесстрашие Короленко и его простые, доходчивые слова оказали действие. Один из тех, ктo усиленно призывал к погрому, после разговора с Короленко, закончившегося рукопожатием, растерянно сказал, что не будет участвовать в погроме, что «не можно бить жидiв тоею рукой, що Короленко пожав». Погром удалось предотвратить.
     Авторитет Короленко как общественного деятеля в русском демократическом обществе был столь высок, что после Февральской революции его называли как вероятного будущего президента России. Но в октябре 1917 года к власти пришли иные силы. Короленко не принял Октябрьскую революцию и продолжил свою борьбу за справедливость. В своих «Письмах Луначарскому» , опубликованных в 1920 году, Короленко подробно объясняет, почему он отвергает «предпринятую попытку построить социализм без свободы». Особенное возмущение вызывали у Короленко действия ЧК. «Царские жандармы – писал он – имели право арестовать меня и без суда сослать в Сибирь. Коммунистическое Чека имеет право еще и расстрелять меня». Его практическая деятельность в годы Гражданской войны, когда Полтава неоднократно переходила из рук и руки, была направлена на спасение людей. По словам полтавчан «Короленко все був у защитi: i при Деникiнi i при большевиках не допускав расстрiлювать людей». К сожалению, как пишет Короленко Луначарскому, это не всегда удавалось, но всегда вызывало недовольство любого начальства – и красного и белого и зеленого. Когда во время очередной смены властей Короленко предупредили о готовящемся на него покушении, он ответил: «Я останусь здесь даже и в том случае, если верны предупреждающие слухи. Смерть ? Ну, так что же! Жизнь писателя должна быть также литературным произведением». И жизнь Короленко – борца была лучшим его произведением.
     Вследствие как своей постоянной борьбы с антисемитизмом, так и значительного числа еврейских персонажей в своих художественных произведениях в широких кругах, особенно еврейских, Короленко считается юдофилом. Думаю, что это неверно. Евреи Янкель и Борк, украинцы Филипп и Матвей, русские Тюлин и Макар равно описаны Короленко со всеми своими достоинствами и недостатками, с присущими автору вниманием и уважением к человеку. Другое дело, что русские герои, особенно Тюлин, лучше удались Короленко. Что же касается его борьбы с антисемитизмом, то сам Короленко писал: «Мне случалось защищать мужиков-вотяков в Вятской губернии, русских мужиков в Саратовской, Сорочинских украинцев в Полтавской – против истязаний. Вотяк, черемис, еврей, великоросс, украинец для меня были все одинаково притесняемыми людьми». Для Короленко не существовало отдельного еврейского вопроса. «Я считаю то, что претерпевают евреи в России, позором для своего отечества, и для меня это не еврейский вопрос, а русский». Очерк о Кишиневском погроме («Дом № 13») он заканчивает мыслями об одном из организаторов погрома и его вине не только перед евреями, которых убивали христиане, но и перед христианами, которые убивали евреев. По воспоминаниям его знакомой, после оправдания Бейлиса (в защите которого Короленко принимал самое деятельное участие), «Владимир Галактионович пошел ко мне навстречу, обнял, поцеловал и со слезами на глазах сказал: видите, Манечка, правда восторжествовала. Не думайте плохо о русском народе!». Для Короленко оправдание Бейлиса было не только (может быть даже не столько) спасением невинного человека, но в первую очередь актом справедливости, совершенным к тому же присяжными – простыми людьми, специально подобранными властями из низших слоев общества для вынесения обвинительного приговора. Борьба Короленко с антисемитизмом была неотъемлемой частью его общей борьбы за справедливость и правду. Именно так он изложил свои взгляды в очерке «Мнение мистера Джаксона о еврейском вопросе». Поскольку этот очерк малоизвестен, позволю себе вкратце изложить его содержание.
     Действие происходит на океанском судне, плывущем в Соединенные Штаты, куда направляются Короленко со своим товарищем-журналистом. Их соседом по каюте оказывается некий мистер Джаксон, американский бизнесмен средней руки, воплощение самоуверенного буржуа, ура-патриот своей страны и американского образа мысли. Мистер Джаксон все время покровительственно поучает русских журналистов. Последние вынуждены выслушивать его речи, в глубине души презирая ограниченного американца и за глаза потешаясь над его жизненной философией. В одной из бесед речь заходит об евреях, и мистер Джаксон подробно излагает свои антисемитские взгляды. По словам Короленко, в те годы ритуальные убийства еще не фигурировали в печати, но за этим исключением двум товарищам был преподнесен весь букет отрицательных качеств евреев. Журналисты с напускным вниманием слушали возмущенные тирады мистера Джаксона. В конце беседы товарищ Короленко спросил – не считает ли мистер Джаксон, что ввиду всего высказанного евреев следует ограничить в правах. Американец не понял вопроса. Журналист пояснил, что он имеет в виду ограничение евреев в гражданских правах на место жительства, образование, занятие рядом профессий, как-то имеет место в России. «Джентельмены – сказал мистер Джаксон – вы делаете совершенно неправильный вывод из моих слов. У евреев есть много недостатков, и я не люблю евреев. Но из этого ни в коей мере не следует, что их надо ограничить в правах. Как гражданин свободной страны я был бы оскорблен, если кто-либо из моих сограждан был бы несправедливо ограничен в правах по той лишь причине, что другие граждане, включая меня, не любят их». Мистер Джаксон с укоризной и сожалением посмотрел на обоих друзей, не понимающих основ справедливости и законности. И интеллигентные и образованные журналисты вынуждены были на этот раз признать моральное превосходство ограниченного мистер Джаксона, ибо «любовь веет, аще хощет», а справедливость – неизменна и всеобъемлюща.
     Общеизвестно, что христианская этика основана на любви, а еврейская – на справедливости. На любви основана и этика русских классиков – вспомним хотя бы некрасовские строки:

