Элла Грайфер
Элла Грайфер

Элла Грайфер

Христианство и антисемитизм

А евреи по небу серым облачком реют,

Их могил не отыщешь, кусая губу.

Ведь евреи мудрее, ведь евреи хитрее,

Ближе к Богу пролезли в дымовую трубу.

А. Городницкий

...Спорами насчет сочетаемости и взаимосвязанности этих двух понятий можно наполнить не только что тома, а прямо-таки изрядную библиотеку. (Во избежание бесплодных дискуссий о значении, прямо скажем, неудачного термина «антисемитизм», условимся называть так любую юдофобию, в чем бы оная ни выражалась и откуда бы ни проистекала.) Совершенно справедливое утверждение, что антисемитизм выдумали не христиане, в нашем споре – аргумент несерьезный. Платонизма христиане, как известно, тоже не выдумали, а попробуйте-ка представить без него христианскую догматику.

Антисемитизм без христианства – безусловно, возможен. А вот возможно ли христианство без антисемитизма, и если да, то какое именно? Как те, кто утверждает, что по сути христианство без антисемитизма немыслимо, так и те, кто утверждает, что по сути оно с ним несовместимо, хорошо поступили бы, прежде оговорив, что именно они считают «сутью». Как всякая живая религия, бывало христианство на протяжении своей истории очень разным.

I. От Иисуса до Павла.

Христианство начинается с Христа, т.е. с Иисуса из Назарета. Что это был за человек – мы уже никогда не узнаем. Все четыре евангелия – не биографии, а катехизисы. Не личность описывают они, а веру создавшей их общины, и видно, что в различных общинах вера, по крайней мере, полностью не совпадала. Понятно, что такой Иисус, каким описывают его первые три, т.н. «синоптических» евангелия, никоим образом антисемитом быть не мог. Не только (и не столько!) потому, что сам был евреем, но прежде всего потому, что все его учение, вся проповедь, слова и дела несовместимы с человеконенавистничеством, с дискриминацией по какому бы то ни было принципу. (Евангелие от Иоанна, где образ Иисуса уже совсем другой, разберем немного позднее.)

Но дело-то все в том, что, как отмечают многие библеисты, зафиксированная синоптиками проповедь Иисуса... не является религиозной. Не по причине полной посюсторонности (этим еврея не удивишь), а по причине полного отсутствия каких-либо рамок, иерархии, отличий своего от чужого. Организационная структура общины, если верить Матфею, вполне среднефарисейская (Мф.18), но от вступающих не требуют соблюдения каких-либо формальных правил, бытовой обрядности, без всяких условий принимаются те, кто отошел от веры отцов, а единомыслие, приверженность общей символике и даже формальная принадлежность к общине для спасения необходимыми не являются (см. Мф.25,31-46).

В современном ему иудаизме Иисус отрицает только и именно то, что делает его религией (храм, обряд, формальную дисциплину), безусловно принимая и развивая все остальное. Слово его обращено, если можно так выразиться, не ко всем, а к каждому: Не ссылайся на авторитеты, не прячься за традицию, не ешь глазами начальство – будь то светское или духовное – свои решения ты должен принимать только сам. Никто не в состоянии ни лишить тебя этого права, ни освободить от этой обязанности. Принадлежность к коллективу (национальному, социальному, семейному) – всегда вторична, и ею дозволено пожертвовать во имя свободы личного выбора.

Именно такая позиция делает сегодня Иисуса из Назарета близким и дорогим множеству людей, к христианству относящихся, мягко скажем, прохладно.

Но не забудьте, что вся эта причудливая религиозность, которую многие христианские теологи правильно определяют как «конец религии», возникла на основе уверенности в близости конца света. Иисус синоптиков считал себя Мессией, т.е. тем, кто завершает историю, кто стоит на пересечении ее с метаисторическим «грядущим миром».

Ученики Иисуса, как и последователи всех прочих претендентов на мессианское звание, именно этого ждали от своего учителя. С надеждой ждали. Ибо имевшийся в наличности мир их никак не устраивал, и желательно было бы его разрушить до основанья, а затем... ну, в общем, сами понимаете. Справедливости ради, отметим, что разрушать его предлагал Иисус не насильственной революцией, а созданием своеобразной контркультуры, но понятно, что кого мир устраивает - того в мессианскую общину не тянет, а кого тянет – заведомо подрывной элемент, а подрывных не любит начальство. Еврейское в том числе.

