Что-то физики в почете,
Что-то лирики в загоне,
Дело не в простом расчете
-Дело в мировом законе ...
Борис Слуцкий
Витю привел ко мне другой «лирический физик» —
мой очень давний друг Борис Шапиро. Привел как пациента, чтобы я полечил
его.
Конечно, мне случалось лечить моих приятелей и
друзей. Но это, кажется, был первый случай, когда с пациентом меня соединили
дружеские отношения, уже не связанные прямо с его потребностью во мне как
враче. Я долго колебался прежде чем начать эти заметки о Вите. Мне все казалось,
что это будет изменой профессиональной этике.
Но, в сущности, все профессиональные термины уже
произнесены и добавить к ним можно немногое. Витя, действительно, погиб
от депрессии. Наблюдая ход его болезни в течение полутора десятков лет,
я видел, как депрессивные приступы все меньше поддавались лекарственному
воздействию. С самого начала они были связаны с внешними обстоятельствами.
Первый раз — когда Борис Шапиро познакомил меня с Витей — ему довольно быстро
удалось помочь. Лекарства дали хороший эффект, сон наладился, активность
восстановилась. Витя сумел закончить и блестяще защитить диссертацию. Однако
сон оставался хрупким, сохранялись периодические колебания настроения и
работоспособности. Все это было бы терпимо, если бы обстоятельства да и
сам склад Витиной личности не требовали от него постоянной жизни на верхнем
пределе творческих возможностей плюс непременных занятий тем, к чему у него
не было подлинной внутренней склонности.
В течение десяти последних лет Витиной жизни мы
по многу месяцев проводили бок о бок: то у нас в доме, когда Вите случалось
работать в Москве, то летом в САО, когда мы гостили у него, — и постоянно
анализировали ситуацию в поисках выхода. Буково, столь привлекательное для
Витиных друзей (а Витя был не только преданным другом, но и необычайно щедрым
и широким гостеприимцем), для самого Вити было тупиком. Он испытывал отвращение
к организационной деятельности, к практической работе. И был вынужден заниматься
этим всем больше и больше. Ему нужна была свобода действий, перемещений,
общения, но он должен был основное время проводить в САО. Ему была трудна
вся эта научно-бюрократическая кухня: планы, отчеты, выбивание средств,
хлопоты из-за наблюдательного времени, ставок, оборудования — а он должен
был все время этим заниматься. Преданные сотрудники искренне стремились
помочь Вите тащить этот воз, но он принимал не всегда и не всякую помошь,
да к тому же зачастую принять помощь (тем более обратиться за нею) значило
для Вити расписаться в своей непригодности, значит, признать ее как факт,
со всеми вытекающими последствиями.
Рыцарь-романтик, преданный науке, он сочетал эту
преданность с самым искренним гуманизмом. Не мысля науки в отрыве от гуманистической
этики, он должен был постоянно сталкиваться с циниками и карьеристами, противодействовать
им в непрерывной позиционной войне, при том, что на их стороне был не только
количественный перевес, официальная поддержка, неразборчивость в выборе
средств, но и сам дух времени, затхлый и растленный.
Прекрасные способности, сила и острота интеллекта,
широкая образованность, внутренняя честность и бескомпромисность сочетались
в нем с удивительной открытостью, наивностью и доверчивостью. Такав противоречивая
композиция делала Витю ранимым и уязвимым.
Ему нужно было жить в Москве, иметь свободное поле
приложения своих научных и общегуманитарных интересов.
Но к практическим шагам, которые могли бы позволить
реализовать эту потребность, Витя был органически неспособен. Я.Б. Зельдович
очень хотел сделать для Вити все, что он мог бы сделать без особых жертв
и усилий. Но предлагавшиеся планы фиктивного брака, покупка прописки и жилплощади
в Москве — все это было не для Вити с его скрупулезной старосветской порядочностью
и добросовестностью.