     «От ликующих, праздно-болтающих,
     Умывающих руки в крови,
     Уведи меня в стан погибающих
     За великое дело любви!»

     Этика же Короленко, последнего классика русской литературы ХIХ века, принципы, которыми он руководствовался в жизни и которыми пронизаны все его произведения, основаны на справедливости и правде. Думаю, что не обижу память писателя утверждением – Короленко осознавал,что в вопросах морали он следует не христианской, а еврейской традиции. Именно поэтому свое credo он провозгласил в рассказе-притче из еврейской истории словами рабби Менахема, сына Иегуды:
     «Правду сказали вы, кроткие ессеи: огонь не тушат огнем, а воду не заливают водой. Это правда. Но камень дробят камнем, сталь отражают сталью, а силу – силой. Сила руки не зло и не добро, а сила; зло же или добро в ее применении. Сила руки – зло, когда она поднимается для грабежа и обиды слабейшего; когда же она поднята для труда и защиты ближнего – она добро...
     Пусть никогда не забудем мы, доколе живы, завета борьбы за правду.
     Пусть мысли наши сохраняют ясность, дабы направить стопы наши по пути правды, а удары рук – на защиту, а не на утеснение».
     Наверно и эти слова, и весь рассказ об их авторе, писателе и человеке, следует заключить тем же еврейским словом, которым окончил Короленко свою притчу – Аминь!

     P.S.
     После того, как я поставил точку в своем тексте и отправил его моему доброму другу Шуламит Шалит, она прислала мне выдержку из эссе известной писательницы Лидии Либединской (источник назван в конце цитаты) о еврейских писателях, которых Л.Л. довелось знать лично. Побывав в Израиле, она написала:
     "Многострадальный еврейский народ воспринимает чужую боль, как свою, и умеет приходить на помощь. В этом году в Иерусалиме (2002? – Д.И.), в Русском центре, состоялся благотворительный вечер в пользу родственников Владимира Галактионовича Короленко. Живут они в Полтаве, в жестокой нужде. Устроители волновались: в тот день в Иерусалиме стояла сорокаградусная жара, к тому же театр "Гешер" отмечал свои юбилей, на который специально приехали из Москвы известные артисты. Но, едва подъехав к Центру, поняли, что опасения их были напрасны. Улица была запружена людьми, сравнительно небольшой зал не мог вместить всех желающих. И когда начался вечер, на сцену полетели конверты с деньгами от тех, кто не смог купить билеты. Люди помнили, как мужественно вел себя Короленко во время процесса Бейлиса, как страстно выступал с осуждением еврейских погромов. Народ, который помнит добро, - великий народ. Так пусть же он будет счастлив на своей вновь обретенной, трудной и благодатной израильской земле!

     Примечания:
     1. Воспоминания о Короленко цитируются по книге: Короленко в воспоминаниях современников, Серия литературных мемуаров, ГИХЛ, 1962.
     2. Все цитаты из произведений Короленко цитируются по книгам, за исключением «Мнения мистера Джаксона о еврейском вопросе». Этого очерка у меня нет под рукой, но в Ленинграде он у меня был, и я излагаю его по памяти, на которую пока не жалуюсь. Очерк был опубликован в сборнике «Щит» в помощь евреям, пострадавшим от войны 1917 год.