Iochvidovich1

     В самом большом общежитии для еврейских эмигрантов в городе - столице земли, появилась парочка, обратившая на себя всеобщее внимание - дама с собачкой.
     Дама была совсем и не похожей на чеховскую героиню. Та была молода, а эта в летах, чеховская Анна Сергеевна жила в провинции, а Евгения Ефимовна была до эмиграции - ленинградкой, т.е. По-нынешнему, как и когда-то петербурженкой.
     Да , в конце концов, у той с солнечной ялтинской набережной был шпиц, а у Евгении Ефимовны - мопс! Разница же преогромнейшая!
     И все обитатели общежития дивились не даме, а собачке с «говорящими глазами», тому как комендантша - строгая Кристина Гайзербах разрешила оставить её на проживание, а не отправила в тирхайм /приют для животных/. Видно на что-то польстилась решили все - то ли на сделанные,наверное, Евгенией Ефимовной подарки, а то ли на собачий ум, породистость, экстерьер...
     Мопс - Ричард Лир был действительно, ну очень родовитым! Был он «англичанином», не сам, конечно, но предки его, и не такие уж и дальние, происходили из туманного Альбиона. И он родился тоже в северной стране, тоже неподалеку от моря, в городе на Неве.Ему не очень-то хотелось, чтобы его, на американский манер, Диком звали - Дик уменьшительное от Ричард, и хозяйка - Евгения Ефимовна, будто вняв его невысказанному желанию, называла его мелодичным, почти итальянским именем - Риччи.
     Вообще у Риччи были сложности, если так можно выразиться с национальной самоидентификацией. Был он «англичанином», звался как итальянец, родился в России, хозяйка была русской еврейкой...
     Но и, кроме этой, в существовании Риччи было множество трудностей.Это и собаки, особенно агрессивные, которые не только дружить не хотели, но норовили кусануть; и кошки с их неугасающим желанием выцарапать ничем не защищённые мопсьи глаза; это и замусоренные тротуары, и пустыри, полные битого стекла; это и пробирающая до самого нутра зимняя стужа, во мраке как вечера, так и утра; промозглая весенне-осенняя сырость, и короткая, но изнуряющая летняя жара; это и непонятная белёсость неба летней ночью, когда видно всё как днём, и когда с ума сойти можно от блеклого, будто мёртвого света...
     -Белые ночи это, дурашка, успокойся! - посмеивалась Евгения Ефимовна, поглаживая ему спину.
     Много ещё чего было загадочного, отчего ему подчас выть хотелось. В его российской жизни время от времени он испытывал неясное томление, когда гоняясь за какой-нибудь из сильно влекущих к себе собачьих самок, он был готов даже от хозяки убежать?! Это он-то, охранник её, готовый выполнить л ю б о е её желание!
     В «специфические дни», как говаривала Евгения Ефимовна, она поила Риччи каким-то дурманящим зельем от которого он становился вяло-сонным и ко всем пробегавшим собакам женского полу - равнодушным. «Холостяковать видно тебе, хороший мой!» - задумчиво-невесело говорила хозяйка, - такой удел тебе достался, потому что я - старуха!
     И хозяйка бывало задумывалась так крепко, что Риччи из себя выходил, чтобы только как-то растормошить, развеять, развеселить самое дорогое для него существо.
     Но Риччи умел довольствоваться и «малой радостью», например тому чудесному чувству облегчения, когда натягивая поводок добирался до «своего места» у крохотной, будто и не растущей ели там, наконец опорожнялся или тому как весело поднимал он заднюю лапу, помечая «свою» территорию. К тому ж было у него много знакомых, как среди собак, так и среди людей. Не знал, конечно, Риччи, что был он представителем породы, которую Советская власть угробила в самом своём начале, и что была восстановлена здесь в перестройку в середине 80-х годов. Оттого-то многие, даже незнакомые люди, удивлялись ему, мопсы на улицах были редки, и потому были с ним ласковы.
     О возрасте своей хозяйки он тоже обыкновенно не задумывался, к ней приходили и женщины, и мужчины, часто и пары, что были её сверстниками или немногим моложе.
     Об «отъездомании» Риччи узнал от хозяйки в то первый и,увы, не единственный раз, когда они повстречали поразившую их стаю бродячих собак - одичавших породистых псов.
