Поступив на работу в отдел Зельдовича, я довольно
скоро услышал о его талантливом ученике — авторе ряда широко известных работ.
Личное знакомство состоялось в 1980 году в кабинете Зельдовича. Когда я
вошел, Зельдович настаивал, чтобы Шварцман опубликовал результаты своей
дипломной работы, выполненной еще в конце 1960-х. В связи с экспериментальными
указаниями на наличие у нейтрино массы покоя эти результаты открывали принципиальную
возможность регистрации реликтовых массивных нейтрино, составляющих невидимое
массивное гало Галактики.
Шварцман соглашался с Зельдовичем, что для космологических моделей, связывающих основную массу Вселенной с массивными нейтрино, результаты его дипломной работы важны, и их надо публиковать. Мы познакомились с Витей и договорились о встрече. У меня должно было быть дежурство в ДНД, и я предложил встретиться в опорном пункте милиции. Идея околоточного симпозиума показалась нам обоим забавной.
Так я обрел старшего брата по науке, с которым можно было советоваться, общаться, обсуждать свои научные идеи в периоды его наездов в Москву. Импонировали самобытность научных оценок Вити, его готовность обсуждать подробно любые идеи, четкость в выделении симпатий и антипатий.
Весьма забавна история нашего соавторства. В 1982 года мне как-то позвонил Зельдович: «Хватит, мы больше не можем ждать, пока Шварцман напишет свою статью о регистрации космических массивных нейтрино. Он слишком долго раскачивается. Давайте напишем эту статью за него. И пошлем ему текст. А если она ему не понравится, пусть пишет на нас донос. Впрочем, наверное, донос ему тоже будет лень писать. Так что пошлем ему и образец доноса. Донос пишется так. Сначала: «Как честный человек, я не могу молчать», а потом любые инсинуации». Посланный по почте текст так и не дошел до Шварцмана, но, ознакомившись с ним уже в опубликованном виде, он остался им вполне удовлетворен.
Бедственное положение исследований на стыке физики элементарных частиц и космологии в нашей стране стало особенно тревожным к середине 80-х. На этом стыке, в значительной мере благодаря работам советских ученых Зельдовича, Сахарова и многих др., в том числе и Шварцмана, зародилась новая наука — космомикрофизика. Однако в родном отечестве такие исследования, широко развернувшиеся во всем мире, были обречены на весьма жалкое существование. Сверхмилитаристские приоритеты в организации и финансировании советской науки не оставляли и крохи на обеспечение собственно познания. В моей личной судьбе это отразилось достаточно наглядно. Пойти на компромисс со своей научной совестью я не мог при всем бедственном положении моей семьи.
И именно в этот тяжелый период душевного затмения раздался неожиданный ободряющий звонок Вити. Он предупредил об ожидаемом в эту ночь лунном затмении и, узнав, что мой печальный вид вызван бытовыми проблемами, уверенно ободрил, уверяя, что они разрешимы. Лунное затмение оттеснило затмение душевное. Стремления физиков и астрономов обеспокоенных положением дел в фундаментальных исследованиях, соединились в идее Научного совета, координирующего исследования по космомикрофизике, Витя был активнейшим проводником этой идеи, твердым и последовательным в ее реализации.
Для непосредственного осуществления связи физики и астрономии Витя предложил мне опробовать новую в пашей стране форму научной работы — стать первым ученым-визитером САО. 20 августа 1987 году я переехал с семьей в САО в качестве такого ученого-визитера. Приехал полный надежд на совместную работу с Витей по поиску зеркальных миров в астрономических наблюдениях, на создание программ наблюдений, соединяющих астрономию с экспериментальной физикой, но в душе Вити уже начался обратный отсчет. 27 августа его не стало.
Два последующих года пребывания в САО позволили мне убедиться, что выбор места самоубийства Шварцмана не был случаен. Трагический исход был, по-видимому, предопределен. К этой мысли привело знакомство с нравами САО, заставившее вспомнить мольеровское «Кой черт понес его на эту галеру?» Но, конечно, корни трагедия глубже. Трагична и заранее обречена была сама попытка Вити соединить горизонт земли с вертикалью неба, обернувшаяся распятием его личной судьбы. Попытка увидеть ответ истины в неверном небесном свеге. искаженном астроклиматом САО.
Само по себе стремление перевести теоретическое умопостижение в непосредственное наблюдение естественно. Драматической оказалась безраздельная персонификация этого стремления Шварцмана. «Ферми современной астрономии» называл я Витю, намекая на то, что великий ядерный физик-экспериментатор начинал как теоретик. Но то, что на иной земле и в иной науке обернулось новым этапом развития, стиснутое Зеленчукским ущельем, обрело МАНИАкальные черты. В тисках земли, обреченной на стремление к светлому будущему, можно было самоподдерживаться лишь замыкаясь в немногом настоящем, достигаемом титаническими усилиями. Но чуть выглянувший из этих тисков теряет опору. Видимо, это и произошло с Витей при его первом зарубежном выезде в Венгрию летом 1987 г. на Международный симпозиум по крупномасштабной структуре. Слишком разительно было расхождение наших реалий и их возможностей. Верная по сути идея сращивания методов современной экспериментальной физики и астрономии была изначально обречена в кустарной буковской реальности САО. Кристально чистый и цельный, Витя не мог остановиться в осуществлении своего выбора и, придя к его логическому концу, пришел к саморазрушению. «Если ты уверен в правоте своих идей, нужна лишь сила воли им следовать». Даже свой трагический финал он осуществил в полном соответствии с этим принципом.
Витин уход стал бедой для всех его знавших. Он оказался особым знаком беды и для космомикрофизики. Потому что Шварцман стал лишь первым в череде потерь, преследующих эту науку на пути ее становления. Кажется, рок преследует каждого, осмеливающегося слишком глубоко заглянуть в его тайну. Вскоре после Вити мы потеряли Зельдовича, потом Сахарова.
Возможно другое объяснение. В сочетании косвенных свидетельств космомикрофизика вглядывается в облик Творца. Зашедший слишком далеко в познании Вечности рискует остаться в ней навсегда.
