Rapoport2
Ноэми Рапопорт, Кассель, Германия

 

Думы о былом
(Воспоминания врача)


    
    
     Врачом я мечтала стать с детства. Помню, что одна из моих часто меняющихся нянь подарила мне маленькую металлическую машинку с красным крестом на боку и сказала: - "Я знаю, ты будешь врачом". Тогда мне было около трех лет, мои родители удивлялись, что я это помню. Позже я заслушивалась рассказами своих двоюродных бабушек и дедушки, работавших земскими врачами, об их нелегком самоотверженном труде на эпидемиях холеры и сыпном тифе. Авторитет их был очень высок, их знала и любила вся округа за доброту и отзывчивость. Эти качества отозвались в народе уважением к своим целителям и помощью им в трудные моменты жизни. Мятежный дух того времени не обошёл стороной и наш дом. Одна из двоюродных бабушек, Анна Борисовна Яхнина–Конторович и её муж, Ной Лазаревич Конторович занимались и революционной деятельностью, арестовывались, бывали в ссылках. Родители рассказывали нам об одном благородном и смелом поступке "служивого" человека. Наши революционеры занимались агитацией в шахтерском городке Юзовка. Однажды, поздно вечером к ним постучалась жена полицмейстера и предупредила, что утром к ним придут с обыском, чтобы уничтожили или перепрятали недозволенную литературу, что её послал к ним муж в благодарность за спасённого сына.
     Другая двоюродная бабушка была и приемной матерью для моей мамы и её двух братьев и сестры, родная мать умерла, когда моей маме было 3,5 года. Усыновлённые дети называли её тётей Соней. Tётя Соня была дипломированной акушеркой, её муж был фармацевтом, оба получили образование в Швейцарии. Тётя Соня практиковала в Витебске, а после революции работала в роддоме в Ленинграде и, приезжая к нам в Москву, привозила много фотографий принятых ею детей, уже подросших, с трогательными надписями их родителей, о каждом рассказывала что-нибудь интересное. Все усыновлённые тётей дети получили высшее медицинское образование, моя мама и её старший брат были докторами медицинских наук.
     Мой папа был профессором, известным в стране учёным - патологоанатомом и патоморфологом. Моя мама была одной из ближайших соратниц акад. Л.С. Штерн. Так что я выросла в чисто медицинской семье и стала врачом в третьем поколении.
     В 1952-ом году я закончила 2-ой Московский медицинский институт по специальности врач-лечебник. Несмотря на возраст - 23 года на мир смотрела «через розовые очки», которые надели на меня своим воспитанием родители. Правда, в последние 2-3 года на очках появились чёрные пятна - в одном из лучших учебных заведений началась беспрецедентная антисемитская компания. Началось всё, со снятия с должности директора института профессора Топчана А.Б. Освобождались от работы многие видные учёные, профессора и доценты, практически, без объяснения причин, только за то, что они евреи. Чистка рядов профессорско-преподавательского состава, начатая в 1949 годы продолжалась многие годы, и даже смерть Сталина не остановила этот процесс.
     Ещё со студенческих лет я мечтала стать врачом-инфекционистом, и в течении 1,5 лет работала в лаборатории на кафедре инфекционных болезней и за это время мне удалось подготовить мою первую большую статью, но по странному стечению обстоятельств она не была опубликована, так, как таинственным образом пропала. И, вот случайно, просматривая журнал «Эпидемиология, микробиология и инфекционные заболевания» за 1953 год, я наткнулась на мою статью, под неизвестной мне фамилией, с сохранением даже номеров историй болезни исследованных больных.
     При распределении врачей после получения дипломов москвичи - евреи получили направления на дальнюю периферию, в «Тьму-Таракань», как мы говорили, а славяне - москвичи и не москвичи распределены были на кафедры, в научные институты. Я получила направление в Великолукскую область. Приехав в Великие Луки в облздравотдел, получила назначение в Торопец на должность завуча в фельдшерскую школу.- Но я хочу работать инфекционистом в любом районе, - сказала я. - Инфекций в области не было, и сейчас нет, - строго посмотрев на меня, сказал зав. облздравом. - Вышел приказ о том, что директором и завучем в фельдшерско-акушерской школе должны быть люди с высшим медицинским, а не педагогическим образованием, можете совмещать терапевтом в районной больнице, а директор там уже есть. Так я попала в старинный, застроенный одноэтажными деревянными домами городок, с множеством разрушенных церквей семнадцатого, восемнадцатого и девятнадцатого веков, многокилометровым озером, из которого брали воду для питья, в котором мыли телеги, купали лошадей, стирали. И это в середине ХХ-го века!