     Риччи запомнил как разволновалась хозяйка, когда увидала их. Она и плакала, и ругалась, бранила бросивших своих питомцев хозяев.
     -Риченька, - обратилась она к своему мопсу, - можешь мне верить, как бы и что не сложилось, я тебя никогда не брошу!
     А Риччи даже и не думал волноваться, он и так знал, что он за Евгенией Ефимовной, как нитка за иголкой.
     Немолодая хозяйка стала болеть, и Риччи не раз приходилось наблюдать её сердечные и астматические приступы, когда он ничем не мог ей помочь, и очень из-за этого страдал.
     Евгения Ефимовна засобиралась уезжать, когда не на что стало ей и лекарств покупать. Риччи ничуть не обеспокоился.
     Вскорости, после подачи документов в консульство пришла к Евгении Ефимовне её ближайшая подруга. Только когда начался разговор у них на «повышенных тонах» Риччи прислушался, пытаясь вникнуть что к чему, и к своему изумлению понял, что разговор - о нём...Подруга говорила, что нечего брать мопса с собою в ФРГ, а следует «пристроить» его в «хорошие руки»! На что Евгения Ефимовна внезапно подхватив Риччи на руки истерически запричитала:»Никому я тебя не отдам, дружочек мой! Отдать - это значит предать тебя! В жизнь свою предательницей не была, а теперь уж и точно не стану!» И она зацеловала смущённого и потому даже не засопротивлявшегося её бурным ласкам, пса.


     И вот уехали они и очутились з д е с ь, в тесной, полутёмной комнатушке общежития, единственное окно выходило на глухую серую стену соседнего дома.
     Евгение Ефимовна вернулась заплаканной после переговоров с немкой-комендантом общежития, и взглядом подозвала Риччи.
     -Риччи! Я тебя не просто прошу, а умоляю! Речь идёт о том чтобы тебе разрешили жить здесь вместе со мною. Ты не должен не то, чтобы гавкать, ты пикнуть права не имеешь, чтобы складывалось впечатление, что тебя здесь и нету! Ты понял меня?!
     Риччи недоумённо смотрел на неё и потому она продолжила.
     -Конечно, ты меня понял! Ведь ты взрослый, тебе четыре с половиной года и ты выдержишь, правда ведь?! Я уверена в тебе!
     Днями, пока Евгения Ефимовна ходила в поисках съёмной квартиры и по врачам, Риччи был один. В непогоду он лежал привалившись к горячей батарее, в дни получше он сидел на подоконнике, бессмысленно-бездумно уставившись на серую, без окон, стену дома либо кушал из своей миски что-нибудь вкусное...
     Иногда думу думал он, но при этом всегда держал в уме хозяйский наказ - и потомуни на что, о чём бы он не подумал, о т о з в а т ь с я не мог!
     Странно, несмотря на данный обет «немоты « Риччи не жалел, что попал он «сюда». Он не смог бы и для себя сформулировать - почему? Здесь было спокойней и безопасней, что ли? И, конечно, не из-за множества «собачьей» косметики и парфюмерии или огромного выбора продуктов для животных, от которых ломились полки в магазинах?! Это уж точно! Может быть из-за отсутствия битого стекла, там где выгуливались собаки или чистых тротуаров?! Собаки, даже бойцовских пород, были спокойно-воспитанными, как выяснил он позже - все они были кастрированными.Беспризорных кошек, которые бы только и мечтали дотянуться до его глаз, не было и в помине! Некоторые из детей выгуливали не только своих кошечек, но и многих других домашних животных - морских свинок, хомяков, ручных кроликов, нелепо прыгавших на поводке...Одним словом, в здешнем «животном мире» царил п о р я д о к, что было новью для Риччи, поразиттельным, непривычным понятием для мопса, обвыкшегося с хаосом былой жизни...
     А одна детель и вовсе потрясла не только его, но и Евгению Ефимовну, прожившую на свете больше семи десятков лет и не предполагавшую даже ничего подобного. Как-то, на прогулке наткнулись они на деревянную табличку на которой аршинными буквами, по-немецки, было написано: «Хунд - кло» -»Собачий клозет -уборная»!!!
