Я поднимаю голову и смотрю на большой фотографический портрет умершей в январе двухтысячного года жены моей Фриды. Смотрю в ее большие серые глаза, выражение которых меняется в зависимости от обстоятельств печальной моей жизни. Я научился даже читать по ее глазам целые фразы. Я советуюсь с Фридой и обращаюсь к ней с просьбой о заступничестве. Она не знала языка идиш, но я всегда почему - то говорю с ней на русском, а просьбу произношу на идиш: „Золст лойфн битн фор дайн кинд..." Она смотрит на меня сочувственно и иронично...
Я смотрю, вспоминаю, и память рисует картину почти пятидесятилетней давности. Мой приятель Валерик Захваткин знакомит меня, студента Ленинградского Горного института с очаровательной девочкой, представив ее своей бывшей одноклассницей, а ныне студенткой музыкального училища Фридой Варновицкой. Девушка - крошечная, изящная, спокойная и уверенная в себе особа. У нее острый подбородок и прямой крупный нос, что несколько удлиняет все ее лицо. Я заметил это много лет спустя. А сейчас я смотрю в ее глаза и... Ничего подобного я не видел за всю свою жизнь до и после того. Глаза занимают половину лица. Форма их абсолютно совершенна - огромные миндалевидные глаза. Цвет их, что тоже выяснилось не сразу, в зависимости от цветовой гаммы окружения и настроения владелицы бывает разным: от яркого голубого до прозрачно - серого. Сейчас они серо - зеленые. Смотрит юная пианистка Фрида Варновицкая на мир Божий серьезно, с любопытством и интересом, с вниманием и любовью к нему. Глаза ее излучают мягкую доброту, бескорыстие, бесхитростность и незащищенность. Беззащитность эта органична и естественна. Я ощущаю сильную и светлую нежность, перерастающую в непреодолимое желание всем своим существом стать на защиту этого слабого создания.
Надо заметить, что лет мне в ту пору было двадцать с небольшим, жизнь в общежитии Горного института, окруженного подобными же учреждениями университета, театрального, библиотечного институтов и медицинского училища, накладывала некоторый отпечаток на мои жизненные принципы, особенно - в части отношения к лицам противоположного пола. Удивительно действенно расшатывала моральные устои обитателей нашего общежития близость медицинского училища, слушательницы которого, малолетние Лолиты, каждую субботу толпились у парадного входа в дом номер 5 на Шкиперском протоке Васильевского острова, умоляюще заглядывали в глаза каждому проходящему горняку и просили:
„Дяденька, возьми на танцы!"
„Дяденьки" юных баловниц „на танцы" брали, но не проводили через парадный вход, а затаскивали через окна первого этажа, выходившие во двор. Комендант общежития и вахтеры делали вид, что ничего и не подозревают. Скандал обычно разгорался лишь, когда некое дитя ухитрялось наградить гонореей с десяток орлов в горняцкой, с эполетами форме. Но, об этом - особый сказ в другой раз. А сей час заметим только, что, хотя среди любительниц танцев встречались настоящие очаровашечки с милейшими и невиннейшими личиками ангелов во плоти, желания стать грудью на их защиту, к стыду моему, у меня, здоровущего балбеса, забияки и лоботряса не возникало. Я пережил уже к тому времени свою первую любовь, по глупости и мягкотелости своей предал ее и ни в какие светлые чувства уж не верил. Жил, учась и развлекаясь. Учился добротно, но никакой поэзии в горно - технических науках не чувствовал. Развлечения особым изыском не отличались: мужские компании и женское общество. Все это огрубляло душу.
С обладательницей волшебных глаз мы встречались до свадьбы еще несколько лет. У Фриды была большая еврейская семья. У моей будущей тещи живы были родители - Фридины бабушка и дедушка. У стариков было две дочери и два сына, из которых одна только Анна Мироновна была замужем. С учетом моего будущего тестя на семерых взрослых приходилось одно дитя - Фрида, на которую все они и надышаться не могли. Дитя было нежным, миниатюрным, возвышенным и играло на фортепианах. А тут появился жлоб из общежития Горного института под два метра ростом и весом около восьмидесяти килограммов. Жлоб был человеком образованным, но манеры его оставляли желать лучшего. Лучшим времяпрепровождением он считал пьянку, а милым развлечением - добротную драку с опрокидыванием квасных бочек и мордобоем до потери сознательности. Семья страшно переживала. Провинциальный жлоб качал права на ребенка. Он был большим, грубым, смеялся громко и не сдерживаясь. Всем было страшно. Всем, кроме двух членов тихой и интеллигентной еврейской семьи. Страха не испытывала сама Фрида и старший брат моей будущей тещи Борис Миронович Ганопольский - любимый мой „дядя Боря".