     Прибыв на место моей службы, я поняла, что легко работать, не придётся. Сказать, что меня там встретили без восторга - ничего не сказать. В глазах моих сослуживцев я увидела неприкрытую ненависть. Как же, эта приезжая села на место бывшего там ранее завуча, педагога с большим опытом работы, да ещё и в больнице хочет работать! Итак, не проработав и месяца, я стала «врагом». В больнице ставки терапевта не было, разрешили вести прием жителей района в поликлинике. В так называемые «базарные дни» я принимала до 40 человек, приходивших не только с жалобами на здоровье, но и просто посмотреть на «городскую». А в ФАШ (фельдшерско-акушерская школа) работа у меня не получалась - надо было составлять расписание уроков так, чтобы удовлетворить всех педагогов, как общеобразовательных дисциплин, так и специалистов, которые работу в больнице совмещали с работой в школе, и, не дай бог, кого-либо из них ущемить в зарплате. Посоветоваться было не с кем. Директор сидел, закрывшись в своём кабинете, и разбирал сломанные будильники и ходики, это его хобби, и только раз или два в неделю выходил на урок в классы провести занятия по десмургии. Я неоднократно обращалась за помощью к бывшему завучу, пыталась объяснить ей, что не по своей воле заняла её место, но она в мою сторону не смотрела.
     Ранняя и очень холодная осень, ветры, дождь, вперемежку со снегом. В классах холодно, в иные дни не более 10 градусов. Учащиеся - полуголодные и плохо одетые подростки от 15 до 17 лет кашляют, хлюпают носами. Окна в классах не замазаны, в магазине более года нет замазки, их заклеивают бумагой, но она держится недолго. Подростки учатся не только ради получения престижной профессии, но и из-за стипендии, так как родители, работающие в колхозах, денег за работу не получают, только «палки» за трудодни в тетради бригадира. Паспортов не имеют, а уход из колхоза уголовно наказуем.
     Как-то, бухгалтер школы сообщает, что в магазин завезли очень дешевую и совершенно несъедобную халву, и её можно использовать как замазку для окон, она уже проделала это у себя дома. Обсудили в учительской это предложение, решили купить халву. Купили всю, что ещё оставалась в магазине, около 4 кг. После уроков молодые педагоги активно взялись за работу, за два вечера утеплили все классы. Через несколько дней в классах стало тепло, учащиеся и педагоги сидели без верхней одежды. Вот идёт урок латыни. Латинист, он же зав. райздравом, кругленький, розовощекий, внешне приветливый человек, приблизительно лет 50 - 55. . Неоднократно заходил ко мне в кабинет, кокетничал. Педагог заметил, что ученики, сидящие около окон что-то отколупывают от окна и старательно жуют.- Что это вы там кушаете? - А, это замазка, такая сладкая. Хотите попробовать? Педагог берет предложенный комочек и кладёт его в рот, жуёт, но при попытке что-то сказать на стол выпадают склеенные вставные зубы. Класс замер. Латинист побежал вниз в учительскую. - Кто надумал замазывать окна халвой? - Это наша новая завуч, - дружно ответили учителя (меня в этот вечер в школе не было). - Я эту наглость так не оставлю, я ей покажу! Вот такая обстановка была у меня в школе. О происшедшем я узнала на следующий день от библиотекаря Лиды, с которой подружилась, но зря, как выяснилось позже.
     Вскоре я с учениками старшего курса была отправлена в колхоз «на картошку», был уже ноябрь. Колхозники сидели на своих приусадебных участках, готовили землю на следующий год, а полураздетые подростки без сапог и варежек должны были из промерзшей земли выкапывать уже замерзшую картошку, я работала вместе с ними. Через несколько дней и ученики, и я уже были с повышенной температурой, простужены, так как с поля возвращались промокшие, а в избах, куда нас поселили, одежда за ночь не просыхала. Есть, было, нечего кроме мороженой картошки, которую варили наши хозяйки изб. По моему мнению, эта картошка годилась только для корма свиней, но хозяйка избы, где я жила, сообщила, что из этой картошки делают самогон и водку на заводе в городе. Часть моих студентов, больных, пошла в свою деревню к родителям, я разрешила с условием, что они вернутся по выздоровлении. Однажды днём, на поле, где мы под моросящим дождём копали картошку, на краю поля появилась группа хорошо, не по-деревенски одетых, людей. От них отделилась женщина в кожаном пальто и энергичным шагом, утопая в глине, направилась ко мне. Глядя, как она идёт, и с каким выражением лица, я вспомнила комиссаров из кинофильмов про гражданскую войну, только эта была без нагана, но рукой размахивала угрожающе. Подойдя ко мне, стала орать: - Это, что за безобразие такое, полдня прошло, а вы и мешок не собрали, саботажем занимаетесь и учеников к саботажу подстрекаете! И ещё что-то кричала, не давая мне раскрыть рот. Наконец она замолчала. Я подошла к ней и тихо, чтобы не слышали ученики, ей сказала: - Не кричите, а лучше снимите пальто и шляпку и покажите пример хорошей работы подросткам, ведь силы у вас побольше, чем у этих голодных и замерзших детей. Она онемела, посмотрела на меня и пошла к своим, что-то им говорила, показывая на меня. Через несколько дней, нас «бросили» теребить лён, который надо было обрабатывать в августе, в ноябре это был такой же бесполезный труд, как и на картошке. Вернувшись в город в начале декабря, все мы были больными, у меня начался гастрит, видимо эрозивный, после еды хлеба, испекаемого в деревнях из картошки и плохо смолотого проросшего зерна и коры. Когда я вышла на работу, в школе висел приказ: «За вредительские действия зав. учебной частью Рапопорт Н. Я., подстрекательство к вредительству несовершеннолетних учеников, а также за издевательство над преподавателем, товарищем Ивановым Е. И. объявлен выговор Рапопорт Н. Я.».