     Итак, в самом себе «заточённый» Риччи обживался, адаптируясь к новым условиям, и даже интегрировался! Он уже различал команды на немецком языке, которые давали другим собакам их хозяева.Да и у Евгении Ефимовны стали проскльзывать немецкие словечки, ей ведь нужно было всюду ходить самой, ведь на переводчика денег не напасёшься...
     Выводя мопса утром и вечером, и глядя как тяжело бежит её погрузневший любимец Евгения Ефимовна часто давала себе слова не раскармливать его, ведь она знала, что у мопсов слабая печень, и что они склонны к перееданию и ожирению.Но тут же она и говорила себе:
     -Ну что же делать? Лаять ему нельзя, общаться не с кем, я днями отсутствую, взять его с собою никуда не могу. Так у него есть хоть единственная радость - полноценно покушать! Так чтог его и этого лишить?! Нет! - заключала она и обращалась к нему:
     -Потерпи немного, вот как получим мы квартиру, да как заживём! Вот чудно-то будет!
     Немецкая медицина Евгении Ефимовне сильно помогла, прекратились астматические приступы, и она перестала быть гормонально зависимой, избавилась от баллончика с аэрозолем, болтавшемся у неё на шее.
     Незадыхающаяся Евгения Ефимовна была готова благословлять страну, сделавшую её «свободной»!
     -Как здорово, Риччи! Скоро мы получим и квартиру и тогда закончится твоё молчание! Ты сможешь лаять, естественно, не во весь голос, как оглашенный! Это тебе не «там», «здесь» - п о р я д о к! А порядок - превыше всего!
     Благоухающий шампунем Риччи был с нею согласен.
     Хлопотала Евгения Ефимовна о квартире по разным жилищным товариществам да и в приватном секторе. Во многих местах входили в её положение, да как только о собаке речь заходила, тут же и отказывали - дескать животные это всегда грязь да и соседям - беспокойство!
     Вот и получалось вроде как все её хлопоты - по-пустому были.
     Больше года прошло, как всё же и Евгения Ефимовна получила квартиру, однокомнатную, социальную. А им с Риччи показалось, что не год прошёл, а годы...
     И вот наступил «их» день - въехали они в квартиру, в «своё жильё»!
     -Наверное в последнее в моей жизни жильё, - вслух сказала сама себе Евгения Ефимовна, в Германии научилась она говорить сама с собою, да и здесь многие, если не все, «с собой» разговаривали. -Ну, и что с того, что эта квартира мне не принадлежит, - продолжала она, - но это свой угол, из которого уже никто не выгонит! Отсюда только вперёд ногами могут вынести!
     Вечером, на кухне она наблюдала как аккуратно, из миски, ел её воспитанник.
     Потом она всё-таки умыла не запачкавшегося его. И под неярким светом кухонного светильника,/пришлось купить экономящие электроэнергию лампы, а они долго разогревались/,она посмотрела на него, будто впервые видела.
     -Господи, Риччи, да что же это такое?! У тебя же вся морда седая?! Старый ты мой друг. Что же это с тобою приключилось? Почему?
     У Риччи удовлетворённость после еды сменилась не просто озабоченностью, а растерянностью! О чём это хозяйка, ведь он же и так во всём послушен ей в этой чужой стороне, где и рта раскрыть невозможно?!
     Риччи стоял у двери, поджидая Евгению Ефимовну, предвкушая прогулку по свежему воздуху. Хорошо всё же было гулять здесь всегда, никогда он не перемерзал и не перегревался. Вот что значит мягкий климат и охрана окружающей среды!
     Хозяйка, сидя на табуретке в прихожей, надевала туфли. Взглянув на него она внезапно скомандовала:
     -Риччи, голубчик, голос!
     Евгения Ефимовна со страхом смотрела на своего питомца из пасти которого так и не вырвалось ни единого звука.

     осень 2003 года
     Штутгарт, Вайлимдорф

Безвестные жертвы


     За глаза новые «немецкие» знакомые окрестили их «Старосветскими помещиками». Они и в самом деле как-то неуловимо напоминали незабвенных гоголевских персонажей - Афанасия Ивановича и Пульхерию Ивановну - держались всегда вместе, и не только в гостях, но и у себя. На людях переглядывались друг с другом, словно коснуться, хоть взглядами хотели. И людям казалось, что им и дня друг без дружки не прожить.
