Гавриил ГЛИКМАН
ШОСТАКОВИЧ,
КАКИМ Я ЕГО ЗНАЛ

    Особенно часто я встречался с Дмитрием Дмитриевичем в 60-е годы... После болезни (у меня был сердечный приступ) я часто, особенно зимой, отдыхал под Ленинградом в Комарово, в Доме творчества композиторов. Там часто жил и работал Дмитрий Дмитриевич. Он говорил мне обычно: “Гавриил Давыдович, когда надумаете ехать в Комарово, пришлите мне, пожалуйста, депешу (он любил слово “депеша”). Я сразу приеду, и мы будем вместе.
    В Комарово зимой была какая-то особенная атмосфера. Тишина после шумного суматошного Ленинграда, сосновый воздух, перемешанный с холодной сыростью близкого моря, порой снегопады и морозы. Повседневная жизнь уходила совсем далеко. Все располагало к размышлениям и работе. Мне казалось, что на Дмитрия Дмитриевича эта обстановка действовала очень благоприятно. Глаза у него делались светлее, и даже тембр голоса менялся.
    Мы много гуляли с Дмитрием Дмитриевичем и обычно беседовали. Он себя чувствовал тогда уже не очень хорошо, ходил с палкой. Здоровье надорвалось! Нетвердо ступая по снегу, часто останавливаясь, он любил рассказывать.
    - Гавриил Давыдович, хотите я вам расскажу историю гимна Советского Союза? (Должен оговориться, что существует несколько версий этой забавной истории).
    Дмитрий Дмитриевич тогда рассказал мне так:
    - Нам заказали (Александрову, мне, Хачатуряну и еще нескольким молодым) сочинить музыку для текста гимна Советского Союза. Слова были Михалкова и поэта Эль-Регистана. Работали мы, работали и потом вдруг, по приказанию товарища Сталина, было объявлено, что пойдет старая музыка Александрова к гимну коммунистической партии Советского Союза. Нам было приказано явиться на прием к Сталину и прослушать, как все это будет звучать. Когда мы собрались, появился Сталин в сопровождении своей свиты и прозвучала хорошо знакомая музыка Александрова - “Гимн партии”, с новыми словами. Потом Сталин обратился к нам: “Хотелось бы услышать ваше мнение. Товарищ Шостакович, выскажите свое мнение”. Я, конечно, сказал, что это очень хорошо, прекрасно звучит, что музыка гимна войдет в столетия, в поколения и т.д. и т.п. Сталин был вроде доволен моими словами и обратился к Хачатуряну: “Прошу, товарищ Хачатурян, высказать ваше компетентное мнение”. Хачатурян встал и сказал: “Мне очень нравится эта музыка и мне нравятся слова, это прекрасное произведение, но я бы хотел предложить, чтобы был введен женский хор”. Когда он это произнес, мрачные глаза товарища Сталина еще потемнели, налились страшной злобой, он закричал: “Не надо женщин, не надо женщин!”, повернулся, хлопнул дверью и вышел. Все замерли в ужасе. Тихонько собрали свои портфели и удалились. Говорят, что бедный Хачатурян долгое время не мог спокойно спать, боясь, что за ним приедет карета “черный ворон”. Но, к счастью, пронесло!
    Дмитрий Дмитриевич любил рассказывать о своих встречах с разными людьми. Вспоминал, как однажды подошел к нему художник Н. Акимов с назойливым предложением (он очень не любил назойливые предложения): “Дмитрий Дмитриевич, я вот хочу поставить “Евгения Онегина” в театре у себя. Декорации, примерно, такие (он стал делать беглые наброски на листе бумаги) - здесь будет Евгений Онегин, тут Ленский, здесь Татьяна, а здесь - Ольга. Музыка будет ваша”. Он передо мной бойко раскидывал все эти планы, а я говорю:
    - Николай Павлович, все это очень хорошо, но ведь уже есть музыка Чайковского.
    Дмитрий Дмитриевич очень уважал великого русского композитора, музыканта и человека. Кстати, хорошо он относился и к Николаю Павловичу Акимову.