     Вскоре я получила ещё один выговор. Эпизод, послуживший поводом для выговора смешон до абсурдности. В городе электричество подавали в определенные часы, в поздне-осеннее и зимнее время утром с 7 до 9 часов, вечером с 19 до 21 часа, но уже в 17 часов было темно, а на улицах освещения не было. Над входом в школу предполагалась лампочка, т.к. ступеньки были обломанными. К моему приезду лампочки не было, с начала тёмных дней мы то и дело спотыкались. Завхоз, он же и конюх, говорил, что обычных ламп по 60 или 100 свечей в магазине давно нет, в наличии только лечебные - синие и красные. Синие освещения не давали, такая лампочка была вкручена недалеко от школы над входом в магазин. Решили попробовать освещать красной. Купили красные лампы по 100 свечей, вкрутили одну, освещения она также давала немного, но хоть что-то. Через 2 недели в школе появляется комиссия из ОБЛОНО, вызывают меня и начинается: - Как вы посмели вкрутить красную лампу над подъездом школы, как вы посмели так оскорбить преподавателей и учеников, это вам не Москва, где кругом проститутки и т.д. Я пыталась объяснить, что это было не мое единоличное решение, что ни я, ни директор ничего подобного и не подразумевали, но выслушать меня не захотели, и вот висит новый приказ: «За умышленное оскорбление работников ФАШ и её учеников (можно подумать, что я работаю в другом месте!) вынести строгий выговор Рапопорт Н. Я.». Но почему же только мне? Ответа не было, а до 13 января 1953 года оставался всего один месяц.
     10 января 1953 года меня командировали в Великие Луки за учебниками для средних медицинских школ. Возвращалась я 13-го. В 4 часа 30 минут я сидела на вокзале в ожидании рабочего поезда - он ездил по одноколейке через день, в 5.50 села в поезд, в 10 часов попала домой, на столе лежала записка от хозяина, что надо срочно явиться в больницу. В полном неведении, не переодевшись, голодная побежала в больницу. Там, в актовом зале было полно народа - все врачи, фельдшера, медсестры, преподаватели из фельдшерской школы и общеобразовательной школы. В президиуме сидели главный врач, секретари райкома партии, какие-то военные. Я глазами искала место, чтобы сесть, но мне не дали. - "А, вот, наконец, пришла и наша приезжая из Москвы, Рапопорт, сейчас она нам всё расскажет про «убийц в белых халатах», наверное, многих из них и лично знала. Я в полном недоумении вопрошаю: - "Каких убийц? О ком идёт речь?" С разных сторон меня стали «просвещать», называли фамилии любимых профессоров, с ужасом ждала, что назовут и мою фамилию, но, слава богу, нашей фамилии не было. Я молчала. - Ну, что же вы молчите, давайте, рассказывайте, кого знаете, с кем встречались.... С трудом, преодолев напавший на меня ступор, я начала говорить, но, наверное, как говорится «не в ту степь». Я тогда выпалила: - "всё, что я сейчас услышала – неправда, произошла огромная ошибка, все названные профессора очень достойные люди, много сделавшие для здоровья пациентов, а проф. М. С.Вовси был главным терапевтом Советской Армии и в годы войны организовал такую терапевтическую службу, что от заболеваний военнослужащие не умирали и т.д. Мои слова были встречены гробовым молчанием. - Ну, с этой Рапопорт всё ясно, - сказал кто-то из военных.- Идите, садитесь,- сказал главврач. Я села, сразу не заметив, что от меня отодвинулись с обеих сторон.