     "А что им, в самом деле, бездетным и делать, разве что голубиться!» - беззлобно говорили о них.
     Лев и Элла Либерман - семейная пара не первой молодости, уже более десяти лет постоянно проживавшая в Германии и вправду ходили взявшись за руки. Для Германии это было неудивительно, здесь все так ходили - от мала до стара. Зато для «наших», тоже постоянно проживавших здесь, это было в диковинку, ведь привыкли же все только «под руку»!
     Некоторые их ровесники, имевшие не только детей и внуков, а кое-кто и правнуков даже завидовали им: «Живут же люди для себя! Посмотрите, как пркрасно, для своих лет, выглядят. Оно ж и в самом деле - ни забот, ни хлопот не было! Только что друг дружку лелеять да холить. Это нам, маленькие дети спать не давали, а взрослые жить не дают!»
     И никому было невдомёк что были у Либерманов дети, да не один, а двое сыновей! И что обоих потеряли несчастные родители. И хоть прошло со смерти младшего сына много времени да отцу с матерью казалось, что всё это только вчера произошло.
     Особенно тяжким для них бывало утро - серое немецкое утро, когда они полуоглушённые снотворным, на котором жили уже десятилетиями, пробуждались и боялись смотреть одна другому в глаза, больно было, невыносимо больно...

     Первый свой плод носила Элла радостная.
     Вот уж несколько лет как они с Лёвушкой женаты, а всё никак она зачать не могла, непонятно и почему?А ведь пора бы, оба они и институты позаканчивали и трудились - Лев с годами заимел репутацию удачливого адвоката, к нему клиенты со всех сторон прибывали; да и у Эллы с продвижением по службе было неплохо:сначала экономистом на химкомбинате, позже старшим экономистом, а ещё чуточку позднее - главным бухгалтером этого огромного предприятия. Вот так - молодые специалисты, и карьеру делали, несмотря на то, что евреи. Правда жили они в Прибалтике, где было полегче с «еврейским вопросом», потому что местное ГБ больше интересовали «латвийские националисты «.
     Незадолго до декретного отпуска пришлось Элле делать годовой отчёт. Да к тому ж ремонт в комбинатовской бухгалтерии стали делать. Молоденькой беременной главбухше и выделили кабинетик под которым был цех изготавливавший почему-то ужасно пахнувшую, то ли резиной, то ли чем-то ещё «химическим», клеёнку.
     Эта чудовищная резиновая вонь продолжала преследовать Эллу и после сдачи отчёта, и в декретном отпуске, дома.
     Даже в роддоме, да что там, в родзале запах этот не покидал её.
     Родился долгожданный сынок. Отчего-то слабеньким, хилым, каким-то синюшно-сизым, хотя был и доношенным и не в асфиксии рождённым, да и сами роды были лёгкими...
     Элла вместе со Львом прямо-таки ворковали над своим первенцем, они его любили и таким, и как же долго ждали его...
     Да прожил-то он всго три с половиной месяца, из которых большую часть привелось Элле пролежать с ним в различных больницах. Диагнозы ставили их Юрику самые разные, аж пока не поставили самого страшного! И только тогда объяснили уже почти полоумной матери, что производство на её комбинате - вредное, а особенно вредны для женщин, ожидающих потомства канцерогенные пары вот того самого цеха, над которым она и просидела со своим злополучным годовым отчётом. Потому и ребёнок таким уродился и теперь умереть должен...
     У Эллы не было сил ни возмущаться, ни виноватить кого-либо, ни ненавидеть, ни проклинать...Она только, не смежая век просидела склонившись над кроваткой своего умиравшего малютки...Она уж и не помнила сколько времени она провела вот так. И, только, когда унесли ещё тёплое тельце, она вдруг, сидя, заснула. Да как крепко, что еле смогли её и добудиться.
     А уж как проснулась она, то всем стало ясно, что свихнутая она - не только ничего не помнила она, но не знала и кто она сама?!
     "Скорая» её перевезла из роддома в другую больницу - психиатрическую.
     Льву Семёновичу пришлось самому захоронить младенца.
     Через полгода вышла Элла из психушки вновь нормальной женщиной.