Иисус не совсем ошибался: его мир, общество, в котором он был рожден и воспитан, действительно подходили к концу. Страна стояла не пороге гражданской войны, столкновение иудейской и эллинской культуры провоцировало релятивизацию всех систем ценностей. В такой ситуации человеку, зачастую, действительно уже негде искать опоры и встречи с Богом, кроме как в собственном сердце, и только лицемерием может быть ссылка на авторитеты, которые принимались вчера всерьез. «Персонализм» Иисуса как нельзя лучше соответствует реальности, в которой существуют его слушатели, часто и не по своей даже воле, но выпавшие изо всех связок и парадигм.

Пророчество Иисуса, в принципе, сбывается, и... обрекает созданную им доктрину на скорое и верное исчезновение. Потому что ментальность ее – эсхатология. Место ее - в обществе, которое умирает. А в том обществе, которое нарождается, ей места нет.

Это новое общество нуждается в религии нормальной и полноценной, с иерархической структурой, с символами, запретами, приметами, отличающими своих от чужих. Процесс строительства этого нового, послехрамового иудаизма начинается в Явне и завершается созданием талмуда. Среднестатистический иудей в учении Иисуса ответа на текущие вопросы уже не находил. Зато эллин...

II. От Павла до Иоанна

В отличии от евреев, уже прошедших нижнюю точку синусоиды, римская империя со своей греческой культурой продолжала неуклонно катиться вниз. Как и в наши дни, поиски цели и смысла жизни велись прежде всего в сфере религиозной, путем импорта самых различных представлений и верований. На этом «рынке идей» не без успеха подвизался в т. ч. и иудаизм, но, разумеется, адаптированный, очищенный от национально-специфических черт вариант Павла Тарсийского был куда более конкурентоспособным. Ко двору пришлась и эсхатологичность учения Иисуса, ощущение, что живем в «последние времена», и непосредственно вытекающая из нее терпимость, личностность, пренебрежение организационными рамками, открывавшие путь мультикультурализму. Иудейские теологи, упрекающие Павла в пренебрежении и даже враждебности к «закону», упускают из виду, что «беззаконное» существование он не мыслил длительным, со дня на день ожидая Второго Пришествия своего Мессии.

Сменив гражданство, новая религия стала быстро менять и культурный облик. Судя по «Посланию к Коринфянам», Павел предпринимал немало усилий, чтобы не допустить превращения молитвенных собраний в экстатические радения (1Кор.14). Во всяком случае, раннее христианство в эллинской среде быстро стало одним из многих уже существовавших к тому времени мистериальных культов с посвящениями и таинствами. Некоторое время их еще продолжали рассматривать как иудейскую секту, но это уже было ошибкой: отношения с евреями складывались не лучшим образом, на что были вполне объективные причины.

Куда обиднее, чем отвержение и казнь Мессии, было неуважительное отношение к общинам Павла. Из талмуда известно, что даже прозелитов, которые «обрезывались и соблюдали закон», иной раз не стеснялись поддеть (талмудический автор, правда, на их стороне), а уж необрезанных-то даже иудеохристиане не всегда за родню держали – о прочих и говорить не приходится. Евреи ведь в тот момент были на подъеме, в разгаре формирования новой общности, когда наипервейшая забота – своего отличить от чужого. Тем более, во времена гонений еврейским общинам вовсе не улыбалось, свою шею за еретиков подставлять.

Но главным яблоком раздора была борьба за неофитов, которых обе группировки, как и все прочие (например, митраизм) вербовали из одного контингента. Этому контингенту христиане были, конечно, изначально понятнее, роднее и ближе, но... выступая от имени Бога Авраама, Исаака и Иакова, ссылаясь на тору, они обязаны были внятно объяснить, по какому праву толкуют тексты, не ими писаные, и объявляют себя потомками чужих предков.

Из этой ситуации вполне закономерно вырастает теория замещения (Substitutionstheorie): утверждение, что евреи, в силу непризнания Мессии, народом Божьим быть перестали, а христиане, в силу признания оного, являются законными наследниками Священной Истории. Без этой самой теории проповедь первохристианства попросту повисала в пустоте. А следовательно, если Иисус и его окружение антисемитами быть никак не могли, то общины Павла никак не могли не быть ими. Самого Павла такое развитие, кстати сказать, тревожило. В «Послании к Римлянам» целых три главы (Рим. 9-11) посвящены усилиям его предотвратить, а дипломатичный Лука изо всех сил старается его замазать, но... ничего не поделаешь – есть логика вещей.