    Помню, в 60-х годах я сделал рисунок Дмитрия Дмитриевича в профиль. Мне захотелось, чтобы он подписал мне фотографию этого рисунка. После концерта в Малом зале я подошел к нему. Он подписал с удовольствием и сказал:
    - Вы знаете, Гавриил Давыдович, а все-таки в вашем портрете есть что-то общее с ранними портретами Акимова.
    Действительно, в какой-то степени я в своей работе шел от акимовской трактовки его характера. У Акимова, кстати, очень хороший портрет. Акимов рисовал Шостаковича в 30-е годы и передал прелесть и очарование молодого Дмитрия Дмитриевича с чертами женственности и, вместе с тем, в портрете большая динамика.
    Дмитрий Дмитриевич понимал очень хорошо искусство. У него был очень острый глаз.
    Иногда мы спорили. Помню, однажды Дмитрий Дмитриевич стал громко восторгаться стихотворением Евтушенко “Бабий Яр”, декламировал мне отрывки из него: “В авоське огурцы, картошка...” все это он изображал. Я не разделял его восторгов по поводу этого поэта и его стихов и не мог смолчать:
    - Дмитрий Дмитриевич, простите, но я бы никогда в жизни не писал музыку на эти стихи. Ваш талант...
    Он запальчиво перебил меня:
    - Это прекрасные стихи!
    Я тоже не остался в долгу и высказал дерзкую мысль:
    - Лучше бы вы написали на латинский текст, или на древнееврейский - это было бы интереснее.
    Он не обижался, но и не соглашался со мной. Мне кажется, моя твердая позиция его раздражала, но он это тщательно скрывал, переводя разговор на другую тему.
    Помню февраль, метельную погоду. Поздним вечером, когда ветер стих, мы вышли погулять перед сном. Дмитрий Дмитриевич был очень нервен, покашливал, мало говорил. Все наши обычные прогулочные дорожки занесло, и мы вышли на шоссе, по которому ехали машины и автобусы, тревожно гудя. Мы шли по обочине молча. Дойдя до скамейки, Дмитрий Дмитриевич неожиданно, словно устав, сел:
    - Давайте отдохнем.
    - Да, да, все это прекрасно, но может быть лучше, лучше...
    Это был характерный для Дмитрия Дмитриевича ответ. Именно так, в большинстве случаев, он оценивал музыку своих учеников и современников. Думаю, что он имел, по-видимому, грандиозные масштабы прекрасного. Он и о себе так говорил в конце жизни:
    - Вы знаете, Гавриил Давыдович, я совершенно исписался.
    Хотя в это время создавал такие шедевры, как Четырнадцатую и Пятнадцатую симфонию.
    Однажды в том же Комарово Дмитрий Дмитриевич написал вокальное произведение - речитатив на слова из популярного просоветского юмористического журнала “Крокодил”. Текст этот показался ему смешным (может, он и на самом деле был смешон!). Он пригласил меня в свой коттедж:
    - Гавриил Давыдович, я хочу вам кое-что показать.
    Так мне выпала честь однажды первому услышать его новый опус. Он сел за рояль и сам пропел (пел он, кстати говоря, не очень хорошо, но удивительно точно и выразительно) речитатив и спросил у меня:
    - Гавриил Давыдович, как вы считаете?!
    Я не знал, что сказать, он привык к похвалам и восторгам, а его новое произведение показалось мне странным. Но я не мог сказать ему неправду, тем более с глазу на глаз, и ответил, что думал:
    - Дмитрий Дмитриевич, дорогой друг, вы знаете, мне кажется, что слова, которые вы взяли из журнала “Крокодил”, совсем не смешны. Вы помните рассказ Кафки, где специальные инструменты царапают кожу человеческую, а чтобы кровь не проходила наружу, жертву покрывают толстым слоем войлока, и кровь впитывается в этот войлок. Кожа страшно расцарапана и изрезана, а крови нет. Мне кажется, что слова, которые вы взяли, трагически жестоки, а не смешны, будто они нацарапаны на чьем-то теле... Может, даже на вашем теле.