     Никогда между собой не говорили они о том, что произошло с их первенцем, вплоть до рождения следующего ребёнка. Она не рассказвала о своём пребывании в психиатричке, а он о том как и где захоронил ребёнка.
     Элла ушла с комбината, стала домохозяйкой, благо Лев хорошо зарабатывал. И жили они, по-прежнему, душа в душу, только Эллу, время от времени донимал этот, казавшийся ей смертным - запах.
     Через пару лет снова почувствовала Элла себя в тяжести. Поначалу она как и перепугалась - что-то будет? Но позже, вслушиваясь в движения возраставшего в ней плода, она успокаивалась, что-то уверяло её, что на сей раз всё будет благополучно. Лев же снова не мог наглядеться на свою жену, снова превратившейся в девушку, в которую он некогда сильно влюбился.
     На этот раз - это был настоящий крепыш!
     И рос Сашута здоровым, бойким мальчуганом.
     Наконец-то, у Либерманов была настоящая семья!
     Дважды ещё беременела Элла. Но она чувствовала что в с ё должна отдать единственному сыну своему, и чтобы не искушать судьбу сделала она аборты. И без того семейное счастье её представлялось ей уязвимо-хрупким. Откуда, с какой стороны ждать несчастья, она не знала, но не уставала ждать его своим беспокойным сердцем. Страхи её казались безосновательными, бежали десятилетия и всё было нормально: Саша и школу с медалью закончил, и в институт поступил и даже девушкой обзавёлся...
     Ещё только взглянув на эту миловидную, небольшого росточка, девушку Элла неожиданно содрогнулась, и почему-то в голову полезли пушкинские, из «Вещего Олега» строчки: «Так вот где таилась погибель моя?!» И тут же Элла отругала сама себя: «Вот и у меня проявился типический комплекс свекрови».
     Их обожаемый единственный сын серьёзно влюбился в эту небольшую девушку. Они решили пожениться. И Галя, так звали Сашину избранницу, потребовала, чтобы будущий муж перевёлся то ли на вечерний, то ли на заочный, потому что, по её мнению, муж должен был работать, чтобы обеспечивать семью. И сын поступил так как хотела этого невеста.
     Конечно, старшие Либерманы были в полном неведении, они были просто-напросто поставлены перед свершившимся жутким фактом. «Вот она, и погибель!» - успела только подумать Элла, как тут же услыхала горестный мужнин вздох: «Кажется теперь армии не миновать!»
     В ход были пущены связи, знакомства, делались подарки и давались взятки... Но напрасно, время было такое, что загребали всех подряд и без разбору, даже заведомых инвалидов!
     И Александра забрали в армию. Элла снова загудела в психиатричку. Лев ходил растерянным, «потеряв» сразу и жену и сына, и на своих процессах не блистал, как в былые времена, красноречием.
     В больнице «очнулась» Элла и вышла из неё, чтобы спасти, пока не поздно, своего сына. И откуда она только узнала там, в психиатрической клинике, о грозившей ему опасности, никто ни о чём не мог ей сообщить, тонко-вибрирующим, воспринимающим было её материнское сердце.
     Что, на самом деле произошло там, в армии, родители так и не узнали, а Саша, оказавшийся в госпитале не говорил: то ли он и в самом деле ничего не знал, то ли подписку о «неразглашении» дал. Воспалились у него все лимфоузлы, а таже что-то неладное творилось и с печенью и с селезёнкой...
     Ему и селезёнку удалили и пересадку костного мозга сделали, и переливания крови бесконечные, и... Лев Семёнович хотел было чтоб сына осмотрел известный гематолог, их знакомый, да не тут-то было. Госпитальное начальство этого не допустило. Родители совершенно обезумели да ничего поделать они не смогли.
     Попытались было комиссовать сына, да все их усилия ни к чему не привели. Больного отправили в госпиталь по месту служю
     И, только после демобилизации удручённым родителям гражданские врачи сказали правду. Они только ничего не говорили о причинах, вызвавших эту смертельную болезнь. Саша же по-прежнему молчал да и о чём было уже говорить. Жена его, из-за которой он собственно и попал в эдакую передрягу и теперь умирал, ушла от него к другому, и вот тогда уж он вовсе замолчал.
     Да и худо становилось ему, как ни старались родители. Ни импортные супердорогие лекарства, ни консультанты, даже и из «кремлёвской» больницы - ничего не помогало.