Надо, однако, помнить, что антисемитизм этот на современный походил очень мало. Во-первых, не было в нем еще колоритного элемента надругательства над беззащитными – противники находились примерно в одной весовой категории, и евреи, со своей стороны, в долгу не оставались, чему немало свидетельств в талмуде. В ответ на рассказы о непорочном зачатье звучит недвусмысленное: «Байстрюк!» (Санг.65б), повествования о чудесах квитируются обвинениями в колдовстве (напр. Тос.Шабб XI 15), выдвигается, в противовес евангельской, собственная версия суда и казни (напр.Тос.Санг. Х 11). Есть даже парочка совершенно анахронических и неправдоподобных гипотез о причинах превращения Иисуса в отступника. (напр. Санг.107б). Интересно, кстати, отметить, что вся эта ожесточенная полемика ведется только и исключительно вокруг рассказов христиан об Иисусе, о нем же самом, его учении и жизни из первых рук талмуд не знает ничего.

А во-вторых, синоптики еще в полной мере сохраняли открытость Иисуса, его «антирелигиозное» презрение к разделению людей и навешиванию ярлыков. Еврей был заблуждающимся, противником, даже преступником – но недочеловеком он не был, и право его на существование не подвергалось сомнению – это пришло позднее.

III. От Иоанна до Константина.

Евангелие от Иоанна от синоптических евангелий отличается очень резко. Интуитивно ясно, что мировоззрение автора (т.е его общины) было иным, чем у предшественников. Именно то, за что Иисуса любили последователи и не любило начальство - мессианизм, обещание преобразования мира - из его образа ИСЧЕЗЛО БЕЗ СЛЕДА. Не то чтобы Иоанн во Второе Пришествие вовсе не верил. Забегая вперед, можно сказать, что вера эта в христианстве (как, впрочем, и иудейский мессианизм) сохранилась, и в трудную минуту всегда всплывала на поверхность: например, в Апокалипсисе, написанном во времена гонений и явно другим Иоанном – не евангелистом. Но мессианские движения, как в иудаизме, так и в христианстве, возникали всегда в моменты переломные, кризисные, и относилось к ним начальство, за редким исключением, именно так, как отнеслись первосвященники иудейские к Иисусу из Назарета

Евангелист же Иоанн, хотя в Пришествие это самое, возможно, верит, его уже не ждет. Иисус синоптиков начинает свою проповедь известием, что «Приблизилось Царство Небесное», а Иоанновский Иисус объясняет Пилату, что Царство его – «не от мира сего», т.е. не на уровне ощутимой реальности.

У синоптиков – все впереди: Сегодняшние страдания человечества завершатся завтра новым небом и новой землей («Малые апокалипсисы»), у Матфея даже набросан в общих чертах уголовно-процессуальный кодекс будущего Страшного Суда (Мф.25,31-46). По мнению же Иоанна Суд уже совершился – путем разделения человечества на уверовавших и неуверовавших: первые чудесным, хоть и невидимым образом уже спасены, а для прочих перемен не предвидится. (Ин.3,14-21)... Сравните со Страшным Судом по Матфею, на котором для оправдания даже имя Иисуса знать не обязательно...

Община Иоанна пускает корни, стремится обустроиться здесь, на земле. А значит – не обойтись без границ, без разделения на своих и чужих. В «первосвященнической молитве» Иоанновский Иисус не за «мир» просит, а только за своих учеников и их последователей (Ин.17,1-12). Не поощряется и разнообразие, которым так дорожил Павел: Понимать Иисуса и его миссию отныне дозволяется только и исключительно в духе эллинистической мистерии (Ин.6,51,58), библейский мессианизм объявлен вне закона, а членство в синагогальной общине несовместимо с пребыванием в общине Иоанновской (Ин.9).

Очевидно, это тот самый этап развития, который евреи начали в Явне: реструктурализация, создание новой иерархии, собственной системы ценностей. Исчез эсхатологизм, а с ним и исходная «антирелигиозность» Иисусова учения. В такое христианство Христос древнейшей общины вписаться уже не мог. Но кто же тогда такой Иоанновский Иисус, и за что его уважают?