Кроме того, Витя чем дальше тем больше нуждался
в свободе распоряжаться своим временем. Ненормальный режим САО с ночными
бдениями и возможностью отлеживаться после бессоницы — был непригоден. Нужна
была свободная работа, вне хронологических рамок, чтобы подъемы активности
не вызывали неодобрительного удивления, а спады не влекли бы за собой крушения
планов и нарушения обязательств. Такой работы не было в САО, и неизвестно,
могла ли она быть в Москве или где-либо еще.
Дело осложнялось тем, что постепенно переставали
действовать лекарства. Витя, с его педантичностью и обстоятельностью, читал
медицинские справочники, проводил сеансы расслабления с помощью магнитофонных
записей, пытался заниматься йогой, гимнастикой, спортивным бегом, но все
это было хорошо, пока не накатывал очередной депрессивный приступ. Тогда
выяснялось, что стимуляторы и антидепрессанты не помогают или помогают,
но очень медленно и постепенно. Работа стоит. Надо перекладывать ее на плечи
сотрудников — а это непривычно и неэтично. К тому же, и это становилось
главным, резко обострялось чувство вины, переживание невыполненных обязательств,
научного, житейского и морального тупика. Обсуждались разные способы выхода
из положения. Бросить все и уехать из САО? Но куда? К маме в Черновцы? Но
ей тяжко будет видеть больного Витю. Чем там заниматься? Преподавать в школе.
Но нужно рано вставать и нельзя пропускать уроки. Хорошо, не в школе. Работать
дворником. Но тоже рано вставать... и так далее, по замкнутому кругу. Заботливость
Ревекки Моисеевны, сочувствие и помощь друзей, нежность и преданность Нины
Арзамасовой — все это, конечно, помогало Вите, но, по-видимому, не могло
сдвинуть чашу весов в сторону жизни.
В конце концов было принято решение поехать в Москву
как бы на прикомандирование, а здесь лечь в больницу (до сих пор этого удавалось
избегать) и попробовать по-настоящему подобрать лекарства. На том и договорились.
Мы в Москве ждали Витиного приезда. Но вместо этого узнали сначала о болезни
Ревекки Моисеевны, а затем и о гибели самого Вити.
Бесцельно рассуждать, что было бы, если бы, не
существовало бы проблемы прописки и трудоустройства, не было бы сложностей
с лекарствами и предрассудков, связанных с лечением; была бы свобода перемещения
и общения; были бы независимые и достаточные средства к существованию...
Во время нашей единственной встречи с Я.Б. Зельдовичем тот сказал, что Витя
Шварцман был одним из способнейших его учеников; но когда он заканчивал
аспирантуру, Я.Б., чтобы оставить его в Москве, должен был «лечь костьми».
«Я не лег», — это его подлинные слова. Витя вынужден был уехать в САО и
оказаться вне постоянного непосредственного научного общения. В результате
он пропал как теоретик (это тоже подлинные слова Я.Б.). Теперь уже ничего
нельзя сделать (беседа происходила в 84-м или 85-м году). Я.Б. очень любит
Витю, да, Витя прекрасный человек и ученый, но полностью реализоваться уже
не сможет: время упущено. Не могу судить, насколько эти суждения Зельдовича
были взвешенными и объективными. Видно было только, что вины своей он с
себя не снимает, однако относится ко всему случившемуся с Витей (повторяю,
дело было в 84-м или 85-м году) как к чему-то фатальному и непоправимому.
Не скрою, мне приходилось слышать от людей, лучше знакомых с ситуацией,
что тогда, в начале 70-х Я.Б. не обязательно было «ложиться костьми», чтобы
помочь Вите.
На этом прощаться не хочется.
Еще несколько эпизодов
Так получилось, что я всегда занимался не только
медициной, но и поэтикой, больше всего творчеством Мандельштама. В начале
80-х годов что-то стало сдвигаться в его отечественной издательской судьбе.