И тут я прерываю тешащие душу старческие воспоминания о себе самом и перехожу к рассказу о главном герое этого повествования.
Борис Миронович Ганапольский был театральным администратором. Он родился в 1910 году в Николаеве и согласно лежащей предо мной его трудовой книжке к 1993 году, когда мы насильно оторвали его от работы администратора Ленинградского балета на льду и увезли в Германию, он проработал ровно семьдесят лет в разных административных театральных должностях. Когда я впервые прочел „Театральный роман" Булгакова, я решил, что администратор написан именно с Ганапольского. Лучше классика не написать, потому адресую читателей к прекрасному произведению. Я же дополню портрет Бориса Мироновича двумя эпизодами из личного общения с этим незаурядным человеком.
В 1978 году мне уже было 42 года, количество дипломов, званий, степеней, статей, изобретений, медалей, благодарностей и прочей фанаберии было столь большим, что я полностью уверен был в своей значимости. А тут еще после внедрения изобретения, в результате которого Узбекистан стал получать десятки тонн золота, меня премировали крупной суммой и вручили талон на приобретение „Жигулей", которые я и купил, реализовав почти несбыточную мечту всего моего семейства. Остались еще деньги, на которые я купил сруб и установил его в Синявине. Получилась „дача". Я стал „богатым" человеком, и был этим очень горд. Но не тут - то было. Для системы, для Ленинградских властей я, как и был, так и остался беспартийным жидом. И мне это показали в явной форме, когда я попытался получить место под гараж для приобретенного авто. Я ходил на приемы к разного рода советским бюрократам, писал всякие реляции, смысл которых сводился к тому, что если мне не выделят места под гараж вблизи от моей квартиры, что размещалась на Заневской площади, то отечественная наука и практика обогащения руд цветных металлов придет в такой упадок, что никакие силы не вернут им былую славу. Председатели райсоветов приходили в панический страх от такой ужасающей перспективы, но места тем не менее не давали. В конце концов я уразумел две вещи:
а) необходимо дать взятку;
б)взятку можно и нужно было дать лично председателю ВДОАМ (Всесоюзного добровольного общества автомотолюбителей) Невского района. Но... все мои попытки задобрить секретаршу этого изверга путем дарения французских духов с целью попасть в обозримое будущее к нему на прием для беседы тет - а - тет, успеха не имели. Старая выдра французскую парфюмерию брала, товарищ Сидоренко принимал меня, но всегда в присутствии крестьянского вида сотоварищей. Дать или даже предложить взятку при этих мастодонтах не представлялось возможным, и мне многократно отказано было „за неимением свободных мест в гаражных кооперативах Невского района". Жигули одиннадцатой модели красного, как революционное знамя, цвета подвергались смертельной опасности. Пришлось унять свою гордыню и в очередной раз идти с просьбой о помощи к дяде Боре, работавшему тогда заместителем директора по административной части Ленинградского театра музкомедии, что на улице Ракова номер 13. Мне велено было дать номер телефона секретарши - фурии и дожидаться распоряжений. Ждать мне пришлось недолго, ибо уже на следующий день дядя Боря позвонил мне на работу и приказал прибыть к нему в театр к 18 часам на „Жигулях" для дальнейшего следования во ВДОАМ Невского района. Так я и потупил.
В 18.20 мы переступили порог приемной товарища Сидоренко. Местоимение „мы" применено здесь в очень приблизительном смысле, ибо дядя Боря шагал бодро и уверенно; я же плелся как побитая собака, шаркая ногами и опустив голову. Шеф распорядился: „не проявлять инициативы, а отвечать только на заданные вопросы", но я и так возникать не думал.
Войдя в предбанник, дядя Боря устремился к фурии, поцеловал ей руку и сказал: „Прекрасно выглядите, Надежда Семеновна, прекрасно! Как Юрий Петрович? Доктор Нечаев сказал, что примет его во вторник в 10.30".
„Спасибо, дорогой Борис Миронович! Большое спасибо! Мы ведь так измучились."
„Не волнуйтесь, все образуется, Григорий Петрович мертвых на ноги ставит, не волнуйтесь, Наденька. А как дела у Юрочки? У Вас просто очаровательный сын, он приходил ко мне и мы начали заниматься, его проблемами...
А как хозяин?"
„Спасибо, дорогой, Борис Миронович, спасибо большое! Григорий Артурович ждет Вас."
Фурия мелкими семенящими шажками подбежала к двери в кабинет Сидоренки и распахнула ее перед Ганапольским, как перед дорогим и желанным гостем. Она буквально преобразилась и вся излучала тепло и гостеприимность.