Прежде всего, за то, что внерациональной, надсознательной силой подчиняет и привлекает к себе людей. В какой-то мере это заметно и у синоптиков, но у Иоанна подчеркнуто куда сильнее – взять хотя бы сцену ареста: от одного его слова вся вооруженная стража мешками на землю валится! Кроме того, в отличии от синоптиков, Иисус Иоанна – не раввин, а мистагог. Привлеченным и уверовавшим выдается не новая галаха, а набор магических обрядов, посредством которых они достигают того, что обещали своим участникам все эллинистические мистерии: внутреннего совершенства и личного бессмертия.

Но еще более значительно отличается функция Иисуса как Спасителя – его место в общей картине мира.

Мир Библии – сотворен Богом, который может все и всем распоряжается самолично: от движения солнца и организации землетрясений до спасения гибнущего от жажды мальчишки, по семейным обстоятельствам изгнанного папой в пустыню. Наводить порядок в несовершенном, но все же дорогом ему мире Богу помогают люди, которым он время от времени дает различные поручения: кого царем назначит, кого пророком, а кого даже и Мессией – ну, соответственно, в момент, на который запланировано сотворение нового неба и новой земли.

Мир эллинизма – вечен и бесконечен, населен некоторым количеством божеств разной степени божественности. Насчет сколько их и какие главнее – существует полный плюрализм, но интеллигенция предпочитает схему Плотина: Самый Главный Бог обладает всей полнотой бытия и потому самодостаточен, замкнут на себя, к нашему миру отношения не имеет, недостижим и непостижим.

По нисходящей сложная небесная иерархия доходит от него до Недобога-Демиурга, который и сотворил наш несовершенный и несамодостаточный материальный мир. Как, почему и из чего сотворил и в каких с ним остался отношениях – опять же идей великое множество. Во всяком случае, ясно, что материальный мир вреден и плох, и уничтожение его – дело благое. Когда же оно, наконец, состоится, праведники (не те, кто исполнял галаху, старую или новую, не те, кто врагов любил, а своих – и подавно, а те, кто этот неправильный мир ненавидел и всячески старался отдалиться, освободиться от него!) будут существовать в мире правильном, т.е. нематериальном, а грешники – то ли вовсе не будут, то ли откомандируются в ад, который, правда, тоже нематериальный, но очень неуютный.

Вот в этой-то точке и совершен был перескок из мира Библии в мир Плотина. Ведь создание «нового неба и новой земли» тоже связано было с уничтожением прежних, а то лучшее, что предполагалось создать взамен, в эллинистическом сознании автоматически ассоциировалось с нематериальностью, ибо материя извечно трактовалась как источник зла и греха. Так библейский Мессия – смертный человек, возведенный Богом в сверхчеловеческое достоинство – подменен был извечным Логосом-Демиургом, творцом и будущим спасителем-ликвидатором материального мира. Он отправился в тяжелую и опасную командировку воплощения, дабы разыскать в этом мире «своих» - достойных потусторонней вечной жизни.

Результаты сравнения этих двух схем невозможно выразить в терминах лучше/хуже. Просто они различны, и каждая – сама по себе. В церкви восторжествовала, по понятным причинам, вера общины Иоанна, недаром прозванного «Богословом».

Иоанновский Иисус библейским Мессией быть перестал и об этой ошибке молодости вспоминает весьма неохотно. Хотя автор в принципе «иудеев» не жалует, однако наиболее прочувствованные проклятья адресованы не всем им без разбору, а группе вполне определенной и недвусмысленно оговоренной в самом тексте. В шестой, к примеру, главе по стенке размазывается именно та публика, которая после умножения хлебов кинулась искать скрывшегося Иисуса, ибо убедилась, что он и есть «тот пророк, которому должно прийти в мир». Также как знаменитое определение «дьяволовы дети» в главе восьмой дается не каким-нибудь, а вот именно «уверовавшим в него иудеям», т.е. иудеохристианам. Они – хуже вовсе неверующих, ибо веруют не так как надо.

Если бы евреи Иисуса приняли, у синоптиков бы претензий к ним никаких не осталось. А вот Иоанна такой поворот, наоборот, совсем бы не устроил. По его мнению - у Бога так от начала и задумано было: старый народ выбраковать и новым заменить (Ин.2, 23-25; 26,37-39).

В результате окончательного размежевания возникает ситуация, многократно отраженная в мировой мифологии как столкновение «двойников» (терминология Р. Жирара).