     Через две недели у меня было первое свидание с «товарищами» из «Органов». Тогда мне казалось, что всё происходящее со мной - это только со мной. Спустя много лет, когда начали писать об этих годах, я поняла, что это была общая «генеральная линия» - растоптать, унизить, уничтожить этот народ, называемый еврейским. В первое свидание мне предложили сообщить, в каких отношениях я состояла с известными профессорами–«убийцами». - В отношениях профессора-педагога и студентки. - Подробнее. - Я слушала лекции, бывала на обходах, сдавала экзамены. - Заметили, что они вытворяли с больными? - Ничего не вытворяли, хорошо обследовали, ставили правильные диагнозы и успешно лечили.- Защищаете своих, не так ли? Подпишите здесь и здесь. - Я ничего подписывать не буду, здесь одно враньё. - Ну, ну...
     Через неделю, 4-го февраля - второе «свидание». Об аресте отца я ещё не знала, узнала поздно вечером, позвонив маме в Москву. Не знаю, знали ли это «товарищи», но разговор шел уже в другом тоне. - "Нам известно, что вы руководитель сионистского кружка в городе, рассказывайте, кто его члены, чем вы там занимаетесь?" - "Господи, да что же это такое? Какой сионистский кружок? Я и слова такого не знаю. Я не понимаю,что вы имеете в виду под словом сионизм?" Мой собеседник категорически: - "Все евреи – сионисты!" - "Кроме меня я знаю ещё двух евреев, наших врачей, они не сионисты, а остальные евреи - жители этого города лежат в братской могиле на окраине города, убиты фашистами". Тон сменился, и я уже не сомневалась в том, что начался настоящий допрос, с быстрым переходом на "ты" и, как теперь говорят, с ненормативной лексикой. - Будешь говорить или нет? - О чём? О том, что в нашем доме всегда звучали патриотические речи? О том, что я комсомолка с 10 летним стажем, имею много благодарностей за комсомольскую работу и никакого сионистского кружка не веду. Тут я сделала ошибку: достала свой комсомольский билет и, держа его в руке, поклялась, что говорю правду. Один из молодцов выхватил у меня билет, бросил его на пол, харкнул на него и растер плевок ногой. - Грош цена твоей клятве, все вы продажные бл..и. Я впервые услышала подобную нецензурщину, и именно она натолкнула меня на размышления: Если этот человек позволяет себе подобную брань по отношению к женщине, к врачу, значит, что-то случилось в моём доме.
     В ночь на 5 февраля я дозвонилась маме (я всегда звонила поздно, было легче получить Москву и «ушей» было меньше), узнала с ужасом, что папа «тяжело заболел» и помещён в больницу, что есть угроза заболеть и ей, что если я ей не дозвонюсь, звонить надо нашим друзьям. Всё ясно, ясна мне и моя участь, если не арестуют, то будут издеваться и мучить, но необходимо держаться, работать, чтобы посылать деньги маме. Ведь она после ликвидации её Института Физиологии Академии Наук, осталась без работы, и устроиться на работу уже несколько лет не могла. Институт был ликвидирован после ареста его руководителя - первой женщины-академика в нашей стране Лины Соломоновны Штерн.
     В феврале и середине марта я ещё продолжала работать в поликлинике. Слышу разговор в коридоре, за дощатой стенкой: - "Ты к кому сидишь?" - "Да к ней, нашей приезжей, хожу к ней уж полгода, доволен ею, а что, почему спрашиваешь?" - Да, говорят, она еврейка, а евреи всех русских убивают лекарствами". - "Меня она не убила, а у кого точно узнать, еврейка она или нет?" Хорошо, что в то время деревенские ещё не очень хорошо разбирались в национальном вопросе, и приёмы у меня были большими. Приходили горожане с серьёзными заболеваниями, но бывали, прямо-таки анекдотические случаи. Как-то, пришел пациент, страдавший геморроем, я выписала ему анальные свечи, объяснила, как ими пользоваться. На следующий день прибегает он ко мне очень возбуждённый: - "Доктор, выпиши мне этих свечей побольше, мы вчера за ужином их на хлеб мазали, и детям и жене очень понравилось, они ведь на шоколадном масле сделаны". - "Как так мазали? Я же вам не для еды их дала, я же всё вчера объяснила". - "Но нельзя же такую вкусноту в ж.пу совать!" В страхе я побежала с приёма к нему домой, посмотреть на детей, не отравились ли. Слава богу, все были здоровы. На столе лежала пустая коробка, содержимого которого, при правильном употреблении, хватило бы минимум на 10 дней, но раз в состав свечей, в качестве основы входит масло-какао, то, в самом деле, не пропадать же добру…. Я предупредила в аптеке, чтобы свечи без рецепта не отпускали.