    Дмитрий Дмитриевич на меня посмотрел, глаза у него похолодели. Он как-то по-своему улыбнулся и ничего мне не ответил. А я потом так жалел о своей откровенности. Ведь я мог ошибаться, а он был так раним.
    Вернувшись в очередной раз из больницы, Дмитрий Дмитриевич приехал в Комарово. Была прекрасная золотая осень, без дождей и ветров. Природа замерла, затихла в ожидании зимы. Мы совершали после обеда долгие прогулки. Рано темнело. Вечерами мы часто слушали музыку. Стоило только включить приемник, как сразу в большую полутемную комнату врывалась музыка Шостаковича. Его тогда очень много исполняли во всем мире. Но Дмитрий Дмитриевич обычно напряженно слушал свою музыку, нервничал, если что-то было не так, или наоборот - было прекрасно, поэтому приемник приходилось переводить на другую станцию или вообще выключать, и мы сидели в тишине, которая прерывалась лишь гудками электричек.
    Однажды после того, как мы случайно услышали по радио его вокальный цикл “Из еврейской народной поэзии”, он сказал:
    - Знаете, Гавриил Давыдович, когда я был в больнице в Москве со своим недугом как раз после написания моих еврейских песен, одна старая большевичка, член партии с 1906 года, не помню ее имени, обратилась ко мне: “Товарищ Шостакович, я слышала ваши еврейские песни, но они ничего общего не имеют с еврейством. У вас нет ни одного еврейского мотива!” Я, конечно, ей ответил: “Да, да... все правильно, правильно...”
    Он помолчал, думая о чем-то своем, так и не закончив свой рассказ. С ним это бывало часто - будто он вдруг уходил куда-то весь, исчезал... Я подумал, что как ни странно, в словах старой большевички был смысл. Как-то в послевоенные годы в газетном киоске в Комарово Дмитрий Дмитриевич нашел поэтический сборник переводов из еврейского фольклора и увлекся им (кстати, А. Ахматова, которая высоко ценила музыку Д. Шостаковича, очень сетовала на несовершенство этих переводов). Вскоре он написал вокальный цикл (в сопровождении трио) “Из еврейской народной поэзии”, который имел большой успех. Дмитрий Дмитриевич отошел от узкого понимания еврейства, о котором говорила старая большевичка. Он взял лишь национальную музыкальную канву. И своей музыкой, которую целиком придумал - романсами, напевами, песнями, вознес героев цикла на пьедестал человечности, на шекспировскую высоту. Библейские имена Авраам, Ревекка, Исаак звучат так же гордо, как Александр, Ричард, Альфред... Я это понял сразу, когда послушал цикл. И в противовес художнику А. Каплану, который под впечатлением музыки Шостаковича написал прекрасные сцены из жизни еврейских местечек прошлого века, я в своем полотне “Плач по умершему младенцу” пытался на основе национального колорита дать вневременные образы человечности и страдания. К этой идее привела меня музыка Шостаковича.
    Но скоро все-таки наступила настоящая ленинградская осень. Был октябрь, Дмитрий Дмитриевич со своей женой Ириной Антоновной, с которой всегда отдыхал, и я возвращались после ужина. Было холодно и неуютно среди голых, темных сосен, на дорожках, иссеченных осенним дождем. Неожиданно Дмитрий Дмитриевич сказал:
    - Гавриил Давыдович, покажите, пожалуйста, диапозитивы ваших картин.
    Я обрадовался, потому что всегда очень ценил его внимание и интерес к моему творчеству (помню, первый раз увидев мою живопись, он воскликнул: “А я думал, вы пейзажи пишете! А у вас гражданственность - люблю гражданственность!”). В тот вечер мы втроем отправились ко мне. Я жил тогда в довольно просторной комнате на втором этаже в деревянном доме. Я подвесил на стену большую простыню, наладил свои два аппарата с диапозитивами и начал показ. Дмитрий Дмитриевич очень активно все воспринимал. Я показывал портреты Блока, Ахматовой, Мандельштама, Пастернака, Достоевского, показывал замученных и расстрелянных узников концлагерей, потом снова портреты - Тухачевского, Стравинского, Прокофьева, библейские сюжеты.