Конфликт между членами одной семьи (чаще всего братьями, нередко – близнецами), претендующими на то, что нельзя поделить. Такими конфликтами битком набита самая мифологическая книга Библии: Берешит (Бытие): Каин и Авель, Исмаил и Исаак, Исав и Иаков, Лия и Рахиль, Иосиф и его братья... Ни благосклонность Бога, принимающего или не принимающего жертву, ни наследование Завета, ни любовь мужа, ни старшинство в семье (первородство) дележке принципиально не поддаются.

Библия, правда, в отличии от прочей мировой мифологии, настаивает на компромиссе: не наследующие сыновья получают свое отдельное «жизненное пространство», нелюбимая жена рожает больше детей, Иосиф в конце концов примиряется с раскаявшимися братьями, а Каин, укокошивший-таки Авеля, основывает непрочную цивилизацию, оканчивающуюся потопом. Но в большинстве мифов народов мира такие сюжеты кончаются схваткой и гибелью одного из соперников. Победитель становится основателем рода, племени, города или культуры.

Иудаизм и христианство оказались в роли именно таких «братьев-врагов»: оба претендовали на монопольное право толкования Библии и наследие Завета. Существование одного невозможно было, не подрывая основ, объяснить в рамках жизненной философии другого. Иудаизм, в конце концов, окопался за бруствером чисто национальной религии, а христианство – ширилось и крепло.

IV. От Константина до новых народов.

Почему Константин выбрал в союзники именно христиан, а не, например, митраистов, сказать не берусь. Может, мамашино влияние... Во всяком случае, выбирал он – из сильных, ибо слабые союзники императорам не нужны. Среди нынешней христианской левой хорошим тоном считается видеть в этом переломном моменте что-то вроде «грехопадения» церкви: поступилась, мол принципами ради безопасности, богатства и власти, связалась с этим безнравственным угнетателем... На мой взгляд, однако, все было не так просто.

За императором-то стояла империя – уж какая ни есть, а родина всем этим людям. И положение ее было в тот момент – хуже губернаторского. Развал, разброд и шатание, отсутствие какой-бы то ни было цели и смысла, т.е. полный пофигизм... а соседи учтивостью не отличались... Принимая предложенный императором союз, брала на себя церковь немалую долю ответственности за судьбы общества, за спасение страны. И с задачей своей справилась, надо сказать, блестяще.

Восточная часть империи воспряла духом и простояла еще несколько веков. На место западной, правда, пришли другие, новые народы, но и они через христианство приняли и усвоили культуру древности (взять хоть то же римское право!). Однако... бесплатных пирожных не бывает.

Если прежде членство в церкви было вопросом веры или, как минимум, привычки, то принадлежность к госрелигии, как известно – вопрос лояльности. Каждение перед статуей императора свидетельствовало не столь о вере в его божественность, сколь о самоидентификации с представляемым им государством. На этом уровне замена язычества христианством от широких масс особых перемен не потребовала: кто ни поп – тот и батька. Зато в церкви вторжение этих самых масс перемены вызвало весьма ощутимые.

Иерархическая структура ее была до Константина чисто функциональной: разделение труда между единомышленниками во имя достижения общей цели. Госрелигия же обязывает к четкому разграничению «пасомых» и «пастырей», чему причина вовсе не властолюбие господствующих (как утверждают нередко в наши дни), а напротив – нужды подвластных, которым головной боли, обыкновенно, хватает и без теологии.

Вы б им - чего-нибудь попроще бы: Вот так-то и так-то, мол, а вот что не так – значит, ложь. С аргументами и фактами пусть уж посвященные разбираются, определяют единственно верную генеральную линию – за то им, тунеядцам, и жалование идет. Традиционная свобода дискуссии вплоть до мордобоя была устранена постановлениями созываемых императорами соборов ( хотя на них мордобой и продолжали практиковать – по инерции). Несогласные откалывались и оформлялись в отдельные национальные церкви. За несколько веков никейско-константинопольский вариант христианства фактически совпал по ареалу распространения с территорией Византийской империи. Язычество никто защищать не стал, от еретиков отгородились границами, единственной тенью мрака в светлом царстве оказались... ну конечно, евреи.

Поскольку в Византии любое антихристианство (и даже антиникейство) расценивается автоматически как антигосударственность, лояльность еврея, хочет он того или нет, не может не быть условной: не хозяин он в этом доме и даже не раб (ибо и раб – какой ни есть, а тоже домочадец!).