     Зимой в поликлинике было очень холодно, одна печь обогревала четыре кабинета, стол врача был далеко от печи, приём я вела в ватных штанах, телогрейке и в валенках, халат одевала поверх телогрейки. Руки замерзали, с трудом удавалось писать. В особенно холодные дни температура на уровне моего стола бывала не выше 2-3-х градусов выше нуля. В кабинете не выветривался запах дёгтя, лошадиного пота и пота самих пациентов. К этому устоявшемуся запаху прибавлялся запах махорки от входившего вновь, а часто и запах перегара. Руки мыть удавалось не всегда, в рукомойнике соскового типа вода замерзала. В один из «базарных» дней на приёме была масса народа, я не успевала своевременно заполнять амбулаторные карты, пальцы едва держали ручку. Вот открылась дверь: - Здорово, доктор! - Здравствуйте, на что жалуетесь? - Да вот, дыхалка болит, кашляю я. - Раздевайтесь, я сейчас, - говоря эти слова, продолжаю записывать предыдущую карту. Слышу, как падает на пол сбруя коня, ещё что-то тяжелое. - Я готов. Иду за ширму и вижу совершенно голого мужчину. - За чем же вы всё с себя сняли? - Так ты ж велела, а сама чего не разделась? Быстро проведя осмотр, велела ему одеваться. Он в большей обиде: - Вот всегда так с городскими, заманят, а сами в кусты. Кое-как удалось его успокоить. Такие эпизоды время от времени случались в моей врачебной практике и проистекали они по причине жуткой безграмотности сельских жителей. Всё это, оживляло мою серую будничность и, конечно, было бы очень смешно, если бы не было так грустно.
     Однако история с моей "сионистской" деятельностью имела продолжение. Третье свидание с «молодцами», предъявлявшими мне каждый раз свои красные книжечки, но так быстро, что я ни разу не успевала прочесть фамилию, а только «шапку» - Министерство государственной безопасности, состоялось в конце февраля и четвертое – через неделю. Как они попадали ко мне в кабинет, я не понимала - ключ имела ведь только я, но, тем не менее, каждый раз, приходя на работу в ФАШ, заставала их у себя в кабинете. Подробности этих двух свиданий помнила плохо, так как в эти разы было рукоприкладство, бил один из двух молодцов, высокий с маленькими бегающими глазами, в надвинутой до бровей шапке, которую никогда не снимал. Бил умело - по лицу и голове рукой в перчатке, я только позже сообразила, почему он был в одной перчатке - в ней лежал металлический брусок. Внешних, видимых изменений на лице не было, только припухали губы и на голове шишки, но во рту появился отёк правой щеки, распух язык, отекла гортань, кружилась голова. В последующие недели две не могла глотать, жевать, хрипела, но продолжала выходить на работу. Хозяин комнаты, душевный и всё понимающий человек, поил меня «с ложечки» парным молоком, чаем, утешал. Звали его Василий Константинович Васильев, член Партии с 1920 года. Он ездил периодически в какую-то дальнюю деревню к своему фронтовому другу, у которого был трофейный радиоприёмник и там, сидя в подполе, они слушали передачи из-за кордона. Возвращаясь, домой, он мне шептал:- Это им не 37–ой год, Вышинского в Америке забросали тухлыми яйцами, не дадут ему казнить невинных людей, потерпи, всё образуется. Я совершенно уверен, что батя твой невиновен, да и другие врачи тоже, и не думай съезжать от меня, я никого не боюсь. (Я неоднократно предупреждала дядю Васю, что у него могут быть неприятности из-за меня, но он и слушать не хотел). Дядя Вася привозил мне клюкву откуда-то из Псковской области, заставлял, есть, т.к. у меня начинался токсикоз беременности, да и как ему было не быть в такой обстановке. В четвертое свидание мне сломали два передних зуба на верхней челюсти, пообещав выбить все зубы, если я не буду подписывать бумаги, а бумаги представляли собой папиросную бумагу с мелко напечатанным шрифтом, такую толстую пачку, я с трудом прочла половину первой страницы, из которой я узнала, как меня зовут, возраст, принадлежность к сионистской организации и пособничество врагам (каким указано не было).
     Пятое предпоследнее свидание было 10 марта. В этот день не били, но сидели очень долго, заставляя, уговаривая и запугивая всякими страшными последствиями моего упрямства в нежелании подписывать их бумаги. В этот раз мне удалось прочесть чуть не пять листиков, в них указывалось издевательство над преподавателями путем сокращения им часов, что вело их к голоду, срыв уборки урожая(!) и другая подобная галиматья, но что меня поразило, так это дословные разговоры с мамой и часть содержания моих писем домой. Ещё в этот раз мне удалось подсмотреть последний лист этой пачки (обычно они придерживали пачку, не давая посмотреть конец), увидеть подписи людей, писавших на меня - первой стояла подпись Лиды-библиотекаря, считавшейся моей подругой, трёх преподавателей из ФАШ, директора школы М-го и его жены, с которой я даже не была знакома, медсестры из поликлиники и одного врача из больницы, набивавшегося в друзья.