Дядя Боря твердым, решительным шагом вошел в кабинет, направился к устремившемуся к нему навстречу сизомордому от постоянного пития его обитателю:
„Здравия желаю, товарищ полковник!" - отчеканил дядя Боря
„Здравия желаю, Борис Миронович!" - ответил начальник ВДОАМа.
„Вам привет от генерала Острохватова"! сказал дядя Боря. „Вы ведь у него служили?" - продолжил он.
„Так точно!" - ответил Сидоренко.
„Жена его Ольга Ивановна и дочь Галочка велели мне кланяться Вам и особый привет шлют супруге Вашей Клеопатре Сергеевне!"
И пошла, покатилась беседа... Казалось, встретились два однополчанина, служивших долгие годы в одном авиационном полку. Дядя Боря был полностью слеп на правый глаз и почти ничего не видел левым и по этой причине вообще никогда в армии не состоял. Но он сыпал фамилиями, именами воинских начальников Ленинградского гарнизона с упоминанием имен, жен, детей и любовниц и воспоминаниями о смешных или трагических событиях их жизни, так, как если бы сам был их участником.
Мне всегда неясно и даже обидно было: почему я, такой умный и образованный, никому не интересен, а с дядей Борей люди стремятся подружиться после первых минут знакомства. Сейчас мне показалось, что я начинаю кое - что понимать.
А беседа меж тем развивалась горячо и стремительно. В какой - то ее момент Сидоренко открыл несгораемый шкаф, достал бутылку хорошего армянского коньяка, улыбающаяся фурия принесла блюдце с нарезанным лимоном.
Мне коньяка не предлагали. Меня, как бы вообще не было в комнате...
Когда бутылка была опорожнена, Сидоренко спросил, указывая пальцем на меня, зажавшегося в углу коричневого кожаного дивана:
„А этому - то чего надо? Я, вроде, его уже видел где - то."
„Да. А чего тебе надо? Не пойму его никак." -сказал дядя Боря и продолжил, как бы жалуясь на тяжелую свою судьбу:
„Это мой племянник, „большой ученый", но очень бестолковый парень. Расскажи товарищу полковнику, чего тебе надо! Говори четко и понятно, а то ходишь сюда уже десятый раз и никак объяснить свою нужду не можешь... И чему вас только в институтах учат?" - продолжил Борис Миронович, обращаясь к заведующему лабораторией, в подчинении которого ходили три доктора и более десятка кандидатов наук, обращаясь к человеку, который буквально лопался от чувства собственного достоинства и важности.
Надо сказать, что я не сплоховал, встал и промямлил, что прошу, мол, выделить место под железный гараж в кооперативе, что на Дальневосточном проспекте.
„Вот так бы сразу и говорил! А то ходют здесь и двух слов связать не могут!" - командирским голосом отрубил Сидоренко.
„А что я тебе говорил? Давно надо было четко изложить товарищу полковнику сущность дела. А, впрочем, если бы не твоя бестолковость, я так бы и не познакомился с Григорием Артуровичем, так ведь, товарищ полковник?" - сказал мой дядя.
„Что говорить - ответил почему - то Сидоренко - Чайковский -есть Чайковский!"
Прошло уже почти тридцать лет, а я до сих пор так и не пойму, что должна была означать таинственная фраза о великом русском композиторе. Дядю же неожиданный экскурс в историю русской музыки не смутил, и он незамедлительно протянул начальнику ВДОАМа заранее подготовленное мною заявление, на котором Сидоренко начертал в правом верхнем углу красным карандашом: „Выделить участок в блоке 11". И приписал ниже синим карандашом:
„Выделить гараж железный по себестоимости". Последнего я и просить не смел...
Через неделю я был гордым владельцем собственного гаража. С Сидоренкой я никогда более не встречался, но истины ради замечу, что Борис Миронович, вероятней всего, еще некоторое время с ним общался. По крайней мере, ближайшими моими соседями по гаражному кооперативу стали многие артисты Театра музкомедии...
В советское время все было дефицитом. Когда дело касалось лекарств, это было особенно чувствительно, а потому огромное число разного рода людей обращались к Ганапольскому за помощью в доставании нужных медикаментов. И всегда направлял он страждущих к директорам аптек, которые все были его друзьями. Он никогда не брал у просителей денег. Работала советская система взаимных услуг. Но если страдалец был никчемным человеком и ничем полезен быть не мог, ему все равно оказывалась срочная и действенная помощь. Об одном таком эпизоде следующий рассказ.
Жена моя Фрида работала концертмейстером в вокальном классе Ленинградской консерватории. Работа была ей очень интересна и приятна. Она и пахала, держа на своих плечах около двадцати будущих мастеров оперного искусства. Традиции работы в „Консерве" странно распределили обязанности педагогов. Всю работу: развитие вокальной техники, разучивание партий, репетиции, концерты и так далее - выполнял концертмейстер. Деньги за всю эту работу получал профессор класса. В скобках замечу, что в Германии сохраняются те же традиции. Но речь не о том...