Сколько бы он на этом месте ни прожил, он – временный жилец. Сколь бы ни был государству выгоден (и, соответственно, сколь бы хорошо ни оплачивался) его труд, он остается наемным работником, и контракт может быть в любой момент расторгнут, по инициативе любой из сторон. И даже решение раввинов об обязанности евреев участвовать в войне на стороне страны проживания, по существу, ничего не меняло: они уже давным-давно во всех армиях мира успешно наемниками служили, но наемник, как известно, не пастырь...

Евреи объединяются вокруг идеи, опровергающей, отрицающей идеологические основы государства и общества. Пусть даже отрицание это остается на уровне чисто теоретическом, пусть и миссионерство они уже прекратили, но между собой-то книги свои читать продолжают и пишут новые. И детей своих по-прежнему учат, что госидеология – заблуждение и грех.

Причем, самое-то обидное, что претензии их на (как минимум) причастность к корням и основам этой самой идеологии опровергнуть по-прежнему нелегко. Да не на уровне академической дискуссии, а даже на уровне простого народного суеверия: судя по диатрибам Иоанна Златоуста, не брезговала его паства и в синагогу иной раз заглянуть, и благословения у еврея попросить для нового дома: по древнему-то оно, может, и покрепче будет...

Назрела необходимость объяснить глубинную и неслучайную связь неправильного еврея с правильной верой, и объяснение было найдено в виде знаменитой теологии «богоубийства». Нынешние энтузиасты иудеохристианского диалога видят в ней только и исключительно клевету и проклятье... Но так ли это на самом деле?

V. Кто такой бог, и зачем его убивают.

Первое, что можно, по зрелом размышлении, сказать о сем ужасном злодеянии: технически оно неисполнимо. Бывают, конечно, разборки между богами, но смертным-то, по логике вещей, с божеством не справиться... И тем не менее, сюжет этот легко прослеживается в мифологии всех времен и народов.

Дело в том, что сверхъестественность божества в соответствующих мифах пребывает до поры скрытой и обнаруживается только после... а вернее сказать, в результате убийства. Речь идет о всем известной мифологеме жертвоприношения.

Прежде всего, в ней наличествует некое зло: то ли грех, то ли катастрофа... впрочем, мифам свойственно любую катастрофу трактовать как следствие греха. Имеется также некто, либо обвиняемый в совершении греха и порождении зла (тогда его надо убить в наказание), либо тот, чью жизнь свыше требуют как выкуп за жизнь рода-племени, а иной раз кто-то и сам готов на самопожертвование... тут возможны варианты, но неизменным остается одно: убиенный не гибнет. Напротив, он преображается: из зловредного становится полезным и добрым, из смертного, каким был (или, по крайней мере, казался) в начале превращается в могущественное божество.

Постепенно, в ходе исторического развития, человеческие жертвоприношения сменялись жертвоприношениями животных, но даже бессловесная тварь, на которую условно возлагались все грехи и несчастья, в результате убиения сплошь и рядом приобретала в народном сознании черты существа сверхъестественного. Достаточно вспомнить все зверо- и птицеподобные божества Египта. В древней Греции, где приносили в жертву коз и коней, мифы полны кентавров, козлоногих сатиров и коз-драконниц. Сибирские шаманы, возносясь в трансе на небеса, наносили там визит вежливости двум полудамамам-полуоленихам. В России до конца 19 века практиковалось, среди прочих святочных гаданий, вопрошение туши традиционно зарезанного поросенка. Рассказывали, что, осерчав, туша эта может на гадальщицу наброситься и голову оторвать (С. Максимов «Нечистая, неведомая и крестная сила»).

Так что богоубийство в подобных случаях (а только в них, повторяю, оно и мыслимо) – есть, по сути, не что иное как задействование божественности божества.

...И что же, собственно, у них там, в Иерусалиме, тогда произошло? Инакомыслящего не по делу казнили? Ну, если это «еврейской виной» считать, то получится у нас как в той песенке: «Кругом одни евреи». Афиняне что со своим Сократом вытворили? А Жанну д’Арк за что бургундцы ведьмой ославили? А Гуса император не сжег? А с Сервьеттом что сделал Кальвин? Ну так давайте уже, давайте хором скажем Кайафе: «Ты неправ, Федя!», - да и пойдем по своим делам? ...Э-э, нет! Не так все просто.