Появилась возможность публикации в «Дне поэзии», зашла речь об издании однотомника
статей к 15 января 1981-го года (к 90-летию со дня рождения поэта) и спустя
две с половиной недели после смерти его вдовы, Надежды Яковлевны Мандельштам
появилась «юбилейная» подборка в «Литгазете». Но, как говорится, не все
так просто. Вечер памяти Мандельштама не удалось провести не только в Москве,
но даже в каком-то из подмосковных Академгородков (сказали, что он был запрещен
в самый последний момент). Зарубежные издания поэта, не говоря уж о воспоминаниях
Надежды Яковлевны, исправно изымались при обысках и чуть ли не фигурировали
в судебных приговорах о «хранении и распространении информации, порочащей
советский и государственный и общественный строй».
И вот на этом фоне в 82-м году Витя, когда мы гостили
у него в Буково, уговорил меня прочесть лекцию о Мандельштаме. День, точнее,
вечер и час был назначен, скромное объявление вывешено. В одной из комнат
клуба САО собралось несколько человек, совершенно не известных ни мне, ни,
кажется, самому Вите. Настроены они было очень мирно и заинтересованно.
За несколько минут до начала со мной захотел побеседовать кто-то из «секретарей»
САО (не помню, комсомольский или профсоюзный, но почти уверен, что не партийный:
слишком был молод).
Высокие договаривающиеся стороны остались удовлетворены
друг другом. В доказательстве лояльности темы лекции был предъявлен томик
«Библиотеки поэта» — урезанное и цензурованное, но все же солидное официальное
издание стихов Мандельштама, как бы подтверждающее наше право на разговор
о жизни и творчестве поэта. Позже дошел слух.что в Зеленчукском райкоме
партии и в местном ГБ был переполох, но запретить мероприятие они не решились
или опоздали.
Кажется, во всей этой малолюдной аудитории единственными
по-настоящему сведущими слушателями были Витя и Алена, моя жена. Тем не
менее я был настроен всерьез и безо всяких скидок. План лекции задуман обширный:
литературная ситуация начала века, школы и направления; биография и судьба
поэта; творческая эволюция. Думаю, именно в такую концентрическую композицию
лучше всего укладывается рассказ о Мандельштаме.
За три с лишним часа удалось рассказать все намеченное,
прочесть все отобранные стихи, использовать каждый заданный вопрос как повод
для нового поворота темы.
Нужно было видеть Витину радость! Когда мы уже
к полуночи вышли из клуба под яркие в летней тьме буковские звезды, Витя
стал прыгать, обнимать и поздравлять меня, осыпать восторгами и похвалами.
Он был в упоении.
Другой эпизод — тоже летний, но другая обстановка,
другое место. Мы выходим из нашего дома, идем по Никитской и сворачиваем
на Суворовский бульвар. Сумрак. Витя смотрит на небо — звезды такие яркие,
что их видно даже при свете фонарей — и говорит: «Как жалко, что Мандельштам
совсем не видел звезд. То ли дело Блок:
Окрай небес — звезда Омега.
Весь в искрах, Сириус цветной.
Над головой — немая Вега
Из царства сумрака и снега
Оледенела над Землей.
Вот этот поэт умел видеть звезды!»
Я сначала теряюсь от такого неожиданного выпада,
а потом начинаю возмущаться: «Что вы, Витя! Опомнитесь! Ведь Мандельштам
— очень «звездный» поэт. Припомните:
«Нет, не луна, а светлый циферблат
Сияет мне, и чем я виноват,
Что слабых звезд я осязаю млечность...
... О, если б поднять фонарь на длинной палке,
С собакой впереди идти под солью звезд...
А эти строки?
... Твердь сияла грубыми звездами.
Звездный луч, как соль на топоре...
Или эти?
... В решетку рогожи глядели немногие звезды...
И только и свету — что в звездной колючей неправде...
... До чего эти звезды изветливы...
... И у звезды учись
Тому, что значит свет...»
Витя слушает заинтересованно и намного смущенно.
Потом признается, что он на эти «звездные» строки раньше не обращал внимания.
