Balan13
Виктор Балан

ПОТЕРЯ

(рассказ)

         Вчера был сороковой день смерти Романа. Лиза устроила поминки, новый еврейский обычай. Пришли почти все, кто бывал у них и с кем он встречался не дома. Многих я впервые повидал на похоронах. Говорили, что в эмиграции никто не видел столько провожающих в последний путь. А сколько друзей Романа осталось в Союзе? Сколько их в Израиле, скольких он сам оплакал.
         Таких людей, как Роман, я не встречал. Есть где-то, но я не знаю. С годами, к старости, становился Роман добрее, мудрее, даже красивее, больше появилось у него друзей.
         Жаль, что он не написал воспоминаний о своих военных годах. В 1941 году ему исполнилось 17 лет. 22 июня в Киеве должен был открыться стадион, тогда - имени Хрущева, после оттепели - Центральный. Роман любил футбол, играл и, ясное дело, должен бьл пойти на первый матч. Война отменила спортивный праздник. Всю войну Роман хранил билет со штампом - 22 июня 1941г.
         Многое он перенес - работу в шахтах Донбасса, военное училище, бои, короткий плен, госпитали. Я с ним познакомился после войны, мы вместе работали, я - нормиовщиком в стоительном управлении, он - начальником планового отдела. Я принес ему на утверждение свои выкладки. Роман встретил меня, юнца, серьезно, сухо, но говорил так, что я подумал - очевидно, он меня знает, неужели я забыл, что мы встречались где-то? Хорошо помню впечатление от Романа. Я почувствовал, что познакомился с незаурядным человеком. Был он высок, худощав, на щеке - шрам от ранения. Хотя одевался Роман тогда в военные обноски, в нем не было военной косточки , говорил он мягко, без командирских интонаций.
         Роман просмотрел бумаги, нашел одну-две ошибки. Словом, деловая встреча, не более. Но слова его, сказанные мельком, я запомнил навсегда: «Каждая цифра, которую ты пишешь, для рабочего одна. Это его зарплата, по существу - его жизнь, жизнь его семьи. Ты должен учитывать все - и возраст рабочего, и далеко ли ему до работы, и погоду. Наша работа трудная - и план, и цифры, и живые люди. Не смейся - работа наша творческая».
         Возможно, после этой встречи я решил остаться экономистом.
         Мне очень нравилась его манера разговаривать - выразительная, четкая, с прямым взглядом. Я старался ему подражать, но, очевидно, остался сухарем.
         Не скоро мы познакомились семьями. Нас с женой Роман пригласил на свое 50-летие. По работе я знал его уже неплохо. Видел, что он не только отличный специалист, но и умелый дипломат, получались у него и решения конфликтов, и налаживание контактов. Был он, как все масштабные люди, упрям, да и я, говорят друзья, неуступчив. Так мы и остались на всю жизнь в неравных отношениях, он мне - ты, я ему ему - вы, хоть с годами я сделал неплохую карьеру - стал начальником экономического отдела НИИ строительства, был речеписцем по своей специальности для председателя горсовета, а Роман остался производственником.
         Юбилей был как юбилей. По тем временам - шикарный и многолюдный. Человек на 50. Но открылся мне Роман в тот вечер новыми гранями - он пел, танцевал, даже читал свои стихи. Но главное было не в этом, а составе гостей - от начальника главка до бригадира монтажников, от актера до приятелей по рыбалке и футболу, фронтовые друзья и родственники, евреи и татары. Нельзя сказать, что все гости нашли общий язык, но что Роман для всех был хорошим другом - это ясно. Я тоже считал себя близким ему человеком, но этот калейдоскоп лиц меня удивил. Я даже сказал ему: «Не знал я, что вы рыбак, и театрал, и поэт. Кто же вы на самом деле?» Он ответил: «Мне все интересно. Больше всего люблю жизнь». Я не унимался: «Невозможно одинаково любить и футбол, и литературу, что же вам ближе? Конечно, литература, конечно, русская» - был ответ.
         После этого вечера мы стали бывать друг у друга, но не потому, что подружились больше, а оттого, что наши жены нашли общий язык. Зимой обедали то у нас, то у них, или у друзей, летом ходили на пляж, и круглый год - прогулки по сказочным киевским паркам. Обычно - жены впереди, обсуждают важные вопросы, мы - за ними, ведем пустые разговоры - о социализме и капитализме, о Толстом и Гете, о России и Израиле.