...Представьте себе на минуточку, что в момент подготовки распятья во дворце Кайафы раскрывается зелотский заговор с целью захвата власти, и уже им не до Иисуса. Воспользовавшись этим, раскаявшийся Иуда, вместо того, чтобы вешаться, на тридцать серебреников подкупает стражу, и... Подумать страшно! Эдак ведь миру и без спасения недолго остаться! Кто ж тогда, спрашивается, все грехи с нас снимет да на себя возьмет?.. От божества неубитого проку мало.

...Так в самом ли деле был Кайафа так уж неправ?..

В некоторых мифах община или представляющий ее жрец сознательно берут на себя ответственность за убийство и даже похваляются им как выражением высшей справедливости. В других - жертва сама объясняет широкой публике, что ликвидация ее есть космическая необходимость. В третьих (например, медвежья церемония айнов) убийцы оправдываются, заверяют хором: «Не мы убили тебя!».

Христианство времен евангельских склоняется явственно ко второму варианту. Интересно, что именно наиболее антисемитский Иоанн больше всех настаивает на том, что гибель Иисуса была предопределена, что от начала он знал об этом и мог бы избежать ее, но не захотел, дабы как должно исполнить свою миссию. У синоптиков Иисус тоже заранее знает, кто предатель, но у Иоанна он прямо-таки благословляет его на предательство.

Богоубийственный мотив, напротив, ближе к варианту третьему: «Не мы убили тебя!». Деяние отрицательное и даже преступное должно быть совершено ради благих его результатов, но преступление пусть совершают другие, а результатами пользоваться будем мы. Следуя той же логике, русские крестьяне (согласно цитированной выше книге С. Максимова) без зазрения совести прибегали к помощи колдунов, будучи при этом уверены, что колдовство – смертный грех и колдуну на том свете за него вечно маяться.

Да колдун-то он – что?.. Много ли он может – колдун-то? Ну, вызовет грозу или, на худой конец, градобитие, ну порчу нашлет или, наоборот тому, снимет... А вот ежели, скажем, отрицательный еврей одумается и грех на душу не возьмет, то и положительному Иисусу взять на себя грех мира никоим образом не удастся. Надо, значит, чтоб непременно взял! Потому как, ежели ему в аду не гореть – то и нам вовеки не видать рая!

...Различные культуры и религии человечества пути к спасению предлагают разные. Не то чтобы в каждой религии только один-единственный был, но в каждой все же прослеживается свой, основной, магистральный. Иудаизм к спасению идет через историю, или, если угодно, политику – общее дело народа, и потому так важен в нем «закон» - общепринятая модель поведения.

Раннее христианство, подобно всем античным мистериям – путь внутреннего преображения, гибель «ветхого» и рождение «нового» человека, достойного избежать смерти и обрести «жизнь вечную». Об этом много и хорошо написано в посланиях ап. Павла. Пройдя личное посвящение, становится человек иным: очищенным и приобщенным к мирообразующей, высшей силе. На этом фоне мифологема «смерти и воскресения» становится описанием личного опыта преображения при совершении таинств, и путь его – индивидуалистичен и психологичен.

Однако, после Константина на долгие века в христианстве одерживает верх другая концепция, которую можно назвать «коммерческой», «технической» или, например, «разделением труда». Я, рядовой христианин, спасения достигаю тем, что для политических решений есть у меня император, ему же и налоги плачу; для обрядовых постановлений – церковная иерархия, ее же распоряжения исполняю; психологический путь христианского постижения монахи за меня практикуют, того ради и на монастыри жертвую.

Из этой концепции с полной логичностью вытекает и представление об Иисусе, что за меня помер, пред оного же иконой лоб разбиваю; и об еврее, что за меня же его же и убил, и нет ему за то во веки веков прощения (а я не виноват!). Это путь – магии, понятный и привычный любому язычнику. Владея определенными приемами – подчинить и в своих интересах использовать сверхъестественную силу. Новому идолу поклонялись по старым правилам.

Так вот возникли и обосновались в сознании христиан две весьма несхожих концепции «жертвы Христовой». В одной из них евреи были, хоть и нехорошими, но людьми, которые уже просто по факту признания своего проигрыша и замыкания в национальные рамки давным-давно опасность представлять перестали, но сохранялась она разве что в головах немногих наиболее образованных монастырских монахов. Зато в другой – перешли евреи в измерение иное, мифологическое, в разряд необходимых элементов, на которых держится мир. Именно это представление – основа антисемитизма в том виде, в каком он сохранился до наших дней.

  

(окончание следует)

  
___Реклама___