     В мае было последнее посещение меня, но уже другими «товарищами», разговаривали на «Вы». Они предупредили меня, что если я когда–ни будь, кому-нибудь, где-либо обмолвлюсь о недозволенном поведении их сотрудников в «беседах» со мною, то мне и моим близким будет худо, - "Особенно, этому не поздоровится ", - ткнув пальцем мне в живот. Мне было неизвестно, как реагировали мои коллеги по школе на посещения «товарищей», никто меня не расспрашивал. Отчетливо нагнеталась атмосфера недоброжелательства, подозрительности. Даже врач-хирург, с которым у меня были добрые отношения, держался от меня подальше, особенно на работе. В этом вакууме я задыхалась, и, не видела выхода из сложившейся ситуации и, признаюсь, в тот момент приходили мысли об искусственном освобождении от такой жизни, но долг перед мамой, которая бы осталась с моей младшей сестрой без моей материальной помощи, останавливал меня. Скрашивали мою жизнь короткие посещения мужа в каникулы. Он после демобилизации из Армии учился в институте в Москве.
     Как-то, в середине марта поздно вечером в калитку дома, где я жила, постучали. Вышел хозяин узнать, в чём дело. У калитки стоял мальчик лет 13-ти, он по просьбе своего отца пришел за мной, сказал, что отцу «плохо». Я очень удивилась этой просьбе - в городе врачи не посещали больных на дому, этим занимались фельдшера. Его отца я знала, он был осенью на приеме с небольшим повышением АД. Но долг врача оказать помощь, если его об этом просят. Я вместе с мальчиком зашла в больницу, взяла чемодан «неотложной помощи» и мы пошли. Идти было очень тяжело, непрерывно валил мокрый снег, в котором вязли ноги, да и чемодан был тяжелым. Шли более часа, их дом был на самой окраине города. Пришли. Мой пациент лежал на лежанке около печи спиной ко мне и даже не повернулся, когда я поздоровалась. Я спросила, что его беспокоит сейчас, на что он мне ответил, что его ничего не беспокоит. Я предложила его осмотреть, раз уж пришла, но он отказался, так и не повернувшись ко мне. Возникла его жена: - Что ты пристала к мужу? Давай, вали отсюда. Да, такая ситуация была у меня впервые. - Иди, иди, - продолжала женщина, подталкивая меня к двери, - а то спущу на тебя собаку. - Но я не найду обратной дороги, темно и снег валит...- Иди вдоль озера, считай проруби, от нашей твоя будет девятая, - сказала она, пожалев, как будто, меня. Было начало 3-го часа ночи, непроглядная тьма, снег залеплял глаза, чемодан я не несла, а волочила, расстояния между прорубями были от 500 до 800 метров, в зависимости от расположения улиц. Приближаясь к 4-й по счёту проруби, услышала сзади какие-то звуки, сопенье, вроде бы кто-то шел за мной. Остановилась, прислушалась, нет, ничего не слышно, наверное, это у меня в голове от усталости. Пошла дальше, уже прислушиваясь - а вдруг это волки идут, ведь здесь окраина и лес рядом. Как раз в эту зиму волки приходили в город часто, т.к. зима была ранняя, очень холодная и снежная, съедали зазевавшихся собак, кошек, напали на ночного сторожа у магазина и ранили его, но к счастью подоспел житель-охотник и одного волка убил, а другие убежали. Я волков в городе встречала, правда издали, когда ночью ходила звонить на почту, но их зеленые светящиеся глаза запомнила на всю жизнь. Прошла ещё одну прорубь, слышу уже более громкое сопенье и, вроде бы, бормотанье. Ускорила, как могла шаги, но меня кто-то догонял.
     У 5-й проруби на меня навалился кто-то и, дыша перегаром, подталкивал к проруби со словами: "Давай, сионистка, не упирайся, сейчас очистим русскую землю от тебя". Когда моя правая нога оказалась в ледяной воде, а валенок свалился и остался в проруби, у меня появилась воля к жизни - толкнула ногой провожатого, скинула другой валенок, на ходу освободилась от телогрейки, бросила чемодан и помчалась, но проруби продолжала считать. На уровне девятой поползла на четвереньках к своей улице наверх и с криком - Дядя Вася, открывай скорей, - добежала до дома. Очнулась утром в 11 часов на русской печи, укрытая полушубком дяди Васи, в носках его жены и с сильной головной болью. Жена хозяина мне рассказала, что я как вошла во двор, так сразу и потеряла сознание, что они растирали мне ноги и руки спиртом, что дядя Вася влил мне в рот полстакана самогонки, и они уложили меня на печь. Утром, как рассвело, пошли в хлев и увидели на заборе висящие, на заборе пустой чемодан от лекарств и мою телогрейку, а один валенок валялся во дворе. Всё было подстроено, но кем? Какая была цель у нападавшего? Убить? Напугать? Ответа не было. Жаловаться некому. Помимо пережитого страха, я была наказана и «рублем» - выплачивала стоимость чемодана «неотложной помощи», точнее, его содержимого, и один прогул, т.к. в этот день на работу идти не могла. После этого эпизода у меня стало повышаться кровяное давление, что ещё более утяжелило течение беременности и отразилось на родах.