         Спорили отчаянно. Чаще всего из-за моего плохого характера. Роман не заводился по-пустому, многое оправдывал, что меня возмущало. Его главное возражение на мои доводы было - надо выслушать другую сторону. Находил он объяснение и имперской политике России и Союза, и большевистской революции, и даже успехам Гитлера. Как раз в последнем я с ним согласился. Победившая Антанта до нитки ограбила Германию, евреи же в целом сохранили свои капиталы. Отсюда - полная поддежка средним немцем Гитлера, его лозунга о реванше и кровавый антисемитизм. Помогли бы союзники Германии встать из руин, как это сделали в 1945 году, не было бы 2-й мировой войны. Находил он объяснение и государственному советскому антисемитизму. Тут мы спорили больше всего. «Представляешь,-говорил он, что было бы, если бы наши умники вытеснили коренных и в науке, и в правительстве, и в промышленности? Народный антисемитизм был бы несказанный». «Он и так есть» - отвечал я. «По моим друзьям я этого не вижу». В чем-то я был согласен с Романом. В глубине души. Но продолжал спорить. Сейчас, когда я живу в Америке, многое узнал, о многом думал, но причин бед нашего народа я не нашел. В старые годы все казалось более ясным.
         Роман был добродушным, снисходительным человеком. Одно вызывало у него возмущение - яростное разоблачение сталинизма. К этим борцам, например, Евтушенко, он относился откровенно плохо.
         О Сталине мы с ним спорили больше всего. Эта тема для меня очень личная, почти болезненная. Моя вспыльчивость и, возможнo, плохой характер вызваны многолетним интеллектуальным и просто одиночеством. Еще в 15-16 лет я понял, что такое сталинизм и советский режим. В эвакуации, подростком, я работал на строительстве военного завода учетчиком. Почти все рабочие были заключенные. Я до сих пор не могу быть спокойным, когда вспоминаю этот нечеловеческий, хуже каторжного труд, голодных, изможденных каменщиков, замерзшие трупы на строительной площадке. Это был сталинизм. А за зоной гремела слава Сталину. Контраст был слишком велик. И ни с одним человеком я не мог поговорить об этом очень важном, очень трудном деле, ни тогда, ни много лет спустя. Только в марте 53-го я коротко сказал маме: «Да хватит тебе плакать». И снова замолчал до 1956 года. И после ХХ съезда не мог высказать всего, что думаю.
         И Роман меня не понимал. Он воевал, был артиллеристом, старшим лейтенантом. В войну вступил в партию. Взаимное непомание ставило перед нами какую-то преграду. Годы, когда формируется человек, были трудными и для него, и для меня. Мы оба видели смерть, но он видел героическую смерть свободных людей, а я - позорную, жалкую, неоплаканную смерть рабов, которые и на людей были мало похожи. Несвободный человек - только наполовину человек.
         Лишь в последние годы, в эпоху перестройки, особенно здесь, в Бруклине ( эмигрировали мы почти одновременно, вслед за детьми) я начал рассказывать Роману, что видел, что пережил. Он слушал меня внимательно и, как обычно, возражал.
         «Это не Сталин виноват, виноваты мы. Он воплотил то, что хотели мы сами. Это мы были нетерпимы, верили в несбыточное, думали, что кто не с нами, тот против нас. И Маркс, и Ленин хотели человечеству добра. И можно ли осудить тех, кто хочет добра? А ты это делаешь. А почему ты не судишь своего отца, приехавшего в Советский Союз из Румынии строить социализм, отсидевшего при Ежове и погибшего под Харьковом? Твой отец, я знал его друзей, был кристально честный человек. И член партии. Кто знает, возможно, твой отец и участвовал в раскулачивании, а я, если бы поступил на юридический факультет, до войны я хотел стать юристом, попал бы в военную прокуратуру, а не в противотанковую артиллерию. Сейчас отчаянным ненавистником Сталина быть очень легко, к тебе это не относится. А думал ли Евтушенко, что к гробу Сталина людей вело глубокое личное горе? Заметил ли ты, что у Высоцкого нет ни одного антисталинского мотива? Вот у кого голос народа, а не у Евтушенко, Юза Алешковского, Фазиля Искандера».
         -Так что, вы считаете, что со сталинизмом не следует бороться, разоблачать?
         -Бороться с ним нечего, его нет. А разоблачать - нужно начать с себя. Пусть каждый борется со своими пороками. А если хотите вспомнить невинно замученных, пойдите лучше в церковь или в синагогу, закажите молитву, другого способа почтить память жертв того времени я не знаю.
         ...После поминок я проводил жену домой и вышел на бордвок. Досчатый настил, обычно гулкий от стука каблуков был тих и пуст. Слышался шум океана, влажный ветер освежил меня. Я вспомнил киевский воздух на Владимирской горке , совсем другой, сухой, мягкий, и подумал, что со смертью Романа ушла какая-то часть меня самого. Мы с ним почти ни в чем не сходились, очень мы разные. Но он был какой-то другой ипостасью меня самого, моих сомнений, колебаний.
         Я не считал, что мы близкие друзья, слишком поздно мы сошлись. Главное чувство мое сейчас - я снова одинок, как в молодые годы.
         Мысленно я еще долго буду с ним разговаривать



___Реклама___