    Потом я показал диапозитив своей новой картины “Выносят парашу”, на которой изобразил двух узников в тюремных одеждах с номерами на спинах, выносящих тюремную парашу. В одном из заключенных, который был показан со спины, легко угадывался Шостакович. Помню, это произвело на Дмитрия Дмитриевича сильное впечатление. Он долго смотрел на картину, а потом сказал медленно, с расстановкой (обычно он говорил скороговоркой):
    - Гавриил Давыдович - это мой портрет, самый подлинный портрет. Смотри, Ириша, как Гавриил Давыдович меня изобразил.
    Правда, Ириша была довольно равнодушна и только поддакивала. Показ окончился. Дмитрий Дмитриевич со мной распрощался и сказал:
    - Гавриил Дывыдович, я вас очень прошу сделать фотографию этого портрета и прислать мне в Москву.
    Его просьбу я выполнил. Прошло некоторое время, наверное полгода, и как-то на Невском я встретил любимого ученика Дмитрия Дмитриевича, композитора Бориса Тищенко, который сказал мне:
    - Вы знаете, когда я был у Дмитрия Дмитриевича, он достал из своего письменного стола фотографию вашей картины “Выносят парашу” и сказал: “Это - самое подлинное, самое верное мое изображение”.
    Кстати, любопытная деталь. В Доме композитора, в Комарово, я часто по просьбе тамошних обитателей показывал диапозитивы моих картин. (Один талантливый кинооператор из “Ленфильма” сделал мне к тому времени больше 600 диапозитивов, которые я показывал, сопровождая показ моими объяснениями). Меня удивляло (а втайне даже восхищало), что один молодой композитор, женатый на сестре известного шахматиста, пунктуально являлся на все мои показы. Впрочем, все стало ясно после того, как Дмитрий Дмитриевич доверительно мне сказал:
    - Будьте с ним очень осторожны. Он связан с органами.
    Тут я понял свою наивную доверчивость.
    Дмитрий Дмитриевич очень просто и своеобразно ощущал юмор. Иногда это выражалось открыто, а иногда трудно было понять, шутит он или говорит всерьез. Впрочем, эпизод, о котором я хочу рассказать, может вовсе и не стоит воспринимать юмористически. На этот раз в глазах этого загадочного человека я не сумел прочесть его истинных мыслей. Мы стояли у дверей его прекрасного коттеджа, куда я проводил Дмитрия Дмитриевича после долгой послеобеденной прогулки. Был сочный ароматный воздух. Ветер со скрипом гнул тонкие стволы сосен, то и дело загоняя еще жаркое солнце в тучи. Все краски, цвета вокруг нас, лицо Дмитрия Дмитриевича каждое мгновение менялись от этой игры света и тени. Уже простившись, у ступенек он вдруг остановился, полуобернулся ко мне и спросил:
    - Гавриил Давыдович, скажите, как вы думаете, поставят мне памятник такой, как Горькому? В центре Москвы?
    Я посмотрел на него с удивлением, стараясь понять, шутит он или нет. Но он продолжал в том же тоне:
    - Знаете, как Горькому - могут соорудить?!
    Глаза его были, как всегда, серьезны, тонкие губы сжаты - ну, что ему ответить? Загадочна человеческая душа. И я, больше не размышляя, поймав его интонацию, в тон ему ответил:
    - Вы знаете, Дмитрий Дмитриевич, дай Вам Бог, конечно, прожить еще долгие годы, но могут, могут поставить. Выберут место, постараются, может быть, поближе к Вашему дому, где Вы жили, или где Вы выступали, или где Союз композиторов, объявят конкурс среди архитекторов и скульпторов и изобразят Вас в романтической позе, с посохом в руках, в развевающемся пальто. Что ж, поставят, все может быть!
    Дмитрий Дмитриевич ничего не ответил. Слегка улыбнулся, но глаза его как-то померкли, видно, он опять подумал о смерти и, махнув рукой на прощанье, скрылся в дверях.

    
     Журнал Мишпоха № 5 (5) 1999 год
    
    
        
___Реклама___