И тут же радостно заключает: «А все-таки я прав! Вы же сами видите: все
«звезды» да «звезды», ни одного конкретного названия. Из небесных тел одна
Луна, да и та чуть ли не в шутку. Нет, для Мандельштама звезды как астрономический
объект не существовали! То ли дело Блок...»
На такое профессиональное возражение ответить было
нечего.
На одной из конференций (кажется, на чтениях памяти
Циолковского в Калуге) Вите рассказали, что две подружки, студентки местного
техникума или ПТУ на летней практике видели ночью НЛО. Эти наблюдения продолжались
несколько ночей подряд. Девочки рассказали об этом родителям, и те стали
наблюдать движущиеся, приближающиеся и удаляющиеся, «танцующие», меняющие
яркость свечения я направление движения небесные объекты. Витя заинтересовался
в пригласил девочек в ГАИШ. Они приехали в сопровождении отца одной из них.
Витя попросил меня присутствовать с тем, чтобы неофициально, не афишируя
моей профессии, провести психологическую экспертизу. Я согласился. Мне еще
не приходилось встречать очевидцев НЛО.
Не знаю, как с точки зрения «уфологии», на мой
взгляд (и это, как мне показалось, после нескольких моих уточняющих вопросов
увидел и Витя) девочки оказались наивными провинциальными фантазерками,
бескорыстными в материальном отношении, но явно заинтересованными в том,
чтобы хоть таким невинным способом преодолеть «серое однообразие будней».
Рассказы «очевидиц» и ответы на вопросы были выслушаны с полным «научным
интересом», декорум соблюден. Когда калужане ушли, Витя встал и грустно
вздохнул. Мне тоже стало жаль, что чуда не произошло, КОНТАКТ не состоялся.
Если не ошибаюсь, это было после той конференции, на которой Витя делал
доклад «Поиск внеземных цивилизаций — проблема астрофизики или культуры
в целом?»
Конечно, все это было проблемой «культуры в целом»,
не астрофизической и галактической, а нашей местной, земной проблемой. И
Витины собственные проблемы были нашими, местными, земными — проблемами
свободы, порядочности, «прописки», зарубежных поездок, «трудоустройства».
Честности и ответственности ученого. И все проблемы Витя Шварцман, лирический
астрофизик, воспринимал очень остро и личностно: пытаясь повлиять на ситуацию,
по мере сил сдвинуть ее в желательную сторону — по направлению к совести.
И к культуре. У друзей это вызывало сочувствие, симпатию, интерес. Недоброжелателей,
по-видимому, раздражало и уязвляло.
Витя позволял себе (и даже считал своим долгом)
выносить моральные суждения. Он отстаивал свои позиции и пытался формировать
общественное мнение в своей сфере. Он полагал, что в какой-то мере это ему
удается. Для меня он был отчасти ученым постэйнштейновской, постоппенгеймеровской
и даже, может быть, послесахаровской эры, а отчасти — ожившим литературным
персонажем — Кнехтом из «Игры в бисер» Германа Гессе или рассказчиком из
«Голоса неба» Станислава Лема... Было ясно, что Витя не стал бы делать бомбу,
не позволил бы — постольку поскольку это бы от него зависело — использовать
«звездное послание» для создания сверхоружия. Эти Витины особенности создавали
коллизии, чреватые конфликтами и кризисами.
И все-таки он погиб не от этого. Погиб, не найдя
иного способа разрешить противоречие между депрессией с ее неизбежными спутниками
— падением творческой активности и работоспособности, и теми требованиями,
которые он жестко предъявлял к себе, которым, как стало ему казаться, он
уже не удовлетворяет и удовлетворять не сможет. Болезненно обострились не
только чувство ответственности, но и чувство вины. Показалось, что никакого
иного выхода нет. Сама реальность не предлагала ему легких выходов.
Пишу это в какой-то странной надежде, что Витя
прочтет, возразит, согласится, будет спорить...
Разговор с Витей Шварцманом продолжается.