     Только перед самым концом сказал он матери, сидевшей безотлучно у его изголовья:
     -Мама ты, и папа, тоже - простите меня! Я был плохим сыном, не слушался вас, «не чтил отца и мать» и вот умираю. Только мужем старался хорошим быть, а кому это было надо?!
     -Сашута, успокойся, тебе нельзя волноваться! И что это ты такое говоришь, - захлёбываясь слезами кричала Элла. Да услышать её уже было некому.
     На этот раз Элла держалась, не сбежала она в «сумашествие», как раньше, надо было за мужем будто за ребёнком, следить.
     Только мучала её вина и некому было поделиться ею. Зачем убила она когда-то зарождавшиеся жизни? Почему решила их выскрести из себя? Чего боялась она? Получается что жизни, жизни своих так и не рождённых детей?Почему занималась самообманом, что ради Сашуты делает она аборты? Да ради Сашуты она должна была родить ещё, дать ему братьев или сестёр? А она?
     -Я виновата, - так твёрдо произнесла это Элла, что муж даже и возражать не стал.
     -Я виновата, - снова повторила она, но знаешь ли Лев Семёнович - к т о г л а в н ы й виновник смерти моих сыновей, - закричала она.
     -Кто Элла? - глухо спросил он, догадываясь о жуткой, страшной правде.
     -Да ты и сам, без меня, знаешь, - устало промолвила она, - ненавижу её, проклятую!
     -Ты о ком это, Элла! Об этой свиристёлке?! - переспросил Лев, думая, что жена обвиняет бывшую невестку.
     -Да что она - пустая душонка! Это всё власть - проклятая, с о в е т с к а я! - даже не закричала, во всю мощь голоса, заорала она.
     -Тише, Элла, тише, ведь услышат, - испуганный муж гладил её по волосам.
     -Не бойся Лёвушка, не бойся! Мне же можно, у меня же с п р а в к а, - горестно произнесла она, закрывая глаза, - да и все мы - жертвы, впрочем!

     Как только открылась возможность эмиграции супруги Либерман съехали одними из первых.
     В их семьях - еврейских интеллигентов, и до революции проживавших в Прибалтике немецкий был языком семейного общения. И потому для них он так и не стал „языком врага». Да и Германия в которую они приехали очень напомнила им, пожилым уже людям, когдатошнюю страну их детства. И они по-детски радовались кондитерским из дверей которых тянуло ароматом свежесваренного кофе, а пирожные таяли во рту; скамекам у дворцовых фонтанов, брусчатке мостовых и тротуаров; немецкому уюту и чистоте, в особенности «стерильности» даже общественных туалетов и отсутствию «домашне-насекомой нечисти»; комфорту в повседневности и медицинскому лечению, стремительному оказанию помощи в экстремальных ситуациях...
     Горечь потерь растворилась в их душах, подобно соли в море. И старики, почти бесполые, как дети держались они друг друга, точно опасались потерять или потеряться.Только и слышно было как она говорила: «Лёвушка, то-то да то-то...», а он ей отвечал: «Хорошо, Эллочка, хорошо голубушка моя!»
     Они читали вслух друг другу книги, слушали музыку в филармонии, бродили по дворцовым садам и паркам взявшись за руку, и впрямь как постаревшие дети.
     Как-то читал вслух Лев Семёнович книгу Л.Чуковской «Записки об А.Ахматовой». А оба они были читателями внимательно-дотошными, потому читались и комментарии, и различные примечания и приложения. И Лев Семёнович прочёл в примечании об известном переводчике М.Лозинском и его жене, умершим в пятидесятые годы в один день и захороненным в одной могиле. Когда жена Лозинского увидала его агонию, она приняла яд.
     -Да, эта история потрясает, больше чем трагедия Ромео и Джульетты! Ведь юноша с девочкой из Вероны ничего-то особенного в жизни ещё не повидали и не узнали, в полной мере, её горечи, - задумчиво сказала Элла. И после слов её, в тишине, они долго смотрели друг на друга.
     Теперь они н и ч е г о не боялись - уже не было страха перед потерями, они и так потеряли всех, кого могли. И нынче им ничего не грозило, ибо они знали, что делать каждому из них.

     осень 2003