     Через 2 недели был ещё один эпизод, ударивший меня «по карману». Придя в поликлинику на свой прием, в свой кабинет не попала, там что-то ремонтировали, а я даже не проверила, о чём позже очень сожалела. Приём пришлось вести в кабинете окулиста. На краю стола стояла большая коробка с оптическими стёклами, раскрытая. Я попросила мед. сестру, которая привела меня в кабинет, убрать эту коробку, но она отказалась, сказав, что она мне не помешает. Веду приём. Один из пациентов, как только вошел в кабинет, сразу стал требовать больничный лист. Как я писала ранее, колхозникам больничные листы не выдавались, они не имели паспортов, паспорта были только у рабочих. Этот работал на МТС. Осматривать себя не дал, удалось измерить температуру тела и АД, отклонений от нормы не было. - У меня нет оснований для дачи больничного листа, тем более что и осматривать вы себя не даете, - сказала я. - Ах, так, ну погоди! - и с этими словами сдернул пеленку со стола вместе с коробкой линз. Пока я подбирала с пола оставшиеся целыми стёкла, пациент исчез. Доказать, что это не я разбила набор, было невозможно, в кабинете я была в этот день без мед. сестры. Зав. поликлиникой считал, что я специально, с вредительской целью, испортила набор линз, чтобы окулист не мог работать и оказывать помощь русским людям. Оплачивала набор более пяти месяцев - вычитали из зарплаты, но к этому времени острой нужды в деньгах уже не было - папа вернулся и приступил сразу к работе. Как и первый случай, этот был подстроен, на почте знали, что я регулярно посылала в Москву деньги.
     С 1-го апреля я была из поликлиники уволена, а 4–го апреля арестованные профессора были реабилитированы. Хочу описать этот день, самый большой праздник в нашей семье и семьях других реабилитированных, оставшихся в живых. В 6 часов утра ко мне прибежал хозяин с криком - Иди скорей к нам, слушай радио. Передавали сообщение о закрытии « дела врачей», об их невиновности и полной реабилитации, о том, что они выпущены из мест заключения. Перечислялись фамилии реабилитированных, но фамилии отца не было. Ждала известий из Москвы, но шло время, а известия не было. Я была в отчаянии, считала, что отца уже нет в живых. Зная его строптивый характер, представляла себе, как он оказывает там, в тюрьме, сопротивление насилию и как его убивают. После работы поспешила на почту. - Не пишут тебе, никому ты не нужна, со злобной ухмылкой сказала мне почтовый работник. Вернулась в слезах домой, через час принесли телеграмму от папы «Вернулся из командировки, здоров, целую. Папа». Телеграмма-молния была отправлена из Москвы 13,5 часов назад! В Торопце её приняли в 6 часов утра, но почему бы ещё не помучить эту «приезжую»!
     Через несколько дней после объявленной реабилитации врачей мне предложили возобновить работу в поликлинике, но я отказалась, видеть никого не хотела, работала только в ФАШе. Я распрощалась с этим гостеприимным городком, не доработав положенных 3-х лет, дезертировала, как позже было указано в характеристике на меня.
     Вообще, надо сказать, что "торопецкий" период работы, был самым тяжёлым и мрачным во всей моей сознательной жизни. Вспоминая его, каждый раз, у меня возникают ассоциации с непогожим днём и низкие, чёрные тучи плывут по небу, цепляясь за крыши скособоченных, обшарпанных домишек и, казалось этому не будет конца. Антисемитская пропаганда, которая велась последние годы, практически, всеми печатными изданиями, сделала своё гнусное дело. Торопчане, главным образом из числа местного начальства, с самого начала относились ко мне с неприязненной настороженностью, а когда узнали, что мой отец арестован, они от радости потирали руки, а когда вышло постановление МВД СССР о полной реабилитации всех арестованных "по делу врачей", радости на их лицах не запечатлелось. Наоборот, распускались слухи о том, что евреи, откупившись большими деньгами, выкрутились. И, с другой стороны, я никогда не забуду доброту простых людей, таких, как дядя Вася. Именно они помогли мне выстоять в трудные дни моей жизни. Низкий им поклон за это.