Дочери нашей Юлии было три года, она, как все ленинградские дети, часто простужалась, и когда она заболевала, сидел с ней дома я. Мамина работа была абсолютно неотложной (это ведь и подумать страшно: пропустить репетицию студента - вокалиста, готовящего партию Евгения, который Онегин), а я брал библиотечные дни, отгулы за прогулы или еще что в этом роде и выхаживал ребенка всеми известными мне способами. Создание у девочки хорошего настроения было неотъемлемой частью лечебного процесса. И я старался не за страх, а на совесть.
Однажды зимой во время очередного лечебного процесса все мыслимые и немыслимые способы увеселения доченьки были исчерпаны и ребенок капризничал, хныкал, жаловался и не хотел есть. В голове еврейских родителей отказ перекормленных чад поглощать еду трансформируется в опаснейший симптом неизвестной страшной болезни. Я, несмотря на все мои звания и знания, исключением не был, и посему я тотчас придумал новое развлечение. Юля очень любила дурачиться по телефону, звоня всем обожавшим ее родственникам, сообщая им, что это - „из милиции." Взрослые подхватывали игру, отвечали ей, как это бы это и в самом деле была милиция, и так далее...
В этот раз я решил усложнить игру. Я набрал полный рот бумаги, разжевал ее и, держа комок во рту, набрал служебный телефон Бориса Мироновича. Голос свой я изменил, как умел, и произносил слова с выраженным еврейским акцентом, сильно картавя. При этом я непрестанно подмигивал Юле, которая не могла сдержать радостного смеха, слушая нашу беседу по параллельной трубке, и потому, наученная мною, прикрывала микрофон пухлой ладошкой.
„Але! Але!"- кричал я, как если говорил бы без помощи телефона с собеседником из другого города.
„Але! Мне нужен Богис Мигонович! Богя! Это ты, Богя?"
„Ганапольский слушает Вас."
„Богя! Это ты? Богя?" -надрывался я.
„Это я - Борис Миронович Ганапольский. А Вы кто? Чем я могу Вам служить?" - прозвучало в ответ на мои вопли.
„Богя! Это я, Богя!"
„Кто - я? Как Вас зовут? Говорите спокойно."
„Богя, это я - Габинович, Зяма Габинович из Николаева, сын Рахили Исаковны" - меня несло, никакого Рабиновича и никакой мамы его Рахили я не знал и не ведал. Но смутить дядю Борю было абсолютно невозможно:
„Здравствуй , Зяма" - отвечал он.
„Ты откуда звонишь, Зяма, из Николаева?"
„Нет, Богя, нет. Я здесь, у тети Гивы. Ты помнишь тетю Гиву, Богя?" К чести Ганапольского он не ударился в воспоминания о тете Риве, а спросил лишь:
„Зяма, чем я могу вам с тетей Ривой помочь?
„Богя, она болеет, Богя. У нее остгая недостаточность вегетативной негвной системы, ее всю тгясет, особенно по вечегам." Я перебарщивал - Ганапольский рассердился и насторожился одновременно:
„От жадности, что -ли? Зяма, а что это за штука - вегетативная нервная система?"
Я стал сбавлять обороты:
„Богя, тете Гиве нужно лекагство от вегетативной негвной системы. Помоги, Богя!"
„Какое лекарство?"
„От негвов,Богя, от негвов..."
„У тебя есть рецепт?"
„Гецепта нет, но лекагство надо...Был бы гецепт, я бы тебе не звонил, Богя."
„Как называется лекарство?"
Я посмотрел в потолок и изрек:„Кгиптостеагин."
„Крипто - сте - арин" - повторил Ганапольский и продолжил :
„Позвони мне через час, Зяма."
Точно через час я вновь позвонил Борису Мироновичу.
„Запиши адрес: Садовая ...директор аптеки Вера Ивановна, скажешь ей, что ты от меня по поводу криптостеарина для твоей тети"
Я поблагодарил Ганапольского и попрощался с ним. Мне очень хотелось позвонить в аптеку и спросить, что это за препарат такой - криптостеарин, но делать этого я не стал. Так и не знаю до сих пор, чем собирались лечить страдалицу - тетю.
Тайны сверхпритягательности дяди Бори я тоже не разгадал. Он похоронен на еврейском кладбище Кельна рядом со своей прекрасноглазой племянницей, и я часто стою у их могил и разговариваю с ними, как с живыми, рассказывая им об эмигрантской жизни нашей и прося заступничества. Светлая им память.