     С сентября 1954 года начала работать в поликлинике в Москве. Мой участок только застраивался домами в 10 этажей, вызовы, как правило, были не ниже 7-го этажа, лифты ещё не работали, а вызовов бывало до 14-ти в день и приём больных либо до обхода, либо после. Однажды, уже после обхода по домам, вела приём. Неожиданно получила приказ от старшей сестры поликлиники прервать приём и пойти к больному на дом на моём участке, ему «плохо с сердцем». Я пыталась отказаться, предложила вызвать «неотложную помощь», ведь раньше, чем через полчаса я к нему не попаду (в те годы транспорт ещё по этой улице не ходил), но ст. сестра уже несла мне чемодан. Этот чемодан был намного компактнее и легче того, что я таскала в Торопце. Я пошла. Вызов был на 10-й этаж. Дверь мне открыл мужчина лет 35-ти, небритый, в рваной грязной майке и трусах, от него несло спиртным. - Где больной? - спросила я. - Я больной, - ответил мужчина и пошел в комнату, а я за ним. - На что жалуетесь, что болит? - Всё болит, - ответил он. - Как часто вы выпиваете и какое количество? - А тебе что за дело, давай, обследуй меня! После осмотра, не найдя никакой патологии кроме похмелья, стала собираться уходить. - А где больничный лист? - У вас заболевания нет, вы трудоспособны, - с этими словами пошла к двери. - Ах, ты, бл..ь такая, не поумнела ещё, забыла про подписку о неразглашении и полоснул меня по плечу чем-то острым, вытолкал за дверь и захлопнул её за мной. По руке, платью текла кровь, обильно, т.к. АД у меня почти всегда было повышенным, особенно когда я уставала.
     Звонила и стучала в ниже лежащие квартиры, никто не отзывался. Добралась до поликлиники, хирург наложил 3 скобки на порез, сделанный, скорее всего бритвой. Приём продолжать была не в состоянии. Я думала, что с отъездом из Торопца ужасы закончились, оказалось, что нет. Но об имевшем место избиении в Торопце не знал никто, ни родители, ни муж. Что же выдумал этот тип, видимо, работник «Органов». Думала, думала, перебирала в уме всё, что было со мной в последние 2 года (с этим пациентом я встретилась в августе 1955 года) и сделала такое предположение - у меня после побоев долго болела правая половина лица, часто боль усиливалась и сопровождалась повышением температуры. Зимой 1955 года температура повысилась до 40 градусов, боль в лице была невыносимой, и папа повёз меня на консультацию к своему фронтовому товарищу в челюстно-лицевой госпиталь. Процесс консультации я не помнила, т.к. всегда очень плохо переносила высокую температуру. Через пару часов после осмотра я была уже на операции, делал её сам профессор, под местной анестезией, больно было до потери сознания, операция длилась около 2-х часов. Как я узнала позже, у меня на рентгенограмме выявили старый перелом верхней челюсти справа, а причиной болей была нагноившаяся гематома верхней челюсти, распространившаяся на твёрдое нёбо. Тогда мне стала понятна причина выпадавших зубов с верхней челюсти справа, а я думала, что причина была в очень плохом питании во время беременности. Пару дней спустя пришел на обход профессор с большой свитой, стал меня расспрашивать, как я получила этот перелом, почему сразу не обратилась к стоматологу и т. п. Говорить мне было ещё трудно, но я сказала, что меня ударила лошадь, рентгена в этом городке не было, стоматолога-врача также, помогал людям фельдшер. - Вам попалась очень добрая лошадь, а ведь могла и полчерепа снести. Значит, он что-то понял, а потом обсуждал это со своей свитой. Оттуда, из госпиталя могла прийти информация о, якобы, нарушенном слове. Когда-то была присказка, дословно её не помню - «госбезопасность сидит высоко, видит далеко и руки у неё длинные». Что касается старшей сестры поликлиники, которая отправила меня без основания на тот вызов, то через 30 лет я узнала, что она была сексотом.
    
     Вот, я изложила на бумагу, как могла, рассказ о небольшом отрезке моей жизни. Не знаю, будет ли это кому-нибудь интересно. Мне как-то одна знакомая сказала, что мои страдания я перенесла из-за отца. Нет! Нет! И ещё раз нет!. Мой отец был достойным человеком, во всех отношениях: известным учёным, прекрасным, заботливым отцом, и сколько нам достанет сил, мы будем помнить о нём, как о рыцаре без страха и упрёка. Мои страдания были порождены той сталинской эпохой "мрачного средневековья", когда "человек человеку был друг, товарищ и брат"… и, даже ещё волчее.



   



    
___Реклама___